Помоги проекту - поделись книгой:
– Гоменюк, я тебе чё, банкомат? – Триппер загудел своим привычным тоном, которым он разговаривал с провинившимися подчиненными, – Зарплата только во вторник. Сдашь вещи – получишь деньги!
Действительно, все эти вещи являлись некой внутризаводской валютой. Раз в год каждому рабочему выдавался комплект рабочей робы летний – штаны и пиджак, и зимний – ватные штаны и зимняя ватная куртка. Также летом выдавались рабочие ботинки, а зимой полусапоги. Еще каждый день рабочему в зависимости от уровня загрязнения рабочего объекта выдавался от одного до трех простейших респираторов типа «лепесток» и каждый месяц рабочие рукавицы. Все это добро можно было использовать, но если у тебя с прошлого года оставались более-менее целые вещи, то новые обновки можно было вынести за завод и сдать барыгам. Барыги брали все: перчатки, спецодежду, обувь, каски, пояса, респираторы, стельки, валенки, мыло хозяйственное, электроды, сварочные кабеля и прочий рабочий инструмент. Платили за это копейки, а потом продавали это добро уже по нормальным ценам строительным и ремонтным организациям, не входящим в состав завода.
Пока Серега с ошалелыми глазами рассматривал вещи в кульке, Триппер, как сомнамбулу, за руку вывел его за ворота и, не прощаясь, захлопнул за ним калитку.
Такого поворота Щавель не ожидал. Постояв какое-то время, собираясь с мыслями, он пришел к выводу, что планы терпят изменения, но задача остается прежней. Нужно было спихнуть набитый кулек перекупщикам и получить за него деньги. Но вот незадача – самую лучшую цену дают барыги на Центральном рынке, а Центральный рынок работает до 14:00. Серега посмотрел на экран телефона. Часы на экране показывали 14:45. Расчетливый человек мог бы подождать до следующих выходных и получить за вырученное добро максимальную цену от перекупщиков с Центрального рынка. Но Серега таковым не был. В их районе сдать рабочие вещи можно было только в одном месте – в сапожной мастерской, в которой сидел скорее барыга, нежели сапожник, Георгий Айнагоз по кличке Жора Грек.
Сапожная мастерская находилась возле большого гастронома почти в центре рабочего поселка, от дома Триппера до неё было километра два. Щавель счел благоразумным пройти это расстояние пешком. Пешая ходьба весьма помогает снять напряжение от обиды, нанесенной коварным мастером, и настроиться на оптимистический вектор. По дороге ему посчастливилось утолить чувство голода: проходя по частному сектору, сорвал несколько достаточно спелых яблок с деревьев, щедро развесивших свои плоды за пределы невысоких заборов. Набив желудок, Серега опять размечтался. Он представлял, как сейчас получит у Жоры свои деньги, как приедет к Вальке, как отвезет её в кафе, как будет угощать её пивом с фисташками (почему-то именно это блюдо в его фантазиях являлось самым романтичным), как она оценит по достоинству его щедрость, его компанеистость и, конечно же, его доброту. После такого, вероятнее всего, Валька захочет его пригласить домой, а там неизбежно они окажутся в её постели. А на следующий день невыспавшийся, обязательно с засосами и расцарапанной спиной, Щавель будет переодеваться в раздевалке, и все коллеги вокруг него будут уважительно на него поглядывать. А бригадир Александр Иванович Кобчик просто взглянет в глаза и сразу все поймет, и не станет сильно напрягать Серегу работой, – даст отдохнуть утомленному ночными забавами трудяге. Так в приятном возбуждении юный Ромео достиг заветной сапожной мастерской.
Жора Грек был на месте. Это был тучный мужчина лет пятидесяти с немного выпученными черными глазами, крупными ушами и носом. Он родился и вырос в городе N, но говорил почему-то с непонятно откуда взявшемся мягким южным акцентом, произнося вместо буквы «ы» букву «и» и смягчая твердые согласные мягким знаком. Одним из его выражений, ушедшим в народ было: «бистрий как мольния». Когда-то он работал на заводе монтажником, но очень скоро понял, что коллективный труд по единому тарифу не приносит ему должного морального удовлетворения. В первую неделю работы на заводе Георгий Айнагоз осознал, что для того, чтобы получать зарплату как все, необязательно работать как все. Приняв как аксиому заводскую мудрость «Хоть работай, хоть сачкуй, все равно получишь аванс», Жора принялся искать возможности работать как можно меньше, но при этом получать как минимум так же. И чтобы все это было на законных основаниях. Благо лазейки были. Варианты получения травмы и регистрацию брака как причины пропуска работы Айнагоз отмел как недостойные. Сначала Жора стал донором и начал сдавать кровь, а значит, получал законный отгул в день сдачи крови и на следующий день, но такой отдых согласно законодательству можно было устраивать раз в 60 дней. Потом он стал ухаживать за молодой терапевтом из заводской больницы, что позволило ему брать больничные сроком до недели так часто, как это позволяли заводские нормативные документы и КЗоТ. Георгий Айнагоз просился на все курсы повышения квалификации, а также осваивал смежные профессии. В цеху монтажник обязан был выучиться хотя бы на одну смежную профессию. Жора Грек освоил все имеющиеся: сварщика, резчика, стропальщика и тельфериста. Его тяга к знаниям объяснялась очень просто: обучающие курсы проходили минимум две недели с отрывом от производства и оплатой за счет предприятия. Но рабочего времени все равно было катастрофически много по меркам Жоры Грека. И тогда он поступил в техникум, чтобы дважды в год посещать оплачиваемую сессию. На заводе Георгий Айнагоз проработал два года с небольшим, причем за последний год он поставил личный рекорд посещаемости. С его слов выходило, что за весь рабочий год он отработал только около четырех месяцев, остальное время на законных основаниях он был отлучен от производственного процесса. Поставленный рекорд посещаемости и стал для Жоры Грека концом его заводской карьеры. Поняв, что в обмане системы он достиг максимума, Георгий расстроился и уволился. Но за время, проведенное на заводе, Жора с удивлением обнаружил, что фактором дополнительного заработка в виде продажи собственной спецодежды и защитных средств никто из работяг особо не заинтересован. Жора проследил путь товара от завода до рыночных барыг, от барыг к внезаводским организациям и стройбригадам, сложил два плюс два и открыл обувную мастерскую в киоске типа «батискаф», по счастливой случайности находящемся недалеко от дырки в заводском заборе. Вершиной сапожного искусства Жоры Грека на момент открытия предприятия было умение залить подошву силиконовым клеем, а сверху прилепить стельку. Но Георгий Айнагоз не был ленивым и довольно скоро достаточно сносно для заводского потребителя научился ставить латки и врезать молнии. Но основной бизнес, конечно же, составляла скупка спецодежды, обуви и средств защиты. За товар Жора давал денег на двадцать процентов меньше, чем давали на центральном рынке, но зато он давал сразу возле завода. Для таких бессребреников, как Серега Гоменюк, которым синица в руках предпочтительнее журавля в небе, это был прекрасный выход. А таких гоменюков на заводе были сотни, если не тысячи. Со временем Георгий Айнагоз осознал, что на таких вот людях можно заработать еще больше. Не обязательно каждому за его товар давать деньги. Продающие собственную спецодежду работяги в девяти случаях из десяти тратили легкие деньги на пропой. Учитывая такую тенденцию, Жора Грек сделал шедевральный маркетинговый ход. Он начал обменивать добро заводчан на водку и закуску, естественно, по цене, которая чуть отличалась от магазинной (так сказать, с наценкой за мгновенный сервис), тем самым зарабатывая дополнительную копеечку.
Молодого бетонщика Жора Грек знал прекрасно. Его зимние сапоги, утепленная куртка, ватники, летние ботинки и респираторы, наверное, за все время Серегиной работы, минуя заводскую стену, сразу попадали в Жорин киоск. Увидев несущегося к нему Гоменюка с огромным кульком, Георгий Айнагоз уже знал, что делать.
– Вот, – Серега радостно вывалил перед Жорой содержимое целлофанового пакета.
Айнагоз медленно и основательно осмотрел ботинки, пощупал ватники, пересчитал респираторы, осмотрел их на предмет чистоты и новизны, потом так же медленно и основательно выложил перед Щавлем две бутылки водки без акцизных марок, пол-литровую банку кабачковой икры и консервную банку бычков в томате.
– А деньги? – второй раз за день залепетал растерянный бетонщик.
– Виходной, – Жора сделал скучающее лицо, – денегь нет.
Серега сбивчиво принялся объяснять, что его сегодня уже кинул на деньги мастер, что за эти ботинки с ватниками он несколько часов гнул спину и глотал пыль, что именно сегодня эти деньги нужны ему как воздух, что от них зависит его семейное счастье и что Айнагоз просто обязан войти в его положение и выдать ему причитающуюся сумму.
Жора слушал, сочувственно кивал, но продолжал настаивать на том, что денег нет.
– Виходной, – повторял Грек, – а зарьплата только во вторникь.
Серега в каком-то немом исступлении еще немного потаращился на хитрого эллина, затем плюнул, тоскливо посмотрел на бутылки водки без акцизной марки, устало и пораженчески спросил:
– Не паленая?
– Отличная, – Жора Грек, не мигая, смотрел в глаза Сереги и говорил тоном гипнотизера, – сто леть ей торгую, никьто никогда не жаловался. С завода беру.
Почему-то уточнить, с какого завода Айнагоз берет водку, не пришло молодому бетонщику в голову. Он тяжело вздохнул, сложил бутылки и банки в освободившийся кулек, плюнул в сторону сапожного киоска и, не прощаясь с Жорой Греком, развернулся и ушел.
Разочарование душило Щавеля. Планы были окончательно нарушены. Вместо того чтобы сейчас вести Вальку в кафе, а после в постель (почему-то Серега был уверен, что после кафе постель неизбежна), приходилось ломать голову над тем, что делать дальше. Ехать к Вальке с водкой и консервами глупо, это не просто неромантично, а вообще как-то по-колхозному. А ведь с Валькой второй ошибки допускать нельзя. Все должно быть красиво и романтично. Водка и консервы на первом свидании недопустимы. Вот пиво с фисташками – другое дело. Должна быть легкость и возможность для маневра. А как маневрировать с кабачковой икрой?
Серега шел куда глаза глядят, пережевывая все обиды сегодняшнего дня. Вместо таких замечательных планов нужно было придумывать новые. В голову ничего не лезло. Хотя нужно просто отталкиваться от того, что имеем: две бутылки водки и закуска обязывали его найти компанию, которая поможет ему скрасить воскресный вечер. Причем возникла возможность показать этой компании, что Серега Гоменюк не только халявщик, падающий на хвост, но и человек, который помнит добро и может отплатить той же благодарностью. Молодой бетонщик шел к своей трамвайной остановке, в надежде, что в тени зонта кафетерия магазина «Поляна» отыщется человек, с которым приятно будет разделить спиртное, доставшееся ценой гипотетического семейного счастья.
И такой человек, конечно же, там оказался. Лушпа Григорий Константинович по кличке Гендальф Синий, склонив набок свою седую голову, с неизменным дистиллированно постным выражением лица интеллигентно смаковал разливное пиво из пластикового стаканчика, сидя за белым пластиковым столом с точечными темными подпалинами от сигарет. Через столик сидели и пили пиво две какие-то незнакомые Гоменюку тетки. Серега отодвинул стул и присел за столик к косматому сварщику. Григорий Константинович с неодобрением глянул на него, думая, что Щавель сейчас начнет клянчить у него пиво или пятьдесят грамм водки. Но Серега, весь сияя от такого редкого ощущения щедрого дарителя, вежливо поздоровался и высокопарно предложил:
– А не выпить ли нам по пять капель? – и правильно истолковав подозрительный взгляд Гендальфа, с улыбкой мецената, открывающего новую филармонию, добавил: – Я угощаю!
Гендальф Синий лучезарно улыбнулся и вежливо ответил, мол, раз Серега так настаивает, то он, конечно же, не станет препятствовать такому щедрому, а главное, редкому порыву. Щавель поставил на стол первую бутылку водки, достал банки с кабачковой икрой и бычками в томате. Увидев такую щедрость, Гендальф сходил в магазин «Поляна» и купил там хлеба и пластиковых стаканчиков за свои деньги. Вернувшись, сварщик обратил внимание на отсутствие акцизной марки на бутылке:
– Не паленая? Не ослепнем?
– Та не-е, с завода брали, – выдал непонятную информацию Гоменюк, разлил водку по стаканчикам и выпалил дежурное: – Быть добру!
Водка имела странный привкус, как будто какое-то лекарство настаивали в болотной воде. Серега особого внимания этому факту не предал, а Гендальф, чьи вкусовые рецепторы были забиты разливным пивом, странного вкуса не заметил. Щавель макнул свой кусок хлеба в красноватую жижу бычков, сварщик Лушпа предпочел намазать личным перочинным ножиком кабачковую икру на хлеб и интеллигентно откусить. После первой дозы очень быстро были опрокинуты вторая и третья под неизменный Серегин тост «Быть добру». Странная волна разливалась по телу Гоменюка. Это была не привычная волна добра и теплоты, а какая-то другая. Как будто после дня Ильи-пророка хочешь нырнуть в прохладную освежающую морскую волну в брызгах и барашках, а вместо этого ныряешь в теплую и мутную, будто стоячую воду, полную прилипчивой зеленой ряски с тошнотворным запахом гниющих водорослей. Волна опьянения не принесла привычного умиротворения и ощущения гармоничности. Вместо этого постепенно стала появляться странная рассинхронизация вестибулярного и речевого аппаратов. Видимо, почувствовав то же самое, Гендальф Синий внезапно прервал Серегин сбивчивый и эмоциональный рассказ о том, каким мудаком оказался Триппер и куда-то засобирался.
– Гендальф… давай еще… посидим, – с запинками взмолился ошарашенный Щавель. Ему и в голову не могло прийти, что, оказывается, можно покинуть пьянку, не допив весь алкоголь до конца.
– С-Спасибо, С-Сережа, – Гендальф тоже испытывал затруднения с речевым аппаратом, – мне пора.
Видимо, с мышлением косматый сварщик тоже испытывал затруднения, потому что, уходя, выдал:
– С-Спасибо за угощение. Я это не забуду. Если что, – Гендальф погрозил пальцем как бы обозначая, что это самое «если что» означает «в особо крайне случае», – обращайся.
И добавил уже совсем очевидную информацию:
– Я здесь часто бываю.
После этих слов Гендальф Синий с достоинством человека, умеющего держать свое слово, слегка шаркая, удалился.
Серега растерянно остался сидеть и смотреть на недопитую первую бутылку водки, на раскрытые консервные банки, на раскрошенный хлеб. Эйфории, которая бывает от первых ста граммов, так и не наступило. Волна любви, добра и теплоты так и не подкатила, даже намека на плесканье не было. Наоборот, создавалась иллюзия некоторой раздвоенности. Вот вроде как смотрит Щавель на свою руку и не узнает её, будто это чужая рука. Да и сам он вроде как ощущает себя, а вроде как смотрит на себя со стороны. Серега помотал головой, пытаясь сбросить это ментальное наваждение. Внезапно он заметил, что в метрах семи от кафетерия «Поляна» стоит Вася Жомуль и пристально смотрит на него. Когда Вася подошел, Серега не заметил, он просто материализовался, и все тут. Черные с проседью Васины волосы паклей торчали в разные стороны, давно небритое лицо было грязным и расцарапанным с левой стороны, глаза налиты кровью. Одет он был в какую-то выцветшую рубашку частично без пуговиц, когда-то бывшей вроде бы клетчатой, и в черные треники с начесом. Левая штанина была разодрана, из-под неё виднелась грязная, распухшая Васина нога в каких-то белесых струпьях. Обут Вася был в такие же резиновые тапочки, как и Серега, только черного цвета, давно порванные и в месте обрыва скрученные алюминиевой проволокой. Серега смотрел на него с чувством жалости и одновременно чувством брезгливости. Внезапно ему в голову пришла гениальная мысль. Чтобы возникла волна добра и теплоты нужно сделать что-то доброе и теплое, это же так элементарно. Вопрос «что именно сделать» даже не успел побеспокоить нейроны мозга молодого бетонщика. Он понял это интуитивно, можно сказать, спинным мозгом ощутил, чего Васе Жомулю не хватает сейчас больше всего. Он налил в осиротевший после Гендальфа стаканчик оставшуюся в бутылке водку, встал и, слегка пошатываясь, проковылял к не решающемуся зайти в кафетерий Васе. Молча протянул ему стакан. Вася взял стакан, что-то прорычал низким, каким-то прогорклым голосом, и залпом выпил поднесенный стаканчик. Несколько капель потекло у него по небритой бороде. Вася вернул стаканчик Щавелю и что-то опять прорычал. Серега разобрал только одно слово – братан. Надо же, конченый алкаш Вася Жомуль считает его, Серегу Гоменюка, бетонщика третьего разряда и без пяти минут жениха красивой девушки, своим братаном. Серегу это покоробило. Вот ведь, хотел получить долгожданный приход позитивных эмоций, а вместо этого почувствовал себя оскорбленным.
– Ну все, вали давай, – Гоменюк махнул Васе рукой, будто собаку отгоняя.
Вася кивнул и не спеша похромал в сторону посадки. Серега вернулся на свое место. Открыл новую бутылку, плеснул себе в стакан. Прежде чем выпить огляделся по сторонам, мало ли, вдруг Гендальф вернулся или какой хороший знакомый появился.
Знакомый действительно появился, но назвать его хорошим язык не поворачивался. Возле входа в магазин стоял и презрительно смотрел на Щавеля монтажник с их ремонтного участка – Мищук Андрей. Гоменюк с Мищуком кроме того, что работали на одних объектах завода, раздевались в одной раздевалке и мылись в одной бане, больше никак не пересекались, даже не здоровались друг с другом. Вернее, Мищук не здоровался с Серегой, а Серегу это устраивало, он и не пытался завязать с ним хоть какие-то отношения. Все дело в том, что эти, казалось бы, обычные рабочие парни были приверженцами абсолютно полярных жизненных идеологий. Андрей Мищук был человеком непьющим. Чтобы подчеркнуть всю пропасть, лежащую между парнями, нужно добавить, что Андрей Мищук был человеком принципиально непьющим. Это был крепкий, широкоплечий мужчина тридцати лет с приятными симметричными чертами лица и весьма вспыльчивым нравом. Если бы Мищук пил, Серега отнес бы его к категории «агрессивные», но Андрей алкоголь не употреблял, а значит, был вне категорий классификации. Щавель недолюбливал и побаивался Мищука из-за трех его фанатичных пристрастий. Первым пристрастием Андрея Мищука был футбол. Причем не весь футбол целиком, а один-единственный клуб, о котором фанатичный монтажник мог рассказывать всем и везде, чем помимо Сереги Гоменюка напрягал остальных работающих рядом с ним людей. Название клуба Серега не помнил, оно было длинным и с кучей согласных, такое сразу не запомнишь. Футбол, как и вообще весь спорт его не интересовал – что находят люди в наблюдении, как двадцать два здоровых мужика бегают за одним мячом, Щавель не понимал. Но из бесконечных горячечных рассказов Мищука Серега запомнил, что клуб этот находится в Англии, что его игроки носят красные футболки, что его много лет возглавляет какой-то очень хороший тренер (о нем Мищук говорил с благоговейным придыханием), что клуб этот выиграл очень много титулов. Особенно часто Андрей рассказывал, как его любимый клуб в конце девяностых в финале какого-то престижного турнира, проигрывая по ходу матча, в последние несколько минут смог героически переломить ход игры и выиграть турнир. Этим событием Мищук всегда подчеркивал, что значит спортивный дух победителя, а также мудрость руководящего тренера, который в последние минуты игры выпустил на поле правильных запасных игроков, забивших решающие голы. Сам Мищук также в детстве играл в футбол, но порванные мениски очень быстро помогли закончить спортивную карьеру. Тем не менее (и это было вторым безумным пристрастием), детские травмы не смогли помешать Андрею Мищуку стать фанатичным последователем здорового образа жизни. Он не пил, не курил, ежедневно занимался йогой, подтягивался на турниках, катался на велосипеде (сколько позволяли травмированные колени), соблюдал режим сна, спал по девять часов, правильно питался, сверяясь с лечебными диетами и считая калории, ставил очистительные клизмы и делал дыхательную гимнастику. Третье пристрастие Мищука тянуло корни из второго. Точно так же фанатично, как он следил за своим здоровьем, Андрей порицал пороки, ведущие к ухудшению оного. В частности, праздность, лень, обжорство и пьянство. Естественно, все это подкрепляя наглядными примерами из жизни окружающих его людей, ничуть при этом не деликатничая. Стоило только кому-то вблизи Мищука пожаловаться на состояние своего здоровья, как тот, ничуть не стесняясь в выражениях, рассказывал человеку, что это от того, что тот алкоголик, обжора или аморфное существо, проводящее лучшие годы жизни на диване перед телевизором. Естественно, Серега Гоменюк являлся типичным примером порочного образа жизни. Часто в его присутствии Мищук размышлял о том, что вот, мол, молодой пацан, тридцати еще нет, а уже конченый алкаш. И что вместо будущего у него лечение от язв, циррозов, желчекаменных болезней, ишемической кардиомиопатии и других заболеваний сердца, неврологических, гипертонических и мочеполовых заболеваний. Такие разговоры Серегу раздражали, но спорить с Мищуком он не пытался, все-таки тот был слишком вспыльчив, а самое главное – сильнее и здоровее. Так что в подобных ситуациях Щавель просто негромко бубнил себе под нос, что Мищук монтажник, а не врач, и спешил отойти на безопасное расстояние.
Сидя за белым с подпалинами пластиковым столом, Серега Гоменюк прямо-таки физически ощущал давление ледяного презрения, струящегося из серых глаз фаната английского футбола. Мищук в красной футболке любимого клуба сделал три глотка купленной в «Поляне» минералки (естественно, без газа), презрительно оглядел стоящую на столе бутылку водки и лихорадочно зажатый в руке отравленного бетонщика белый пластиковый стаканчик. Пристально глядя Гоменюку в глаза с выражением величайшего омерзения, Мищук прошел мимо Сереги.
От этого выражения лица и от этого взгляда Щавелю, которого и так коробило от панибратства Васи Жомуля, сделалось невыносимо противно. Ему даже на секунду показалось, что он делает в этой жизни что-то не то и не так. Эта мысль неожиданно вызвала у него острую жалость к себе, которую уже весьма нетрезвый бетонщик спутал с пеной зарождающейся волны добра и теплоты, которую он так ожидал. Боясь спугнуть её, Серега предпринял, как ему показалось, самое логичное действие. Он залпом выпил жидкость из стаканчика, макнул хлеб в красную юшку бычков и закусил. Снова налил, выпил, закусил и стал томительно ожидать, когда волна любви, добра и теплоты затопит всю ту колючую пустыню презрения, оставленную Мищуком. Волна все не приходила. Вместо неё возникло ощущение, будто Серегу в цирке распилили, предварительно накачав успокоительным. По его ощущениям, у него стали отказывать части тела и некоторые органы. И что самое обидное, первым начал отказывать мозг.
Сначала информация стала поступать каким-то странным фрагментарным калейдоскопом из видений, запахов и ощущений. Но самый большой эффект паленая водка оказала на зрение. Мало того, что все двоилось, так это двойное изображение еще и плыло. Вот какой-то сдвоенный трамвай, вот раздвоенная черная пепельница, пытающаяся уплыть вместе со столом куда-то в правый верхний угол.
«
О водке лучше не вспоминать. Вспомнил. Лекарство, настоянное на болотной воде.
Щавель блюет согнувшись. Центр тяжести планеты смещен, поэтому он падает, инстинктивно выставляя вперед левую руку. В правой кулек. Это символ. Его нужно принести домой. Левая рука попадает в блевотину. Серега, стоя на коленях, вытирает руку о траву. Он отползает под дерево. Блюет под деревом. Отползает под соседнее дерево. Подальше от рвоты. До дома недалеко, но нет сил идти. Все плывет в правый верхний угол. Главное – не потерять кулек. Серега ложится на правый бок в позе эмбриона. Под мышкой зажат кулек. Сознание пропадает. Сознание появляется. Темнота. На небе куда-то в правый верхний угол уплывает Большая Медведица.
«
Он встает. Шатает уже меньше. Рука с зажатым посередине кульком затекла. Он шатается, но идет домой.
«
Вот, наконец, и дом.
Дверь не заперта. Мать не запирает её, пока сын не вернется. Он пьяный не всегда может открыть её ключом. Серега зашел, закрыл за собой дверь, держась руками за стену, проковылял в свою комнату, камнем рухнул на тахту и окончательно провалился в неосознаваемую бездну.
Понедельник
Пробуждение было тяжелым. Вернее, пробуждения как такового не было. Было медленное осмысление себя в действующей реальности. Голос матери из просто набора звуков стал ощущаться сначала как эмоциональный односложный бубнеж, потом стали проступать какие-то слова, но пока еще без смысловой нагрузки. Со временем Щавель вычленил «опоздаешь» и «уволят». Второе слово было настолько страшное, что Серега сразу перестал его понимать, а вот с первым надо было что-то делать. Он открыл глаза и попытался встать. Монах-буддист, поселившийся в голове, тут же поздравил Серегу с подъемом, ударив ему в череп над правой бровью со всей силы, и продолжал бить с издевательским интервалом: оле-гу-нар-соль-скья-ер, оле-гу-нар-соль-скья-ер. Нащупал в кармане мобильник, долго смотрел в экран, сосредотачиваясь. Осознал, что зарядки осталось на два последних деления и что времени уже половина восьмого. Он опоздал на работу. Тошнило и хотелось в туалет. Кулек, которым вчера был символом добытчика, валялся возле входной двери. «Донес все-таки!» – с радостью бойца, вынесшего с поля боя командира, выдохнул Гоменюк. Радость закончилась, когда он стал осматривать себя. Руки были расцарапаны, ногти все в грязи, к одежде присохла какая-то зловонная жижа. Он доковылял до ванны, сдерживаясь, чтобы не блевануть, разделся, справил нужду, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Зеркало показывало человека неопределенного возраста с лицом зеленоватого цвета, красными воспаленными глазами, отросшей длинной щетиной, кустами покрывавшей щёки и шею, и со всколоченными отросшими вихрами. «Ничего, – подумал Серега, – отлежусь, супчика поем, и все будет хорошо». Он попил воды, но есть не стал. Во-первых, не лезло, во-вторых, некогда. Испачканные спортивные штаны и футболку он кинул в старенькую стиральную машину. Нашел в шкафу старые джинсы с оторванным задним карманом, надел. К ним для комплекта надел чистую черную в горошек рубашку, непонятно откуда взявшуюся. Ни он, ни мать такую бы не купили, скорее всего, у кого-то белье с балкона улетело, а мать подобрала. Такое иногда случалось. За вчерашнее перед матерью было стыдно. Такое появление домой было для Сереги далеко не дебютом, но совесть все еще сверлила его изнутри мерзким холодным буравчиком. Пытаясь сделать вид, что ничего особо страшного не произошло, Щавель небрежно брякнул:
– В кульке еда, возьми, если хочешь, – и кивнул головой в сторону входной двери.
– Сам возьми, – в тоне матери был такой жесткий протест, что Серега удивленно на нее взглянул. Обычно она, как человек пунктуальный, всегда старалась помочь сыну быстрее попасть на работу во избежание опоздания. Увидев его немой вопрос, она озвучила причину своего отказа: – Тебе туда кто-то насрал.
Серега похолодел. У них на работе бывали случаи, когда подшучивали над пьяными людьми, не без этого. Одному каску на голову надели, так он в ней всю дорогу домой пьяный ехал, другому кирпич в сумку подложили, а он пьяный и не заметил. Был случай, когда на денюжку разводили, но чтобы поиздеваться над человеком, да еще так цинично? Щавель, сдерживая рвотные позывы, подошел и заглянул в кулек. Там намокший хлеб вперемешку со стеклянными осколками плавал в желтоватой кашицеобразной лужице кабачковой икры. Облегченно выдохнув, бетонщик третьего разряда выкинул ныне бесполезный символ мужчины-добытчика в мусорное ведро и поспешил на работу.
В висках стучало, подташнивало, ломило спину после вчерашнего сбора картошки ненавистного мастера Триппера, но не это сейчас заботило Гоменюка. Была проблема куда как глобальнее. То, что он опоздал – факт свершенный, никуда уже от него не денешься. Теперь главное, какие последствия будут после этого факта. Вполне могло (именно на это и уповал молодой бетонщик), последствий и не быть. Существовал довольно-таки реальный вариант, которым Серега уже пару раз пользовался. Нужно было зайти на комбинат не через проходные, где служба охраны обязательно зафиксирует случай опоздания и передаст сей факт в контору цеха, а через дыру в заборе метрах в трехстах от проходной. Также большим плюсом являлось то, что с понедельника начинался капитальный ремонт в конвертерном цеху. Начало капитального ремонта – всегда хаос. Все ремонтные цеха собираются в одном месте, а это сотни, тысячи человек. Пока все свезут свое оборудование, расставят его по нужным местам, подключат его, огородят район действий, пройдет несколько часов. В таком хаосе легко на пару часов потерять одного человека. Главное, чтобы мастер Триппер и начальник участка не заметили, что Гоменюка с утра не хватает. Но у них сегодня свои заморочки – утверждение актов работ и прочих нормативных документов, с утра им будет не до подсчета собственных рабочих. За это время Серега переоденется на участке и добежит до конвертерного цеха, благо он рядом с их участком. О других вариантах развития событий Щавель пытался не думать. Они все заканчивались увольнением, а этого ему не хотелось больше всего. Потеря работы грозила очень большой бедой. За плечами у Сереги был ПТУ и специальность маляра-штукатура. Не считая практики в училище, по специальности тот не работал ни дня. На работу бетонщиком его устроила мать через знакомую, работавшей уборщицей в конторе цеха и упросившей жирную тетку из кадрового делопроизводства взять непутевого сынка её подруги на специальность без особых знаний и навыков. Так Серега Гоменюк и стал бетонщиком. Профессия трудная, но простая и понятная. Если демонтаж – подсоединился к компрессору, размотал шланги, надел наушники и антивибрационные перчатки, вставил в уши беруши, уперся молотком в бетон и руби его, пока металл не появится. Если монтаж – кидай лопатой цемент, песок, щебень, да носи ведра с водой к бетономешалке, а оттуда – готовый раствор к заготовленной опалубке, да води глубинным вибратором в серой жиже. В бетонщики брали всех подряд: и кривых, и косых, и тупых. Хотя и много нормальных пацанов без образования прошли эту школу, бригадирами потом стали, некоторые даже мастерами. Мастер Триппер, например, сам ведь из бетонщиков. Раньше был как все, а теперь забыл свои корни, теперь он им не чета, орет на Серегу Гоменюка и его коллег по поводу и без. Но даже такая работа, пускай с трижды ненавистным Триппером, Серегой считалась за великое благо, которое нельзя было потерять. Он вообще не очень был приспособлен к жизни, не умел разговаривать с руководством (да что там с руководством, частенько испытывал затруднения в коммуникативной сфере с незнакомцами и даже обслуживающим персоналом, типа продавцом в универмаге). Также Щавель не особо понимал, как и где нужно искать работу. Слышал о каких-то собеседованиях, но что говорить и как себя вести на них не имел ни малейшего понятия. А тут завод, тут коллектив, тут аванс в двадцатых числах и получка с восьмого по четырнадцатое. Тут в заводской столовой на первое суп гороховый, суп молочный вермишелевый, борщ и солянка, на второе лангеты, тефтели, отбивные, эскалопы, шашлыки, свинина, говядина с подливой, на гарнир рис, гречка, перловка, каша пшеничная, макароны, а ведь еще есть чебуреки с кефиром, беляши с ряженкой, булочки со сметаной, лимонные пирожные с компотом, каша манная, в конце концов, со сливочным маслом. Тут горячий стаж, хорошая по заводским меркам пенсия (особенно у тех, кто работал по первой сетке вредности) и, если повезет, путевка в санаторий у моря. Тут беспроцентные кредиты для трудящихся на продукцию, выпускаемую комбинатом. А самое главное тут – стабильность! Это слово любил подчеркивать директор комбинатом, а с его легкой руки подхватили его замы, потом начальники цехов и ИТР-овцы высшего звена, потом цеховые мастера, бригадиры и наконец, Серега Гоменюк стал воспринимать заводскую жизнь исключительно через успокаивающую призму этого понятия. И лишиться всего этого из-за какого-то опоздания? Невероятнейшая глупость! Серега ускорил шаг и почти бегом достиг трамвайной остановки.
Он ждал четырнадцатый трамвай. Во-первых, он не хотел рисковать сегодня удачей. А во-вторых, на трамвае № 14 до остановки «Прокатный Стан», где находился участок ремонтного цеха, был гораздо ближе. Вскоре вожделенный трамвай приехал, и опаздывающий бетонщик взволнованно тронулся в путь. Перед страхом увольнения отступало даже дикое похмелье, голова почти не кружилось, в висках стучало гораздо глуше и только живот слегка крутило и все время бросало в пот. Весело стуча по рельсам, трамвай домчал его до заветной остановки. Щавель вышел. Народу вокруг почти не было, только на лавочке перед остановкой сидело два счастливца – явно с ночной смены, – потягивающих пиво. «Пивка бы сейчас», – мечтательно прикинул Серега и даже зажмурился от нахлынувшего вожделения. Но на пиво, кроме желания, нужно было иметь время и деньги. Ни того ни другого у него не было. Он сглотнул едкую слюну, помотал головой, отгоняя заманчивое наваждение, и устремился в заветную дыру в заборе. Со стороны завода дыра выходила на заброшенное здание старой насосной станции с разрушенными стенами. Серега засунул голову в дыру, посмотрел по сторонам. Вроде бы никого не было. Он залез полностью, ускорил шаг и уже мысленно стал благодарить и четырнадцатый трамвай, и свою удачу, и благостного к нему сегодня бога Бахуса, как из-за стены у насосной станции на него бросилось что-то болотно-зеленое и с зычным басистым криком «Стоять!» схватило за шиворот.
– Капец, вертухаи, – обмирая, успел подумать Серега.
«Вертухаями» в народе называли службу охраны металлургического комбината. История этого слова была банальной. Металлургический комбинат был основан в конце девятнадцатого века и изначально представлял из себя трубный цех, две доменных печи, две мартеновских печи, три томасовских конвертора и несколько вспомогательных и ремонтных цехов. За годы советской власти завод начал развиваться как многопрофильное предприятие. С середины пятидесятых по конец семидесятых завод бурно разрастался. Появилось еще три доменных, новая мартеновская печь, прокатные станы и аглофабрика. Не в последнюю очередь все это появилось благодаря стараниям заключенных с условно-досрочным освобождением, так называемых химиков – зеков на вольном поселении, коих на строительство новых цехов пригоняли тысячами со всего Союза. Отбыв срок, многие оставались работать на заводе и пускали корни в городе N, тем самым меняя его генофонд и прививая следующим поколениям определенные лексические и морально-нравственные особенности. С тех пор прошло много лет, но обычных парней в камуфляже, зевающих на проходных, по привычке продолжали звать «вертухаями». Теперь же здоровенный мордатый с густыми черными усами «вертухай» лет сорока пяти держал Гоменюка за руку, а второй, молодой и рыжий, шлепал по его карманам в поисках не пойми чего. Быстро нашелся Серегин заводской пропуск, усатый отпустил молодого бетонщика и стал записывать шариковой ручкой в большой разлинееный журнал его фамилию, табельный номер, а потом, поглядев на свои поддельные командирские часы, и время. Тем временем рыжий всунул ошалевшему Сереге в рот какую-то трубочку и тоном врача-терапевта потребовал: «Выдыхай!» Выпучив глаза, Щавель выдохнул, рыжий посмотрел на прибор и поставил диагноз: «Ноль шестнадцать промилле». Усатый посмотрел на Серегу, покусал колпачок шариковой ручки, философски изрек: «Пациент скорее жив, чем мертв» и записал показатель прибора в ту же строку, куда до этого записывал Серегины данные.
– Мужики, не надо, – голос Щавеля срывался на умоляющий плач, – пожалуйста!
Мужики синхронно посмотрели на него равнодушными взглядами. Усатый, который, видимо, был главным в их паре, выдал:
– Хромай отсюда!
Серега растерялся. Он думал, что ему сейчас будут крутить руки, садить в машину (отчего-то обязательно с мигалками) и везти чуть ли не в прокуратуру, а тут вроде как его отпускают. От неожиданности он даже стал заикаться:
– Так э-это… а куда мне теперь?
Усатый молча развернулся и занял свое место в засаде за стеной насосной станции. Рыжий, видимо, ставший охранником недавно и пока еще сочувствующий рабочему классу, попытался сделать невозмутимый вид и неестественно фальшивым равнодушным голосом ответил:
– В контору твою отправим. Пусть там с тобой разбираются.
И окончательно потеряв интерес к Гоменюку, сжимая в руке прибор с трубочкой как боевое оружие, занял свое место в импровизированной засаде.
Залитый липким потом Серега добежал до бани. Как он и предполагал, кроме уборщицы-пенсионерки, равнодушной ко всему, не считая пенсии, зарплаты, внуков и выборов, в бане не было никого. Наспех переодевшись, он схватил свой монтажный пояс, каску и пулей вылетел по направлению к конвертерному цеху.
Возле конвертерного цеха бурлило грязное море из рыжих касок, брезентовых костюмов сварщиков и резчиков, мятых черных спецовок с логотипом комбината рабочих остальных профессий. Изредка в этой пестрой толпе акулами проплывали синие выглаженные костюмы и белые каски ИТР-овцев. Щавель привычно нырнул в это море, перемещаясь от стайки к стайке рабочих всех мастей, и очень скоро нашел рабочих своего участка, а главное: своей бригады, которая в лучах угрозы увольнения показалась ему почти что родной. Костян Логунов, Паша Тихоход и бригадир Кобчик сидели возле передвижного компрессора на груде скрученных шланг с видом Битлов, ждущих из сортира Ринго Старра перед концертом в Театре принца Уэльского. Костя оглядывал окружающих злым раздражительным взглядом, Паша Тихоход, положив руки на колени, отрешенно взирал на мир взглядом человека, который мысленно находится совсем в другом месте, а бригадир Кобчик Александр Иванович подкуривал очередную папироску. О последнем нужно сказать отдельно. Это был высокий широкоплечий мужик лет сорока пяти с простым крестьянским лицом и густющими рыжими усами. В усах неизменно тлела папироса «Прима» без фильтра, причем курил её Александр Иванович до тех пор, пока огонек помимо табака не начинал поджигать ус. Тогда бригадир Кобчик выплевывал остатки папиросы, чтобы через пять минут начать курить новую. Из-за привычки курить без помощи рук, держа папиросы только губами и усами, говорил Александр Иванович мало и нечленораздельно. Основным звуком, издаваемый его голосовыми связками был гортанный звук «’мля», шедший почти после каждого слова. В работе бригадир Кобчик умело использовал здоровый пофигизм и всегда ориентировался на главную аксиому хорошего исполнителя – не спеши выполнять приказ, пока не поступит второй. Бригаде такой подход нравился, и с авторитетом бригадира Кобчика кроме Костяна – да и то редко и по пьяни – никто не спорил.
Увидев подбегающего запыхавшегося Гоменюка, Александр Иванович затянулся и задал риторический вопрос:
– Где шляешься ’мля?
Серега принялся было рассказывать о своих злоключениях бригадиру и заинтересовавшемуся Костяну Логунову, которому не давал покоя вопрос, чем закончилась их попойка в субботу, но тут к ним подошел мастер Триппер и ревущим подгоняющим тоном указал на сегодняшний объект. На удивление ночная смена успела демонтировать старые двутавровые балки, к которым крепился ковш-печь конвертера, так что вместо ожидаемой рубки бетона всех свободных рабочих кинули на сборку новых балок. Две здоровенные балки затащили лебедками внутрь цеха, и теперь они стояли на деревянных подмостях, красуясь свежевыкрашенным ребром. Погрузчиком завезли несколько ящиков гаек размером с кулак и гроверов для сбора балок. Суть работы была простая: нужно было из двух коротких частей балки собрать одну длинную. Балки выставлялись по уровню в стык и скреплялись металлическими пластинами в районе ребра жесткости с обеих сторон с помощью болтов. Болты продевались в тридцать специально просверленных отверстий и затягивались гайкой с предварительно надетым для жесткости гровером. Затягиваться гайки, согласно технологии, должны были с определенным усилием, для чего был специально принесен полутораметровый динамометрический ключ. На ключе согласно технологическим нормам выставлялось усилие, и нужно было им крутить гайки до характерного щелчка. Щелчок обозначал, что гайка закручена до конца правильно. Технолог цеха поколдовал над ключем, регулируя что-то согласно бумажке, в которую поминутно заглядывал, и ключ под ободряющий рёв мастера Триппера: «Быстрее давай!» был вручен бригадиру Александру Ивановичу. Не мудрствуя лукаво, бригадой было решено, что менее физически развитые Серега Гоменюк и Паша Тихоход вставят болты, накинут гроверы, понаживляют гайки, а Костян Логунов и бригадир Кобчик будут их закручивать огромным тяжелым ключом и через каждые десять болтов меняться. Работа в принципе была не особенно сложная, фактором осложнявшим положение являлось то, что балки эти находились прямо посреди цеха и все обилие руководства разных мастей шастало в непосредственной близости. В этих условиях чувствуешь себя пони на арене цирка, перед таким обилием начальства придется пахать в поте лица. Пахать ни Щавелю, которого еще слегка мутило и крутило живот после вчерашнего отравления, ни его бригаде не хотелось, но выбирать не приходилось. Тем более контролировать процесс поставили мастера Триппера. Первая гайка была наживлена, бригадир Кобчик дуговыми вращениями начал крутить здоровенный ключ, все сильнее и сильнее в него упираясь в ожидании заветного щелчка. Но вместо ожидаемого мягкого щелчка раздался треск разрываемого металла. Ключ ушел на полметра вперед, а выжимавший его бригадир Кобчик по инерции полетел следом, больно стукнувшись коленками по нижнему тавру балки.
– Травма на производстве, – лаконично диагностировал Костян, наблюдая эту картину.
– Я тебе дам травму! – грозно огрызнулся Триппер, – Что там случилось?
Александр Иванович встал, потер ушибленную коленку, медленно осмотрел сначала ключ, потом потрогал гайку. Гайка внезапно легко прокрутилась. Бригадир Кобчик одним движением сорвал её с болта, посмотрел внутрь и проворчал:
– Резьбу сорвали ’мля!
Триппер медленно, как пробирку с кислотой, взял гайку, покрутил её сначала слева направо, потом справа налево. Суть проблемы от этих манипуляций не уменьшилась. Он испуганно оглянулся в поисках знакомых, с кем можно было бы обсудить событие, но вокруг были исключительно незнакомые инженеры и начальники, – все по должности гораздо выше Триппера.
– Еще одну крути, – приказным тоном прогудел Петр Петрович, решивший потянуть время на принятие решения.
Теперь уже за ключ взялся Костян. Через минуту и вторая гайка с характерным треском была сорвана.
– Бог троицу любит, – беспомощно оглядываясь, уже не таким приказным тоном просипел Триппер.
Прошла минута, и третья гайка присоединилась к двум своим сестрам, не выдержавшим технологической дефлорации. Так и не заметив с кем можно было обсудить произошедшее, Триппер схватил одну из гаек и ринулся на поиски решения проблемы.
– А нам чё делать ’мля? – справедливо возмутился бригадир Кобчик.
– А вы крутите, не останавливаетесь, – Петр Петрович Петряковский даже в условиях гипотетического наказания за испорченные гайки продолжал следовать всезаводской доктрине о том, что рабочий не должен простаивать. Александр Иванович пару секунд поматерился. Его примеру последовал Костян. Свои пять копеек вставил Щавель, и лишь Паша Тихоход, склонив голову влево, задумчиво витал в неизвестных облаках. Начали крутить. Результат был прежний. Работа оказалась не такой уж и простой. Ключ весил прилично, и с непривычки вытянутыми руками – да ещё с усилием – крутить было достаточно тяжело. Решено было меняться через каждые три гайки: сначала крутят бригадир с Костяном, затем Серега с Тихоходом. На четвертом круге к сборщикам прибежал мастер Триппер с единственным знакомым человеком, которого смог найти – с профоргом цеха Рафаилом Михайловичем Загрушевским. Казалось бы, странно, что мастер на производстве обращается за помощью в технологическом процессе к профоргу – человеку, чья должность не подразумевает технических знаний. Но не все так просто было в цеху обслуживания металлургического оборудования. Рафаил Михайлович Загрушевский был не просто профорг. Его вообще можно было характеризовать фразой «не просто». Было Загрушевскому сорок восемь, и подготовку к своей профессиональной деятельности он начал с семи лет. Сначала он был в начальной школе командиром октябрятской звездочки, потом вожатым пионерской ячейки, затем комсоргом класса, затем комсоргом в группе механико-металлургического университета, тогда же он начал учебу в школе марксизма-ленинизма, которая сулила ему гораздо больше перспектив, чем университет. Если бы Рафаилу Михайловичу Загрушевскому сказали, что он интуитивно выбрал тот же путь, что и Жора Грек, а именно – работать как можно меньше, он бы отмел это предположение, как абсолютно ложное. И даже самому себе не признался, что так оно и есть. Он двигался по партийной карьерной лестнице с усердием стахановца, и никто никогда не мог упрекнуть его в лености и праздности. Идеология как таковая никогда его всерьез не интересовала, важны были только возможности, которые предоставляла партия. Из своего коммунистического опыта он вынес два главных вывода. Первый – за тобой всегда следят товарищи. Второй следовал из первого – для того, чтобы товарищи были довольны, нужно изображать активность. А это у него получалось прекрасно. Будущее сверкало всеми радужными красками победы коммунизма и попахивало заманчивым запахом развитого социализма, где ему, Загрушевскому, будет отведена не последняя роль. Но начались девяностые, и неожиданно для Рафаила Михайловича советская власть закончилась. Начался бурный этап быстрых заработков и легких денег у его номенклатурных коллег по партии. Загрушевский, стараясь не отставать от бывших соратников по партии, тоже попытался урвать свой кусок пирога, но внезапно оказалось, что изображения активности для успеха в коммерции и бизнесе недостаточно, нужно было действительно уметь что-то делать. Такого подвоха от судьбы Рафаил Михайлович не ожидал. Несколько лет он перепархивал из одной фирмы, возглавляемой его бывшим единопартийцем, в другую, пока всей новообразованной элите города не стала ясна его полная бесперспективность как трудовой единицы. В конце концов, он обрел пристанище в месте, где смог проявить годами наработанные возможности – стал профоргом в цеху обслуживание металлургического оборудования. Задача, поставленная ему начальником цеха, была противоположной обязанностям любого профорга, но вполне понятной, а также весьма выполнимой бывшим коммунистом. По версии начальника цеха, рабочий должен больше работать и меньше выделываться. Вместо того, чтобы объяснять трудящимся цеха их права (а главное, преимущества членов профсоюза) или бороться за улучшение условий трудовой деятельности, Загрушевский пугал их очередными волнами кризиса (захлестнувших, с его слов, металлургический комбинат), вероятным сокращением цехов с последующей чисткой кадров и толпами безработных за стенами завода, которые спят и видят как бы занять место несговорчивого рабочего. Именно в цеху обслуживания металлургического оборудования распустился ярким цветком самый главный талант Рафаила Михайловича – создавать активность, ничего при этом не делая. С видом занятого человека он разъезжал по участкам цеха, собирал еженедельные собрания, на которых записывал в кожаный ежедневник данные сначала всех чернобыльцев, потом афганцев, затем аллергиков, доноров, сирот, семейных с детьми. Для чего была нужна эта информация, никто не знал. Сам же Загрушевский таинственно отвечал, что это влияет на составление графика отпусков. Хотя на самом деле этот график придумывали мастера участков, исходя из внутриучастковых симпатий. Либо, как пример, Рафаил Михайлович мог потратить неделю на поиск человека, который смог бы сыграть на позиции опорного полузащитника в цеховой футбольной команде. Это с учетом того, что команду цеха на постоянной основе представляли всего лишь два молодых любителя футбола. Остальную его часть составляли мужики от двадцати до пятидесяти лет, которые решили откосить рабочую смену под спортивным предлогом, иногда приходивших на игру с перегаром и в заводских ботинках. У команды не было ни формы, ни бутс, ни болельщиков, ни состава – в общем, ничего, кроме веры профорга цеха. Средним показателем команды обычно был счет 8:0 в пользу других заводских команд. Помимо футбольной команды, Загрушевский курировал еще бригаду художников, единственным шедевром которых был плакат на здании конторы, гласящий: «Цех обслуживания металлургического оборудования – движение, опережающее мысль!» Также он курировал собрания ветеранов цеха. Что и говорить, дел у профорга казалось очень много, поэтому времени рассмотреть жалобы маляров, работающих полгода на объектах первой сетки, а получавших по третьей, катастрофически не хватало. В разговорах с трудящимися Рафаил Михайлович использовал старые комсомольские приемы, пытаясь внушить слушателям невольное уважение к себе тем, что звал всех руководящих людей города уменьшительно-ласкательными именами. Начальника РОВД – полковника милиции – называл Санёчек, мэра города Юрцом, секретаря горсовета Эдиком, главврача больницы Петюней. Такими же панибратскими именами звал всех начальников цехов, городских депутатов и бизнесменов. Причем никто и никогда не видел Загрушевского в компании этих людей и даже слыхом не слыхивали, чтобы эти люди вообще знали о его существовании. Тем не менее, прикрываясь чужим авторитетом, Рафаил Михайлович успешно внедрял в цеху политику непосредственного руководства и достаточно скоро стал если и не замом начальника цеха (для зама все-таки нужно было обладать опытом и знаниями инженера), но кем-то вроде адъютанта, правой руки. Только с его благословления человек с рациональными и не очень предложениями попадал в кабинет начальника цеха, хотя в производственных вопросах профорг был ни бум-бум. И именно с таким человеком и решил посоветоваться мастер Триппер в решении насущной проблемы.
Загрушевский деловито обошел балки, оглядел бригадира Кобчика и всех его коллег, потребовал показать ему динамометрический ключ. Костян Логунов на вытянутых руках протянул ему ключ. Рафаил Михайлович поцокал языком, провел средним пальцем с золотой печаткой по хромированной поверхности ключа и вопросительно посмотрел на Триппера. Непонятно было, какие выводы сделал из увиденного профорг. Триппер нетерпеливо протянул ему гайку с сорванной резьбой. Загрушевский неопределенно произнес: «мда-а», надул щеки и уставился на гайку. Триппер уставился на профорга. Бригадир Кобчик, пыхтя папиросой, уставился на Триппера. Костя Логунов вопросительно уставился на бригадира. Серега Гоменюк устало уставился на Костю. Паша Тихоход, склонив голову, уставился в потолок. Так прошла минута. Поняв по затянувшейся тишине, что от него ожидается какое-то решение, профорг еще раз произнес «мда-а» и важно выдал:
– Тут нужно со специалистом консультироваться.
Триппер глупо кивнул, поняв, что помощи от Рафаила Михайловича как с козла молока, и заискивающе спросил:
– А нам что делать?
Этим «нам» мастер Петряковский вдруг неожиданно для самого себя посадил себя в одну лодку с бригадой бетонщиков. Почуяв, что здоровенный мастер морально упал, профорг тут же постарался дистанцироваться от проблемной ситуации и невозмутимо бросил:
– А вы крутите, не останавливаетесь, – и, ретируясь, добавил: – Пойду, скажу специалистам.
Теперь вместе с бригадой матерился и мастер Триппер. Под его неусыпным надзором бетонщики закончили рвать резьбу гаек первого ящика и дисциплинированно перешли ко второму. Вскоре пришло время обеда. Все кроме Щавеля отправились подкрепиться в заводскую столовую. Причин на это у Сереги было три. Во-первых, у него не было денег на обед. Во-вторых, после вчерашнего отравления ему кусок в горло не лез. Ну и в-третьих, после физических упражнений с динамометрическим ключом живот его окончательно скрутило. Он рванул в угол цеха, где было помещение туалета, залетел туда и скоропалительной курицей-наседкой, кряхтя, уселся над выложенным коричневой плиткой отверстием в полу. Кроме Сереги в помещении находилось несколько мужчин и неожиданно пожилая уборщица, явно пенсионерка. За годы мытья туалетов уборщица потеряла всякое стыдливое ощущение половой дифференциации и ориентировалась только на расписание, которое велело убирать туалет каждые два часа. Сейчас она ритмично била шваброй с намотанной грязной тряпкой по пяткам мужчин, стоящих плечом к плечу возле наклонного желобка из белого кафеля. Серега стеснительно склонил голову в каске так, чтобы не было видно лица, и попытался скрыть от бессовестной уборщицы локтями и коленями свой унизительный процесс.
– Жрёте без меры, потом срёте без памяти, – конкретно ни к кому не обращаясь и ни на кого не глядя пророчески угадала уборщица, расписалась на листике графика уборки и вышла.
Чтобы Серегу случайно не припахали к какой-либо случайной работе, Гоменюк после посещения туалета тихонько слинял из цеха и затаился возле заводской столовой, поджидая свою бригаду. Вскоре бригада вышла сытая и сонная. Кобчик с Костяном блаженно закурили послеобеденные папиросы. Но вскоре следом вышел Триппер и перебил работягам кайф: мол, из-за большой очереди и так долго в столовой простояли, в цеху могут хватиться, что никто не собирает балки вот уже сорок минут, поэтому наказал курить на ходу и бегом марш в цех. В очередной раз пришлось подчиниться.
Бригада вернулась в цех с надеждой, что за это время найдется хоть один умный человек, до которого дойдет, что рвать резьбу на гайках в данном случае не выход из сложившегося положения. Особенно сытой бригаде не хотелось тягать тяжеленный ключ на полный желудок. Но, к сожалению, пока такого человека не обнаружилось. Еще полтора часа прошло в режиме умышленной деформации промышленных метизов. Триппер куда-то бегал, кого-то искал, кому-то звонил, но в первый день ремонта у каждого были свои цели и задачи, и спасение утопающих не входило в круг обязанностей инженерно-технических работников руководящего звена. Приходилось только уповать на обещание профорга Загрушевского найти специалиста, который поможет с решением заковыристой задачи. И ведь не подвел Рафаил Михайлович! Преследующее его по жизни ощущение, что товарищи всегда бдительны и всегда за ним следят, не позволило ему нарушить слова, сказанные перед коллективом, пускай даже нижестоящим по заводской номенклатурной лестнице. Профорг словно Адъютант Его Превосходительства, высоко подняв голову, торжественно вел за собой начальника цеха обслуживания металлургического оборудования номер четыре Корзона Валентина Валентиновича.
Валентин Валентинович был степенный, малоподвижный человек лет пятидесяти с невозмутимым выражением лица в тонких очках. Белая его каска с логотипом цеха чистотой и отсутствием царапин резко контрастировала с грязными, пыльными касками рабочих, как его цеха, так и цеха, в котором производился ремонт. На начальнике ЦОМО-4 была новая серая спецовка не по размеру с немного закатанными рукавами и штанинами. Из нагрудного кармана спецовки деловито выглядывали блокнот и две ручки. Специально для него уставшими и потными Костяном и бригадиром Кобчиком было устроено показательное выступление с динамометрическим ключом и последующим изувечиванием гайки. Начальник цеха взял горячую от технологических унижений и издевательств гайку, внимательно осмотрел резьбу. Еще одну гайку поднял Загрушевский, снова выдал «мда-а» и замолчал, понимая, что сейчас время монолога его начальника. Не выдержав такой театральной паузы, Триппер недоуменно поглядывал на первых лиц цеха, а потом как бы в знак солидарности поднял гайку и, морально сгруппировавшись, уставился на неё, исподлобья наблюдая за реакцией начальства. Наконец Корзон, не меняя выражения лица, спросил:
– Технологу с конвертерного показывали?
Триппер как школьник, которому задали вопрос, на который он знает правильный ответ, выпалил:
– Я искал. Его нет.
– А где он? – Валентин Валентинович буравил глазами Триппера и хоть и был в два раза меньше толстомордого мастера, создавалось впечатление, что смотрит он на него сверху вниз.
– Он где-то на объекте. – Скороговоркой прогудел мастер самую многократно повторяемую и ненавистную для начальства, но такую логичную и действенную отмазку для любого подчиненного.
Ни один мускул не дрогнул на лице начальника ЦОМО-4. Он побуравил Триппера, оглядел потные лица бригады Кобчика, поводил взглядом по сторонам, уставился куда-то вверх, в район подкрановых балок, где синим лихорадочным светом возникали сполохи электросварки.
– Петр Петрович, – кивнул в сторону бликов Корзон, – а что там твои люди делают?
Триппер, который помимо бригады Кобчика должен был контролировать выполнение работ еще нескольких бригад, но застрявший здесь с ненавистными гайками, сперва растерялся, потом быстро нашелся:
Поделиться книгой: