— Эх! — Здоровяк взмахнул лопатообразной ладонью. Понурился под дружный смех викингов.
— Хродгейр! — донесся громкий голос воина, стоявшего на страже за пределами освещенного круга — об осторожности не забывали даже не из-за близости датчан, а просто потому, что пренебрегающий возможной опасностью — наполовину стал добычей.
— Слушаю! — откликнулся скальд.
— К тебе идет Лосси Точильный Камень!
Хродгейр, Сигурд и Вратко переглянулись. Вот оно. Дождались. И неизвестно, с какими требованиями пожаловал вождь датчан. Может быть, конечно, просто поговорить о погоде, о везении и невезении, а может…
— Я рад видеть Лосси Точильного Камня у моего костра! — громко проговорил Черный Скальд.
— Хорошо, если так, — сварливо проговорил датский викинг, вступая в круг света.
Вратко получил возможность рассмотреть вольного хевдинга поближе. На борту «Жрущего ветер» он казался маленьким и коренастым, лохматым и взъерошенным. Вблизи Лосси походил на гриб-боровик. Малорослый — пожалуй, пониже Вратко, но крепко сбитый — мускулы груди и плеч натягивали вороненую кольчугу. Волосы он пригладил, и каштановая с проседью грива ниспадала до середины спины, а борода, похожая на круглую лопату, которой хозяйки вытягивают хлеб из печи, непослушно топорщилась. Над редкими усами торчал курносый нос, сизоватый и с прожилками, выдающими сильную тягу к браге и пиву, а маленькие глаза прятались между кустистыми бровями и набрякшими синевой мешками. На плече Лосси лежал топор на длинной рукояти. Топор на загляденье — длинное прямое лезвие, оковка топорища, граненый шип на обухе.
— Поздорову тебе, Лосси, — вежливо приветствовал его Черный Скальд.
— И тебе доброго здравия, Хродгейр.
Датчанин едва заметно поклонился, выказывая почтение хозяину — ведь у костра норвежцев он гость.
— Не хочешь ли отведать нашего скромного ужина? — продолжал Хродгейр.
— Благодарю. Я верю, что старый Сигурд мастерством не уступает Андхримниру.[29] Но мои люди готовят пищу. Я надеюсь поужинать с ними, как подобает вождю.
— Трудно возразить, — кивнул скальд. — Я знаю, Лосси-датчанин всегда поступает по справедливости.
— Стараюсь, — с ноткой довольства в голосе ответил Точильный Камень. — И я очень люблю, когда и другие поступают по справедливости, по закону, по правде.
— И здесь мне трудно возразить. Слова истинного вождя, водителя сотен.
— Значат ли твои слова, что ты тоже намерен поступать по справедливости?
— Конечно! Мне даже обидно слышать твои слова. Когда я поступал иначе?
— Сегодня.
— Лосси. — Скальд нахмурился. — Неужели ты хочешь обидеть меня или, мне боязно даже предположить это, оскорбить?
— Я не хочу никого оскорблять, — повел плечами датчанин. — Я не желаю изъясняться намеками. Я привык говорить прямо. Так же, как и разрубать топором вражьи шлемы. Сегодня, когда победа была уже в наших руках, ты прочел заклинание. Наши весла сломались. Мы проиграли. «Слейпнир» занял место, по праву принадлежащее «Жрущему ветер». Мы лишились шести весел из двадцати. Чем я должен заменить весла? Почему мои люди мокрые и злые, а твои довольные и сухие? Где здесь справедливость, о которой ты толковал, Хродгейр Черный Скальд?
Договорив, Лосси стукнул рукоятью топора оземь, обвел слушающих его викингов суровым взглядом, в котором читался праведный гнев и возмущение.
— Ты обвинил меня в колдовстве, Лосси-датчанин, — растягивая слова, медленно произнес Хродгейр. — Это очень серьезное обвинение. Оно требует доказательств.
— Я готов подтверждать. И настаиваю…
— Ты готов привести доказательства?
— Да.
— Какие же?
Точильный Камень задумался. Он кусал ус, переминался с ноги на ногу.
— Говори скорее, Лосси! — настаивал Хродгейр. — Не заставляй нас ждать — мои люди хотят пива!
Скальд держался с нагловатой уверенностью. Датчанин, хоть и верил в свою правоту, затруднялся привести веские доводы. Вратко смотрел ему в лицо и видел, как убеждение в глазах викинга сменяется растерянностью, а потом и удивлением. Взгляд Точильного Камня метнулся поверх головы Хродгейра, и тут уж его глаза начали вылезать из орбит.
Новгородец оглянулся и обмер.
На краю освещенного костром круга стояла высоченная, худая старуха. Точь-в-точь как описывал кормщик. Морщинистое лицо цвета старого пергамента. Заострившийся подбородок. Нос, торчащий подобно вороньему клюву. Седые, спутанные патлы космами спадали на плечи и лоб. Глаза, спрятанные глубоко в глазницах, горели, словно два уголька. Очертания костлявого тела смутно угадывались под изодранным, казалось состоящим из одних клочков и лохмотьев, балахона. Наверное, когда-то это была рубаха, но теперь иначе, чем балахоном, ее не назвал бы никто.
Древняя, как сама земля, старуха молча стояла и буравила собравшихся у огня мужчин недобрым взглядом. Будто хотела сказать: «Зачем это вы приперлись в мой фьорд? Кто звал вас? Зачем шумите, нарушаете мой покой?»
Викинги, увидев ее, застывали, теряли веселость. Их лица становились суровыми и скорбными. Так люди держатся на похоронах близкого родственника или любимого вождя.
Гуннар пробурчал что-то себе под нос — скорее всего, наговор от сглаза или, того хуже, от колдовства — и схватился за висевший на шее амулет — маленький молот Тора. Да, уж если кто и защитит северянина от недоброго глаза, так только бог-громовержец, победитель великанов.
— Поздорову тебе, почтенная, — первым пришел в себя Хродгейр. Он говорил твердо, хотя и с видимым усилием.
Хозяйка фьорда молчала.
— Прошу простить нас, что нарушили твой покой, — вел дальше предводитель норвежцев. — Хрофт свидетель, я хотел передать тебе немного еды и питья, но меня убедили, что здесь нет никого живого. — Он сверкнул глазами в сторону Гуннара, который едва заметно развел руками.
— Никого живого… — вдруг проговорила старуха высоким дребезжащим голосом. — Нигде нет никого живого! Все живые — мертвы, а все мертвые — живы! Волк рвется с цепи! Быстро строится Нагльфар! Выросла омела![30]
От звуков ее голоса, от непонятных слов, от грозной уверенности, звеневшей, словно вечевой колокол, Вратко поежился. Холод побежал между лопатками. Он смотрел на бывалых, опытных в битве, повидавших жизнь воинов. Хирдманы Хродгейра, открыв рты, внимали древней вещунье. В глазах их плескался суеверный ужас.
— Вы — вольные люди, искатели славы и добычи! — продолжала старуха. — Вы вечно в пути, вечно спешите за удачей. Гонитесь, гонитесь за ней, а получаете в награду только смерть и разочарование… И никогда, до скончания веков не прекратит вас гнать по жизни зависть и жадность, гордость и спесь! Здесь, в этом фьорде, тоже когда-то жил такой. Выходил в море отсюда и сюда возвращался зимовать. — Прорицательница вытянула вперед руку с длинными, закручивающимися ногтями. — Однажды он услышал о земле, наполненной золотом и самоцветами, как наши берега камнями. Он решил достичь ее во что бы то ни стало. Слушайте, викинги, о хевдинге Ингольве, которого завистники прозвали Жадным Хевдингом!
Речь старухи полилась, словно волна жара из очага, когда присаживаешься рядом с ним в морозный день. Ее слова проникали в сердце каждого, кто их слышал, и превращались в образы.
Вратко словно воочию увидел перед собой серые волны северного моря, низкое небо, придавленное к земле тяжелыми, комковатыми тучами, и упрямо рвущийся к неведомой земле корабль…
Корпус дреки содрогался, жалобно поскрипывая всякий раз, когда очередная волна догоняла его и ударяла под просмоленный зад. Будто просил роздыху. Но пестрое полотнище паруса жадно ловило стылый ветер, шкоты натянулись струнами лиры сказителя и звенели в такт ударам волн.
— Скоро ли? — Белобрысый крепыш в куртке из дубленой кожи хмуро почесал толстую ляжку. — Уже шесть ден парни без земли.
Тот, к кому он обращался, молчал. Обняв штевень, он глядел на волны, на недосяжную линию окоема, не прикрываясь от оседающих на бороде и одежде соленых капель.
— Знал бы, харчей поболе запас бы… — продолжал тянуть светловолосый, не переставая почесываться.
— Асварда ко мне, — рявкнул, спрыгивая с носовой площадки, вождь. — И живо, трепло!
Он был широк в плечах и налит силой, как бочонок добрым пивом, и не раз на потеху съехавшимся на тинг подлезал под коня и, покраснев лицом, приподнимал. Шуток вождь не понимал и шутить не любил, зато требовал, чтобы его приказы исполнялись без проволочек и в точности. Правая рука предводителя, белоголовый Гейрмунд, отлично это знал.
Асварда, не мешкая, вытащили из-под закрывавшей палубу парусины и, поддерживая под локти, чтоб не поехал носом по палубе, привели к резной волчьей голове.
Взгляд вождя давил, впечатывал в доски палубы, но высокий, тонкий в кости Асвард («муж женовидный», сказал бы скальд) этого, казалось, не замечал.
— Что тебе опять от меня нужно, Ингольв-хевдинг? Я все сказал честно.
— Ты говорил, до острова шесть дней пути под парусом.
— Это так. А разве шестой день уже прошел? — Худое подвижное лицо с тонкими губами выражало полнейшее презрение к столпившимся вокруг могучим воинам.
— Он на исходе.
— Я предупреждал тебя, хевдинг, клад не дастся в руки тому, кто не жаждет его заполучить…
— Я не жажду? — Голос Ингольва взмыл над грохотом волн и пением снастей. — Да я жажду его так, как не жаждал ни одной жены! Больше жизни и воинских побед! Во имя Нифльхеля,[31] как же надоело копить медяк к медяку, впроголодь держать дружину…
— Земля! — Звонкий выкрик дозорного, Раги Подкидыша, проторчавшего на верхушке мачты уже полдня, заставил всех встрепенуться и повернуть головы в указанном иззябшей рукой направлении.
Там, за чередой серо-зеленых, маслянисто поблескивающих волн, виднелась тонехонькая темная полоска. Суша.
— Ну, что я говорил? — самодовольно улыбнулся Асвард, буравя хевдинга холодным взглядом неподвижных бесцветных глаз.
Однако его уже никто не слушал.
— Парус убрать! Весла на воду!
Двенадцать пар славных ясеневых весел ударили разом, дружно вспенив скользкую спину поля китов. Дреки заскрипел протяжно, по-стариковски, разворачиваясь влево по ходу. Выровнялся и помчался, послушный слаженным движениям викингов, к проступавшей все яснее и яснее незнакомой земле.
Только Гейрмунд на выдохе бросил через плечо своему соседу, угрюмому, одноглазому Энунду:
— И это говорил самый удачливый хевдинг от Лебяжьего острова до Ягодного Мыса. Не будет добра от этого похода…
Энунд, всегда молчаливо соглашающийся со старым другом, и в этот раз кивнул невесело и потер бороду о правое плечо.
Штевень корабля со скрипом врезался в черный песок побережья. Воины, заранее натянувшие кольчуги, снимали щиты с бортов, разбирали мечи — мало ли чем могла встретить незнакомая земля на краю света?
Ингольв, как и подобает вождю, первым спрыгнул на песчаный пляж. Зорко оглядел сквозь прорези шлема жалкий кустарник, нагромождения камней и вздымающиеся ввысь горы со следами потеков лавы на крутых склонах.
Рядом неловко, едва не коснувшись песка рукой, приземлился Асвард. Выпрямился. Расправил плечи.
Дружина одобрительно загомонила. Кивнул понимающе и сам хевдинг. Что бы там ни было, а меду Асвард испил с избытком. И не из-под хвоста.
— Пойдем мы вдвоем, — проговорил Ингольв, как камень в воду бросил.
Возроптать не посмел никто, но молчаливая волна протеста прянула от сгрудившихся в кучу викингов, каждый из которых жизнь готов был отдать за вождя.
— Позволь мне тоже пойти. — Гейрмунд шагнул вперед, скребя на этот раз под мышкой.
Взор Ингольва посуровел на миг, но потом смилостивился.
— Иди уж. Только смотри: усядешься пятки чесать — бросим.
Хирдманы захохотали. Радостно, по-детски, словно и не было никогда разногласий.
Отправиться решили незамедлительно. Благо долгий северный день это позволял.
Нехоженая тропа — да кто мог натоптать ее в этом потерянном месте? — петляла меж огромных оплавленных глыб базальта. Под ногами похрустывало крошево обсидиана. Осколки, острые, как закаленная сталь, впивались в подошвы сапог.
Ингольв шагал без устали, словно на ногах его отросли крылья. Сухопарый Асвард легко выдержал заданную хевдингом скорость, а вот коротконогий Гейрмунд начал задыхаться, отставать. В запарке он на ходу стянул шлем с кольчужной бармицей и подшлемник, подставив резким порывам студеного ветра взмокшую макушку.
Тропа окончилась внезапно темным провалом лаза. Вождь напрягся. Положил руку на рукоять меча.
Асвард усмехнулся, как оскалился:
— Оставь оружие, Ингольв-хевдинг. Вход свободен.
И, опередив его, первым шагнул в пещеру. Ингольв не заставил себя уговаривать.
Последним, сжимая в кулаке вырезанный из рыбьего зуба маленький Мйольнир — оберег, в темноту нырнул Гейрмунд. С непривычки темнота ослепила его. Однако вскоре глаза пообвыкли, и, различив неподалеку впереди серый отсвет, хирдман чуть ли не бегом кинулся к нему.
Расшибив большой палец ноги о некстати подвернувшийся камень, но в спешке позабыв даже выругаться, Гейрмунд выбрался в округлую пещеру с дырой в потолке. Слабые лучи вечернего солнца играли, усиливаясь стократ, на неописуемых размеров груде золота и драгоценных каменьев.
— Как и обещано, хевдинг, — послышался сбоку из тени голос Асварда. — Клад дракона Траслауга, нашедшего смерть от рук ярла темных альвов. И это все теперь твое. Бери!
Ингольв зарычал, скорее даже заклокотал горлом от восторга и, сорвав с головы шлем, полез на гору драгоценностей, нагребая в него золотые и серебряные монеты, лалы и смарагды, адаманты и яхонты. Выступившая на губах хевдинга пена напомнила Гейрмунду виденного недавно берсерка Осрюгга из Мшистых Кочек из дружины хевдинга Торира Жало.
Хирдман присел на корточки и поднял цельнолитую золотую фигурку чудного коня с рогом, наподобие нарвальего, посреди лба. Мастеру-ювелиру удалось изумительно точно изобразить стремительный полет распластавшегося в прыжке тела. Гейрмунд поднял золотого конька повыше, к свету, любуясь изображенными с предельной скрупулезностью деталями.
— Брось! — Голос Ингольва от звенящей ярости мало напоминал человеческий. — Брось, сказал!!!
Одним прыжком он оказался рядом с помощником и, коротко размахнувшись, выбил статуэтку из его пальцев.
— Что ты, вождь… — ошарашенно проговорил Гейрмунд.
Неуловимым движением, заставшим врасплох даже закаленного бойца, не последнего в хирде, Ингольв выхватил тяжелый нож и вогнал Гейрмунду под подбородок. Безразлично отвернувшись от корчащегося тела, снова полез на груду золота.
Асвард, стоящий до того неподвижно, как резной истукан, упруго наклонился и подставил сложенные ладони под хлещущую из рассеченного горла кровь. Распрямляясь, плеснул дымящуюся влагу в сторону Ингольва. Алые капли еще в воздухе сложились в кольцо и пали вокруг хевдинга. И тогда под мрачными сводами пещеры зазвенели странные слова, каждое из которых вбивалось в уши, подобно деревянному костылю в днище дреки.
Из каждой капельки крови ударил вверх луч, чистый и прозрачный, как адамант. И такой же прочный, в чем смог убедиться кинувшийся на окруживший его частокол Ингольв.
— Что ты делаешь, Асвард?
— Ухожу, — насмешливо бросил ворлок.
— А я? А золото?
— Глупый вопрос, хевдинг. Ты останешься здесь. Вместе с этим бесполезным барахлом. — Острым носком сапога Асвард подбросил жалобно зазвеневший кубок.
Поделиться книгой: