Воробей, том 1

- Перестаньте уже. Оставьте эти бесконечные титулы. Мы же давным-давно договорились, что вне церемоний довольно с нас станет и имен, - поморщила носик молодая - двадцать семь лет - время расцвета - вдова. - Прежде нам не часто удавалось поговорить вот так. Накоротко…

Не часто!? Я бы, черт побери, выразился иначе: практически никогда. С тысяча восемьсот шестьдесят восьмого, когда мы вернулись из Сибири и Никса был помазан на императорский престол - ни одного раза не довелось поговорить мне с Дагмар в столь приватной обстановке. Всегда в присутствии царя, фрейлин или придворных вельмож. Честно говоря, теперь меня так и подмывало невинно поинтересоваться, кто именно является отцом будущего императора Александра Третьего?! Почивший государь, или все-таки я?

- С кем еще я могу говорить так откровенно? - продолжала Мария Федоровна. - Кто еще, из числа придворных, сможет честно ответить мне на вопрос: станет ли Великий князь Александр Александрович исполнять со всем прилежанием последнюю волю Николая, как того обещал у смертного одра? Или осмелится претендовать на трон, согласно Манифесту семидесятого года?

Вопрос вопросов! Не в бровь, а в глаз. Тем, обнародованным пять лет назад, документом, Никса повелевал назначить возможным Регентом Империи Великого князя Александра, а Мария Федоровна должна была оставаться опекуном при малолетнем наследнике. Такое развитие событий всеми в стране и ожидалось. Причем, в отличие от претензий датчанки, против правления Бульдожки ни одна из сколько-нибудь значимых при дворе групп и партий интриговать не посмеет.

Нужно сказать, за последние годы Александр сильно изменился. После женитьбы в том же семидесятом на принцессе Баварской, Софии Шарлотте Августе, получившей при крещении имя Елена Максимовна, у нашего милого, нескладного недоросля пропала юношеская угловатость и нерешительность. А после ускоренного курса обучения основам управления государством, он и на заседаниях Комитета министров и Госсовета перестал отмалчиваться.

При дворе было принято считать, будто бы Великий князь никогда не был прилежным учеником. По салонам судачили, что это происходило не от его природной лени - в этом всерьез увлеченного гимнастическими забавами второго сына Александра Освободителя обвинить было бы трудно. Причиной его нелюбви к наукам называли некую врожденную заторможенность и тугодумие. Или, если говорить по-простому: Сашу, на фоне исключительно умного Никсы, считали несколько туповатым.

Каково же было мое удивление, когда еще в шестьдесят девятом, после очередного заседания Комитета, Александр Александрович придержал меня у малахитовой вазы на Советской лестнице в Эрмитаже и, лишь слегка порозовев, сообщил, что выбрал меня себе в преподаватели основам государственной экономики и права. Именно что сообщил! Не спрашивал моего мнения или совета, и не просил. Практически - приказал. Впрочем, хотел бы я взглянуть на того столичного вельможу, кто рискнул бы прямым текстом отказать любимому брату императора!

Я, конечно, другое дело. Легко мог бы так устроить, чтобы Николай Второй посоветовал Александру сыскать другую кандидатуру, ибо статс-секретарь и товарищ Председателя Комитета министров по гражданскому управлению, граф Лерхе, и так уже чрезмерно загружен делами Государства. Или мог сам, без привлечения "тяжелой артиллерии", в силу хороших, если не сказать - дружеских - отношений с Великим князем, отговориться. Но не стал. Потому как был прекрасно осведомлен, кто именно стал бы преподавать Бульдожке важнейшие для правителя страны науки.

Против профессора Безобразова я против ничего не имел. Замечательный специалист и великолепный учитель. А после того, как я, под видом неких, пришедших на досуге в голову, мыслей поведал этому выдающемуся экономисту новейшие, для двадцать первого века, постулаты, и он, прежде адаптировав их в духе времени, напечатал несколько статей, Владимира Павловича причислили к светилам мировой экономической мысли. Единственное же мое от него отличие состояло в том, что я, прожив уже одну жизнь на рубеже двадцатого и двадцать первого веков, знал - к чему могут привести необдуманные эксперименты. А он, естественно, нет. И мог лишь пытаться прогнозировать эффект.

И, тем не менее, я бы не хотел, чтобы профессор Безобразов взялся за обучение Саши. Из чисто, так сказать, меркантильных соображений. Дело в том, что именно тогда, ранней осенью шестьдесят девятого, был подписан Рескрипт Государя о распространении опыта работы "Фонда Поддержки гражданской администрации" с Западносибирского наместничества на всю страну. И я аккуратно подговаривал профессора возглавить это, теоретически грозящее искоренить коррупцию, Всероссийское образование. Конечно, Владимир Павлович легко мог бы совмещать и службу, и преподавание Великому князю. Только зачем мне было нужно, чтоб между главой Фонда и Александром образовались какие-либо отношения? По опыту работы нашего с Гинтаром детища в Сибири я прекрасно себе представлял, каким политическим весом может обладать человек контролирующий жалование чиновничьего аппарата. И намерен был и впредь оставить неофициальное главенство в Фонде за собой.

Так что допустить Безобразова в Аничков дворец оказывалось куда худшим исходом, чем самому тратить несколько часов в неделю на вдалбливание в упрямую голову Великого князя прописных истин.

Вероятный учитель права мне нравился еще того меньше. Мой… вернее Герочкин бывший однокашник, выпускник Училища Правоведения, ныне служащий Министерства Юстиции, статский советник Константин Петрович Победоносцев. Единственный из всех, кому я в свое время писал об опасности для жизни и здоровья цесаревича Николая, не предпринявший ни единого шага для спасения Никсы.

Это его нерешительность стоила хорошему, в общем-то, юристу блестящей карьеры. Моими стараниями, о небрежении прямым предупреждением Победоносцева стало известно всем, близким к престолу, людям. Включая князя Владимира Мещерского, конечно же. Однако тот и прежде ко мне относился не особенно хорошо. Так что компромат на Константина Петровича послужил поводом для близкого знакомства князя с юристом.

Это я к тому, каким образом опальный, в общем-то, служащий смог бы пролезть в учебные классы Аничкова дворца. Вово, как и большинство людей, называемых Николаем друзьями и соратниками, и Александром воспринимались точно так же сугубо положительно. Так что Мещерскому не составляло никакого труда порекомендовать Победоносцева. Смог же князь навязать Великому князю специалиста по земству. Какого-то предводителя дворянства из провинции… То ли Качалова, то ли Качанова…

Участие князя Вово в подборе учителей для великовозрастного - Александр на тот момент уже четверть века разменял - студента, окончательно укрепило меня в решении заняться образованием Бульдожки.

Уроки случались дважды в неделю в течение двух лет. И прерывались только на время свадебных торжеств. Нужно сказать, я, считающийся кем-то вроде приемного родственника младшей ветви обширного семейства Ольденбургов-Глюксбургов, и без учительствования у Великого князя непременно оказался бы приглашенным на его свадьбу с Софией-Шарлоттой Баварской. Тем забавнее было слышать из уст царева брата и моего непосредственного начальника - Председателя Комитета министров Александра Александровича то, как именно я был представлен новобрачной.

- Взгляни на этого господина, милая Софи, - надувая щеки от гордости, воскликнул Саша. - Это тот самый граф Лерхе, о котором я много тебе писал. Но прежде всего, рекомендую его, как своего наставника в экономии и праве.

Вот так вот. И не поймешь, толи князь столь умен и коварен, что двумя невинными фразами умудрился, так сказать, поставить на мне метку "своего человека". Толи - действительно так глуповат, как о нем судачат. Ибо, в присутствии огромного числа придворных и офицеров гвардии, назвать чиновника второго класса попросту: "граф Лерхе" - это, по меньшей мере, явное проявление неудовольствия. Хуже только если бы он назвал меня "этим немецким господином". И это в семидесятом, когда мы с Николаем и Рейтерном готовили заведомо непопулярные валютную и таможенную реформы!

А ведь на своих лекциях в Аничковом я много говорил о Парижском сговоре европейских банкиров в шестьдесят седьмом году, признававшем золотые монеты единственной международной формой взаиморасчетов. О том, что золотой стандарт может дать лишь временную стабилизацию валюты, и о том каким негативным образом принятие этого условия может повлиять на шаткую экономику Империи.

Дело шло к войне между Пруссией и Францией, которую мы приветствовали всей душой. Князь Горчаков, в частной беседе с Бисмарком, пообещал полную поддержку России. Берлин опасался возможного удара в спину со стороны разгромленной и униженной обязательствами выплатить существенную контрибуцию Вены, и Николай, устами министра Иностранных дел, давал понять, что Россия способна исключить эту опасность. В конце концов, зачем-то же нужна была крупнейшая в стране военная группировка в нашем Галицийском военном округе?!

Мы все, весь двор и весь Петербург, не имели и капли сомнений, что надменная Франция будет повержена. Бог уже наказал, с помощью прусских штыков, предавшую нас в середине века Австрию. Так почему Он должен был попустить приютившей террористов, убивших Царя-Освободителя, Франции?

Падение Второй Империи было нам столь же выгодно, как и штурм Вены в памятном шестьдесят шестом. Во всех смыслах! Я уже говорил об отмене статей Парижского трактата, ущемляющих интересы России на Черном море. И о колоссальных денежных вливаниях - Австрийских и Французских контрибуций водопадом хлынувших в экономику молодой Германской Империи. А оттуда - в виде инвестиций - и к нам в страну. Потому что наладить производство в России для германских промышленников оказалось существенно выгоднее, чем просто продавать нам свою продукцию.

К тому еще и небольшое изменение, которому подверглась имперская валютная система, прямо таки подталкивала иностранцев вкладывать излишки в индустриализацию России. Всего и нужно было принять биметаллическую систему, "уравнявшую" в правах золото и серебро. С одним единственным уточнением. Вывоз золота за пределы Державы был сильно ограничен. И соотношение двух металлов было закреплено на уровне один к пятнадцати с половиною. Вне зависимости от международной конъюнктуры.

В семьдесят первом Германия официально перешла на золотой стандарт, а высвобождающееся серебро решено было продать той же Франции и Австрии. Только ничего не вышло. Париж заявил о так же готовящемся переходе на золото. Цена серебра на международных рынках покатилась вниз. Пока не достигло соотношения один к двадцати одному. И лишь в России ничего не изменялось. Желающие погреть руки на "глупости" русских спекулянты привезли к нам десятки тонн белого металла. И мы действительно не прочь были его купить. Хоть в слитках, хоть в вышедших из оборота талерах или флоринах. И мы не боялись тратить на эти закупки долго и трудно накапливаемое золото. Потому что и оно никуда из страны не делось. Спекулянты быстро выяснили, что вывезти "добычу" из страны можно только контрабандой, с риском лишиться вообще всего в случае поимки. Пришлось им находить применение драгоценному металлу в пределах границ Империи.

Это я и объяснял царевичу. Что когда в стране денег меньше чем товаров - это может вызвать кризис в промышленности. Если же денег и товаров в равных количествах - никакого роста экономики ожидать не приходится. Для развития нужно чтоб денег было больше чем товаров. К чему победы пруссаков в итоге и послужили.

И даже падение монархии во Франции, в какой-то мере, послужило нам на руку. Потом, чуть позже, я расскажу и об этом. Тогда же, в семидесятом, мне как можно быстрее нужно было явить обществу действительное ко мне отношение Великого князя Александра. На счастье, как раз к тому времени в столицу из путешествия по Сибири и Туркестану вернулся мой Артемка. Художник Артем Яковлевич Корнилов, выпускник Императорской Академии Художеств, ученик знаменитого Чистякова, бывший мой денщик и вечное мое напоминание о корнях. Символично, не правда ли? Моя Сибирь, моя малая Родина, снова, так сказать - в образе казачьего сына, поспешила на помощь своему отпрыску. Мне, то есть. Не немцу Герману Густавовичу Лерхе, подданному Русского императора всего лишь в третьем поколении, а мне - внуку и правнуку сибирских старожилов и казаков, родившемуся и успевшему уже умереть на полторы сотни лет вперед.

Из поездки по Родным пенатам художник привез несколько десятков картин, эскизов и акварельных зарисовок. Я, честно сказать, невеликий специалист. Да и к особенным почитателям таланта Артемки себя причислить не могу. Смотрю, бывало, на толпы восторженных институток, встречающих Корнилова у парадного нашего старого дома на Фонтанке под номером восемьдесят девять, сразу припоминаю испуганного, прячущегося за мою спину парнишку в барнаульском жилище Семена Ивановича Гуляева. И тут же всяческая почтительность, словно мановением волшебной палочки, прочь слетает. Однако же, некоторые вещи - пейзажи и портреты - меня, едрешкин корень, просто потрясли. И я в тот же миг решил устроить Корнилову выставку. И не где-нибудь, а в Михайловском дворце у Великой княгини Елены Павловны. Где же еще художества моего протеже смогли бы увидеть наиболее прогрессивно мыслящие, энергичные и общественно-активные люди?

Мой Ангел-Хранитель, моя высокородная покровительница, Великая княгиня Елена Павловна, и без того оказывающая протекцию талантливой молодежи, идею немедленно подхватила и развила. Предложила по итогам выставки устроить аукцион - распродажу полотен. Артемка, вечно смущавшийся ролью приживальца в моем доме, великовозрастного студента, существующего милостью придворного вельможи, не посмел спорить.

- Знаю, Герман, в салонах болтают, будто бы Великие князья несколько охладели к вашим идеям, - строго сказала напоследок "Принцесса Свобода". И хитро блеснула глазами. Елена Павловна имела в виду, конечно же, братьев императора - Александра и Владимира, а не всю свою многочисленную родню. - Так что, сударь мой, изыщите уж возможность лично представить им работы своего протеже. Я ныне же велю слать им приглашения на открытие. Полагаю, они не смогут отказать старой тетушке в такой малости…

Ха-ха три раза! Отказать Великой княгине? Даже у прирожденного оратора - императора Николая Второго, бывало не доставало слов чтоб спорить с убийственными аргументами обитательницы Михайловского дворца. Кроме того, и Саша и Володя, насколько мне было известно, слыли ценителями изобразительного искусства. Бульдожка был постоянным участником и покровителем всех сколько-нибудь серьезных выставок в Художественном музее при Академии, а князь Владимир - негласно поддерживал освободившихся от закостенелых догм академизма членов "Товарищества передвижных художественных выставок". Так что я не видел причин, почему бы и тот и другой могли проигнорировать временную галерею в доме Елены Павловны.

Так оно и вышло. Александра Александровича, прибывшего с молодой супругой, Великой княгиней Софией Максимовной, встречал действительный тайный советник, граф Лерхе, выступающий распорядителем выставки молодого сибирского художника. Это наверняка выглядело бы комично, и вызвало бы массу пересудов в обществе, если бы и сам второй сын почившего царя Освободителя, следующим же днем не расхваливал выставленные полотна. А после не выкупил бы за гигантскую сумму - в девять с четвертью тысяч рублей серебром -одну из главных картин корниловского Сибирского цикла. Это ту, где три лихих казака вглядываются в дали, на фоне совершенно чуждой европейцу, дикой туркменской пустыни. И выглядят эти лихие кавалеристы вовсе не теми, привычными столичному обывателю по царевым атаманцам, лощеными, лубочными казачками. Нет-нет. Артем изобразил своих знакомцев страдающими от палящего солнца, потными, расхристанными, но такими понятными и родными русскими воинами, волею батюшки царя, попавшими в чужедальнюю сторону.

- Вот она, моя Россия, - сказал тогда на французском, обращаясь к молодой жене, Саша. - Посмотри на эти лица, Софи. Вглядись в эти блестящие глаза! Им трудно. Они устали. Но смотри, они готовы идти и дальше. Хоть бы и до Индии и южных морей, коли на то будет воля!

Лучшего и придумать было нельзя! Вот как можно после этого называть Александра тугодумом? Видели бы вы, как перекосилось лицо первогильдейского купца и старого моего знакомца Самуила Гвейвера, уже второй год обивающего пороги высоких кабинетов в попытке заполучить концессию на разработку угля и железа на Юге России для группы английских промышленников, решивших вдруг заняться железоделательным производством в Империи. Этот, мягко говоря, купец - пытался, а я для него, едрешкин корень, все новые и новые препятствия изобретал. Так этот поганец решил, что раз между мной и Великим князем кошка пробежала, то, быть может, Александр, в пику мне, ему, иностранцу, бумаги поможет выправить. Вот и подгадал момент, чтоб рядом с Великим князем оказаться. Наивный. Бульдожку эта возня только забавляла. Уж кому как не председателю Комитета министров было известно, что там, на Донце, уже вовсю пыхтят три завода. Два государственных и один - Петровский - наш с Рашетом. И еще один в Кривом Роге строился. И конкурентов нам и даром не нужно.

Кстати, примерно в тех же местах я еще и часть акций "Южнорусского Угля" имею. Не так много, как герцогЛейхтенбергский, князь Николай Максимилианович Романовский. Ну, так геологические изыскания Коля проводил, и работы в шахтах организовывал. Я только деньги инвестировал. А вот в железной дороге, что свяжет Донецкий угольный бассейн с промышленно развитыми регионами страны, герцог не участвует. Контрольный пакет в управлении Министерства государственных имуществ, а остальное в руках, так сказать, частных инвесторов. Включая Кокорина, меня и… опять меня, но уже посредством Фонда.

Впрочем, вряд ли Великий князь Александр этим своим "щелчком по носу" британскому негоцианту о моих интересах радел. Вовсе нет. Саша в принципе недолюбливал иностранцев. Во всяком случае, такой вывод прямо-таки напрашивается, если внимательно вглядеться в то, какие реформы первый министр Империи поддерживал со всем пылом своего огромного сердца, а какие удавалось протискивать усилием воли или с помощью влияния старшего брата. Откровенно заградительные, протекционистские таможенные тарифы - да! Переход на акцизную систему и концессионные аукционы взамен прежних выкупов в нефтедобыче - да, двумя руками. Тем более что сам Великий Менделеев настоятельно рекомендовал. А вот новый, уравнивающий все сословия, налоговый кодекс готовился чуть ли не в режиме полной секретности. Особенно от Шуваловской банды и, как ни странно - от Александра.

Совсем недавно, глава Комиссии по разработке налоговой реформы, профессор Иван Кондратьевич Бабст, передал в канцелярию императора последний, окончательный вариант. Сопроводительную записку я видел, а сам текст закона - еще нет. И были у меня вполне обоснованные подозрения, что одним из подписанных Николаем Вторым перед кончиной, документом именно Кодекс и будет. И большой вопрос - даст ли Его императорское высочество, Регент Империи, Великий князь Александр, ход этому, важнейшему для страны преобразованию?!

В общем, тогда, осенью семидесятого, мы с первым министром, явили придворным сплетникам образец единомыслия. Как говаривал еще здесь, в девятнадцатом веке, никому не известный кот Матроскин - совместный труд на мою пользу, он облагораживает, едрешкин корень. Вот мы с Сашей и облагородились, хе-хе. И не важно, что явственными результатами нашей деятельности стали лишь неожиданно свалившиеся слава и деньги на казачьего сына, Артема Корнилова. Это только то, что увидели средней руки обыватели. Люди бесконечно далекие от полутеней и шепотков ни о чем на антресолях Зимнего дворца. Я получил то, чего добивался. Высший свет убедился в полном ко мне благоволении Главной Семьи страны.

А еще, я насторожился. И стал гораздо более внимательно следить за действиями Александра. За тем, как он воспринимал то или иное решение комитета. Каких людей старался к себе приблизить, а с кем предпочитал молчать, лишь тараща по-бычьи большие, на выкате, глаза. Слушал беседы, которые вела княгиня София во время светских раутов. Ждал после отклика этих бесед в высказываниях ее высокородного супруга. Только чтоб убедиться, что баварская принцесса никакого влияния на своего могучего мужа не имеет, а как раз наоборот - с готовностью доносит до сведения общества его мысли и мнения.

И вот, три года спустя, был совершенно убежден: второй сын Александра Освободителя затеял какую-то собственную игру. Странную, однобокую, не имеющую опоры на какую-либо придворную партию или сословие. Быть может, скорее рожденную некими идеалистическими размышлениями, чем трезвым расчетом. Зная характер и подозревая о сфере интересов Саши, с большой долей вероятности, это будет нечто ультраправое, предельно русское, на грани национализма и нацизма. И, при всем при этом, никакого отношения к славянофилам не имеющее. С его бульдожьей упертостью, варево в этом "горшочке" может получиться… удивительное и страшное.

- Мне очень жаль, ваше императорское величество, - печально я склонил голову перед вдовой своего друга. - Но я полагаю, что князь Александр не отступится.

- Да-да, Герман, - яростно прошипела Дагмар, всего парой фраз заставив бедного секретаря Оома смертельно побледнеть. - Мы тоже так думаем. Он не отступится, даже перед памятью своего любимого брата. Но что же именно вам, сударь, жаль? Жаль, что вы ничем не можете мне помочь? Или помешать самозванцу? Или, жаль, но вы не намерены в этом всем участвовать?

- Вы не справедливы ко мне, Мария Федоровна, - еще раз поклонился я. Поклонился, хотя очень хотелось сделать два быстрых шага, схватить ее за тонкую талию, и впиться в ее губы долгим, выбивающим дыхание, поцелуем. - Вы называете меня своим рыцарем, и не верите, что я стану бороться за вас при любых обстоятельствах?!

- Поклянитесь же в этом, Герман Густавович! Теперь же! Клянитесь самым дорогим, что есть в вашей жизни! Своим сыном, Александром, клянитесь!

Это было жестоко! И обидно. Особенно - учитывая то, что знаем, надеюсь, лишь мы с датчанкой. Да чего уж говорить. Подло это было. И я не скрывал крупные, катящиеся по щекам капли слез, по дороге к своему рабочему кабинету в Малом Эрмитаже. Слезы по умершему другу, и по убитому очарованию Дагмар. Соленую горечь разочарования и боли от нестерпимой нежности к самому драгоценному, что у меня еще оставалось в этой, второй жизни.

В мае шестьдесят девятого Наденька родила мне второго сына. Александра. Сашеньку. Малюсенького, вечно чем-то озабоченного, забавного человечка. Полную противоположность старшего - серьезного и рассудительного Герочки. Одно только угнетало мою душу. Мой младшенький болел слишком часто. За неполные шесть лет успел собрать большую часть детских болячек, от колик в животике, до ветрянки и свинки с корью. Доходило до того, что все то время, что Сашенька проводил вне постели, стало у нас в семье восприниматься за праздник.

Клятву именно его, этого болезненного, хрупкого ребенка, жизнью услышал из моих уст доверенный секретарь императрицы. И это было еще более жестоко, потому как она, Ее Императорское Величество, Мария Федоровна, требовала от меня в зарок другую судьбу. Жизнь другого человека. Того, что с раннего утра двадцать третьего января сего года, является юным властелином и самодержцем Всероссийским, императором Александром Третьим.

§5.2. Февральская резолюция

§5.2. Февральская резолюция

- Единственное, что представители высшего дворянства действительно хорошо умеют делать, так это плести интриги. И стоит совсем чуть-чуть зазеваться. Не вовремя отреагировать или попустить им какую-нибудь выходку, так, оглянуться не успеешь, как интрига неким волшебным образом преобразуется в заговор, - заявил Николай в феврале шестьдесят девятого, когда ему донесли, что в столицу съехались представители наиболее консервативной части дворянства. Включая, как ни странно, и дальних родственников царской семьи. Или, если точнее - двоих правнуков Екатерины Великой, двух Алексеев, Павловича и Васильевича Бобринских. Потомки внебрачного чада, родившегося у Екатерины от связи с Григорием Орловым.

Коронация Николая прошла, и желающие выразить верноподданнические чувства уже могли это сделать в Москве. Так что, естественно, "цвет дворянства" поспешил в столицу не просто так, а с высокими намерениями и по приглашениям того самого Шувалова.

Деятельный господин, ничего не скажешь. С образованием у него большие проблемы. Пажеский корпус, несомненно, хорош, как лучшее учебное заведение, готовящее офицеров. А вот обо всем, что касается вопросов политики или экономики, там даются весьма поверхностные знания. Добавить сюда искреннюю любовь ко всему английскому, и мы получим портрет этого примечательного великосветского баламута.

Так вот. В том феврале наш Петр Андреевич, решил, что наступило самое подходящее время для организации некоего прообраза консервативной дворянской партии. Чтобы, едрешкин корень, поддерживая друг друга, занять в новом правительстве высшие должности, и тем самым оказывать влияние на общую политику молодого Государя.

Тогда, шесть лет назад, довольно было донести до неформального лидера интриганов, графа Шувалова, царское неудовольствие, чтоб проблема разрешилась как бы сама собой. За графа вступился было генерал-фельдмаршал, князь Барятинский, которого почивший в Бозе Александр Второй считал своим другом, и который мог рассчитывать на особое к себе отношение Николая. Но и князь уехал из дворца ни с чем. Николай еще не слишком уверенно ощущал себя на царском престоле и терпеть присутствие в Петербурге какую-то, им не санкционированную, организацию был не намерен.

Князь Александр Иванович так же, как и Шувалов, слыл англоманом. Да еще каким! В подаренном царем Освободителем имении, в Скерневицах, что неподалеку от Варшавы, Барятинский вел жизнь настоящего лендлорда. Ланч в полдень, газоны, слуги в ливреях и охота на лис. В салонах Петербурга, особенно тех, где симпатизировали идеям славянофилов, над увлеченностью прославленного военачальника тихонько хихикали, на что фельдмаршал вроде бы внимания не обращал. И, тем не менее, примкнул-таки к "партии" консерваторов, а не реформаторов, как его дальний родственник, князь Владимир Барятинский.

Спустя пару лет, когда на базе некоторых структур Генерального Штаба и Третьего Отделения ЕИВ канцелярии, была создана Служба Имперской Безопасности, начальствовать Третьим Отделением СИБ - Общественного благочиния и порядка - по сути - политической полицией страны, был назначен именно граф Шувалов. И вот тогда-то его вожделенная партия дворянских консерваторов все-таки была создана. Естественно негласно. Без торжеств и объявлений в газетах. Без печати, фирменных бланков и растяжек через Невский проспект. Одни партийные "съезды" и поддержка единой, чаще всего диктуемой Петром Андреевичем, линии.

Благо, в СИБ, кроме тайной полиции, было еще несколько, частично дублирующих друг друга Отделений. Второе Отделение - Противодействия Злокозненным Действиям, или если в переводе на человеческий язык - контрразведки, возглавлял генерал-адъютант Николай Владимирович Мезенцев. Которого Николай, как бы… кхе… кхе… попросил присматривать за деятельностью коллеги по СИБ. Так что обо всех начинаниях консерваторов проанглийского толка мы узнавали едва ли не в тот же день, что и Шувалов. Изредка Николай Владимирович копии писем "в клювике" приносил, или тщательно зафиксированные высказывания основных поднадзорных персонажей.

Нужно сказать, что, совершенно неожиданно для меня, и к вящей радости шуваловской клики, в семьдесят первом Николай все-таки "поддался" давлению консерваторов. Целый ряд записных соратников графа Петра Андреевича получили высокие государственные должности. Либералы были впервые, с момента оглашения Манифеста, уязвлены.

Однако у каждой медали всегда есть оборотная сторона. И решить, будто бы молодой Государь действительно склонился мыслями в сторону дворянских проанглийских консерваторов, мог только человек знакомый с Николаем по газетным статьям и парадным портретам. Потому как, если тщательно всмотреться в личности назначенных, вдруг выяснится, что они, эти господа, в большинстве своем отлично дополнили команду, готовящуюся к глобальным преобразованиям страны.

Да, конечно. Самуил Алексеевич Грейг, ставший товарищем министра финансов империи, числился консерватором. И в министерстве сразу же стал оппонентом фритредерским идеям махрового либерала Рейтерна. Зато Грейг был яростным сторонником сокращения государственных расходов, готовый ковыряться в бесчисленных пыльных бумажках, выискивая возможность экономии. И уж кому, как не ему было с восторгом встретить известие о введении протекционистских таможенных тарифов?!

А когда в кресло опять-таки заместителя, то есть - товарища - министра Путей Сообщения попал другой "консерватор" - генерал-лейтенант, граф Алексей Павлович Бобринский, государственный контроль за строительством железных дорог приблизился к идеалу. Где не хватало авторитета правнука Екатерины, вступал его единомышленник из министерства финансов. Где в дело должны были вступить высокородность и принадлежность к высшему свету - вспоминалось о принадлежности графа к царской семье. Дошло до того, что, к неудовольствию Великого князя Константина, Бобринский с Грейгом подали в канцелярию ЕИВ прожект о выкупе контрольных долей всех существующих чугунок, и о законе, согласно которому все вновь выдаваемые концессии на стальные пути должны были включать условие об обязательном преобладании государственной доли акций над всеми иными. Причем, что самое забавное, финансировать эти преобразования, соратники Шувалова и предшественники Мавроди, предложили путем проведения колоссальной государственной лотереи.

Как известно, Закон приняли, акции частных дорог стали выкупать. Ну и лотерея одно время была любимейшей забавой добрых двух третей взрослого населения страны.

Князя Алексея Борисовича Лобанова-Ростовского сделали товарищем нового же министра Внутренних Дел, генерала от кавалерии, бывшего в пятидесятых начальником Третьего Отделения, боевого генерала и любимца Александра Второго, Александра Егоровича Тимашева. По мне, так не лучший выбор. Князь Алексей Борисович - умнейший, конечно, человек. Истинный дипломат и прирожденный демагог. Ему бы чуточку русской сноровки и находчивости, и лучшей кандидатуры для замены стареющего, и, скажем честно - дряхлеющего без Высокой Мечты после отмены Парижского трактата, князю Горчакову и не сыскать. Но, во-первых и МВД уже далеко не тот многоголовый монстр, каким министерство было в эпоху Валуевского начальствования. Полицию выделили в отдельный департамент и подчинили СИБ. То же самое произошло и с почтами и телеграфами. Только с правами отдельного министерства. В наместничествах четко отделили военную власть от гражданской и законодательно запретили совмещение. И осталось от главного в стране министерства банальная всероссийская канцелярия, фиксирующая результаты деятельности гражданских начальников на местах. Ну, плюс еще статистический и переселенческий комитеты! Вот это - действительно важно! И если с главным статистиком страны нам повезло - господин Семенов наверняка и сам не догадывался, как много о Державе знает. А вот желающего нянчится с переселенцами энтузиаста, все никак подыскать не могли. А тут заслуженный, превосходно образованный человек, князь, проявляет явный интерес! Как было не пойти ему навстречу?!

И только с Тимашевым... нехорошо вышло. Я умом-то понимаю, что назначение этого бравого кавалериста было неким разменом. Вроде бы как - один консерватор уходит, другой приходит. Князь Урусов на генерала Тимашева. И тут нельзя не признать, что МВД, в нынешнем, урезанном, даже, едрешкин корень, оскопленном виде, куда предпочтительнее отдать под начало спорной ценности начальнику, чем Министерство Юстиции. Возвращение в кресло министра МинЮста специалиста, энтузиаста и просто замечательного человека, Дмитрия Николаевича Замятина, того стоило.

Тем более что Александр свет Егорович слишком уж нам не досаждал. На заседания Комитета приезжал совершенно не ознакомленный с собственным докладом, который читал зычным командным голосом, не вникая в суть. А на все вопросы лишь пожимал плечами и, с чувством исполненного долга садился на место. Свое мнение высказывал крайне редко, голосуя обычно точно так, как это делал начальник другого министерства - ГосИмуществ, Валуев.

Мы с Толей… гм… Анатолием Николаевичем Куломзиным, управляющим делами Комитета Министров и моим лучшим другом, не уставали шутить по поводу компетентности военного в седле МВД. Но делали это тихо, без свидетелей. И никогда не выносили свое мнение на люди. История с Залесовым, прибывшим в столицу по поручению оренбургского генерал-губернатора, все-таки просочилась в общество - это когда на все вопросы командированного чиновника министр ответствовал: "не знаю, справьтесь в департаменте… Не знаю на чем остановилось дело" и тому подобное - но никак на положение Тимашева не повлияла. Только прибавила пару очков симпатии отставленного ради назначения генерала Валуева к нашей шайке. Это после того как Куломзин, нужно признаться - по моему наущению, передал записку такого примерно содержания: "Кресло Ваше, как водится, занято другим. Но с него не раздается уже прежняя одушевленная речь. Да лучше сказать, и просто ничего не раздается".

По мне, так наш Александр Егорович просто занимался не тем делом. Бравый кавалерист, любимчик покойного Александра Второго, был отличным портретистом и один из первых в стране освоил высокое искусство фотографирования. Но ярче всего его художественные дарования проявились в скульптуре – работы министра изредка экспонировались на различных академических выставках. В Академии Художеств, почетным членом которой был генерал, несколько талантливых студентов получали его именную стипендию. Вот к чему лежала душа этого человека. Господь хотел, чтоб Тимашев создавал прекрасное, вечное, а не размахивал саблей в лихих кавалерийских атаках. Жаль, что Судьба распорядилась иначе.

Нет худа без добра. В противовес консерваторам, я упросил Николая Высочайше утвердить Анатолия Николаевича Куломзина, прежде служившего секретарем Комитета Министров, управляющим делами канцелярии. Ну и, так сказать, присовокупить к должности чин статского советника. И никто в Петербурге это за протекцию не принял, хотя в нашей маленькой "деревеньке" только слепоглухонемые не ведали, что Толя - зять Замятина, и мой друг. Потому что каждая задрипанная лошадь в обеих столицах знала, что в структуру Комитета Министров попадают только по заслугам и никак иначе. Одно из двух условий, поставленных Государю при моем вступлении в должность, и усилиями Великой княгини Елены Павловны, шепотками из уст в ушко, разнесенное по салонам высшего света.

К началу февраля тысяча восемьсот семьдесят пятого в Санкт-Петербурге не нашлось бы ни единой приличной гостиницы, где нашлись бы свободные номера. Ни один особняк не стоял пустым, и, думается мне, и гостевые покои в них не пустовали. Дата похорон почившего Государя так еще и не была назначена - ждали приезда с севера Великого князя Алексея Александровича, но съехавшийся в столицу цвет дворянства, торговли и промышленности и не помышляли об участии в траурном шествии. Забальзамированное тело Николая покоилось в усыпанном цветами гробу, установленном в Георгиевском зале Зимнего, но в салонах словно бы уже забыли о постигшей Державу утрате. Куда больше умы и простых обывателей и облеченных властью вельмож занимали другие мысли. Ну, в том, что следующим императором станет потомок Николая и датской принцессы, Александр, никаких сомнений не возникало. Но кто?! Кто станет править страной, пока будущий Государь молод и не может занять престол?!

Общественная жизнь била не ключом даже, гейзером! Улицы с раннего утра и чуть ли не до полуночи были полны экипажами со спешащими на званые и незваные обеды господами. Собирались и тут же, послушные ветрам слухов и сплетен, карточными домиками рассыпались партии. Создавались союзы, ссорились стародавние партнеры и объединялись прежде непримиримые враги. И все только ради того, чтоб получить некую, иллюзорную пока выгоду от возможной близости к будущему Регенту или кому-либо из его окружения.

Еще одним вопросом вопросов, кроме личности Правителя, был состав регентского совета. Согласно Павловскому закону, исправленному и дополненному в правление покойного Александра Второго, Регент не мог управлять Державой единолично. Все сколько-нибудь значимые его решения должен был принять и одобрить Совет. И тут действительно был простор - поле необъятное - для мнений.

Естественно, имелись по этому поводу определенные мысли и у вашего покорного слуги. Тем более что я и сам, волею Всевышнего, оказался втянут в эту подковерную грызню за Большой Приз.

Больше того, в отличие от большинства прямо-таки оккупировавших Северную Столицу обывателей, я располагал информацией, что называется - из первых уст. И имел возможность эту самую информацию получать и впредь.

Как раз тогда, первого февраля, после полудня, я сидел в обыкновенно тихой, а с явлением "понаехавших" чуть ли не переполненной ресторации с незатейливым названием "Фантазия". Поджидал своего соратника, и близкого друга, Анатолия Николаевича Куломзина. В надежде получить от управляющего делами Канцелярии Комитета министров сведения, касающиеся настроений, так сказать, из стана "противника".

Нужно ли говорить, что за целый долгий день собравшиеся в Мраморном дворце члены императорской семьи так к единому, всех устраивающему, мнению и не пришли. Нет, с кандидатурой собственно Регента у Великих князей разногласий не возникало. Еще бы, едрешкин корень! Вот это был бы скандал, каких еще не видывала седая Европа! Без каких-либо на то оснований, отменить повеление Императора - это я вам скажу - non comme il faut. И даже mauvais ton.

В общем, самою Судьбой суждено было второму сыну Александра править Отечеством. А вот с составом регентского совета у Семьи вышел затык. Они, я имею в виду детей и братьев царя Освободителя, и слова-то такого не знают - "затык", а он таки у них образовался. Потому как у Константина Николаевича был реальный шанс полтора десятилетия проводить давно лелеемые ультра либеральные преобразования в стране, и он намерен был такого права добиваться изо всех сил.

Николай Николаевич четкого плана не имел, но и Константина поддерживать не хотел. Реформы в армии, проводимые Милютиным, были, мягко говоря, не по душе младшему из сыновей Николая Первого. И он прекрасно себе представлял, что еще могут сотворить с войсками в случае, если у кормила власти встанут люди Константина.

Алексея Александровича в столице не было. Двадцатипятилетний Великий князь уже третий год как строил самый северный из российских портов - Романовск. И, судя по письмам Николаю, которые тот иногда зачитывал в моем присутствии, был там вполне счастлив.

По мне, так лучше было бы город-порт назвать Мурманском, как он и значился на привычных картах полторы сотни лет вперед. Но с другой стороны - а не все ли равно? Главное-то - город уже мог принимать для бункерования идущие полярными морями в Сибирь корабли. А спустя еще годика два или три, глядишь, и большие военные суда примет.

Князю Сергею только в этом мае случится восемнадцать. Так что на посиделки в доме Константина его даже не пригласили.

Если кто и стал бы поддерживать права Марии Федоровны, так это Владимир Александрович. Но сначала, до явления в этом высоком собрании князя Мещерского, главноуправляющий СИБ считал неэтичным свое участие в принятии столь важного для страны решения, а после и вовсе предложил обсуждения перенести на другой день. До выяснения всех обстоятельств дела, так сказать.

Бульдожка молчал. Он не успевал обдумывать быструю речь дяди, и на всякий случай, отрицательно качал головой в ответ на все предложения подряд. Во всяком случае, именно так реакцию Саши после описывал Мещерский.

Даже если бы Вово ничего больше в своей жизни не сделал, одним этим демаршем, давшим повод для пересудов в салонах на целую неделю, уже вписал бы свое имя в Историю. Еще бы! Это же надо было догадаться: немедленно, после разговора с императрицей, прыгнуть в экипаж и рвануть в Мраморный дворец. С последними новостями, мать его за ногу. Хотелось бы сказать как-нибудь более… гм… да… более. Что-нибудь этакое, в стиле всероссийского чемпиона по нецензурной лексике, морского министра, адмирала Краббе. Так высказаться, чтоб у этого… Николаевского любимчика уши заалели.

Нет, я понимаю. Высочайший покровитель почил в Бозе. Князю, привыкшему к собственной значимости и всеобщему вниманию, срочно требовалось выбрать нового патрона. Дагмар и прежде не была к Вово столь же снисходительной, как Никса. А вот Сашу всегда тянуло к нагловатому Мещерскому. Быть может потому, что Бульдожка, пребывая, так сказать, в тени старшего брата, сам был человеком не слишком решительным, и уж точно не склонным к авантюрам. Так к чьему же могучему плечу мог теперь прислониться бывший фаворит императора без опасения быть отвергнутым?

Но! Но ведь не так же! Сначала внушить бедной молодой вдове, что скорейшая публикация последнего Николаевского Манифеста в газетах - единственно возможное решение. И тут же - чернила на списке приглашенных "на завтра" в Зимний газетчиков еще не успели высохнуть - отправиться в Мраморный с докладом князю Александру. Это ли не явное проявление человеческой подлости?!

От опрометчивого поступка, практически декларирующего начало враждебных действий по отношению к Великим князьям, мы Ее императорское величество отговорили. Никакой пресс-конференции в резиденции Российских Самодержцев не случилось. Однако некоторая польза от поспешности Мещерского все-таки была. Сам факт имеющихся в руках Марии Федоровны документов, привлек в ее ризалит - покои в северо-западной части дворца - и членов императорской фамилии, и высших сановников государства. Отныне было бы немыслимо принимать решение о кандидатуре правителя и составе регентского совета без участия императрицы-матери.

Тут-то и начался политический торг. И грозил продолжаться чуть ли не до бесконечности. Во-первых, потому что время такое - неспешное. В двадцать первом за неделю могло пять революций случиться и пару переворотов, а в нынешнем, девятнадцатом, вельможи не успели даже как следует выяснить позиции противника. Кареты сновали по улицам столицы, не переставая, до самой глубокой ночи, но даже гони они во весь опор по двадцать часов в сутки, физически поспеть посетить все особняки и дворцы за несчастные семь дней никак невозможно.

Во-вторых, никто никуда особенно и не торопился. Как я уже говорил: Великого князя Алексея в Санкт-Петербурге не было. Ждали его приезда, чтоб назначить дату похорон Николая, ну и, попутно, надеялись на то, что его позиция перевесит чашу весов в какую-нибудь сторону.

Полагаю - зря они так многого ждали от князя-фрондера. Это там, на севере, в Романовске, Алексей Александрович бог и царь. А здесь, в столице, его политический вес… не то чтоб никакой, но уж точно не особенно великий. Всему виной… или причиной - выбирайте на свой вкус - конечно же, Любовь. К фрейлине императрице Марии Александровны, Сашеньке Жуковской. Ну, помните? Той самой томной красавице, что присутствовала на памятном знакомстве с окружением Никсы в библиотеке Аничкова дворца.

По началу - любовь запретная и обществу петербургских бездельников понятная. Ибо за, так сказать - материализацию чувственных желаний, Великий князь Алексей, по примеру отца, с его Катенькой Долгорукой, готов был бороться. Даже под угрозой лишиться всего того, что знал с детства - высокого титула и безбедного существования. И будь Николай столь же строгим Государем, каким был, по рассказам старых царедворцев, его дед, Николай Первый, все могло бы окончиться куда более печально. Алексея бы услали в жутко важный вояж в какие-нибудь дали дальние. А Сашеньку, вместе с заметно округлившимся животиком - плодом тайной связи - выдали бы за престарелого генерала в провинцию. Сунули бы в колыбельку стандартные двенадцать тысяч ассигнациями фрейлинского приданого, да и услали бы в какой-нибудь Тамбов.

Может и к лучшему, что Никса выказал себя разумным и милосердным Государем. Мало кто знал, кроме непосредственных участников инцидента, что решение подсказала Мария Федоровна, а Николай лишь пошел навстречу горячим просьбам дражайшей половины. Алексей был готов на все, ради любимой. И уж, конечно, не мог себе позволить отказаться от предложения поехать с супругой и маленьким ребенком к черту на рога, на край света, к студеному морю, строить новый город-порт для Империи.

Вот и выходило, что Великого князя в Петербурге помнили и жалели. Но к его мнению вряд ли стали бы прислушиваться. А жаль. Я подозревал, что Алексей, хотя бы из чувства благодарности, высказался бы в пользу Дагмар.

А пока "провинившийся" морганатическим браком князь преодолевает разделяющие Романовск и Санкт-Петербург тысячи заснеженных верст, у нас было время на упрочение своей позиции.

Обычная, ничем не примечательная ресторация, на не особенно посещаемой вельможами улочке. И действительный тайный советник, товарищ первого министра Империи в цивильном платье. Я, попивавший крепко заваренный чай в ожидании Куломзина, чувствовал себя участником какой-то шпионской игры. С другом вполне можно было переговорить и в моем уютном кабинете. Слава Богу, до всевозможных электронных средств подслушивания и подглядывания современная наука еще не доросла. А тайных проходов внутри стен с отверстиями, через которые чуткое ухо могло расслышать произнесенные вполголоса слова, в первом этаже Старого Эрмитажа никогда и не существовало. Собственно планировка отведенных под Комитет Министров помещений не предполагала не отмеченных на планах ниш.

Да и хватило ли терпения у обладателя того чуткого уха дожидаться, пока мы соизволим выговорить что-то крамольное? Мы и так с Анатолием Николаевичем, так сказать: подолгу службы встречаемся несколько раз на дню. Какой наш разговор окажется достойным для донесения? Пятый? Двенадцатый? Тридцатый? И, тем не менее, для этой встречи мы сговорились на совместный обед в "Фантазии". Вроде как - не у всех на глазах.

Смешно конечно пытаться скрыться, затеряться в полумиллионном городе, в котором каждую хоть сколько-нибудь значимую персону знают в лицо. Непременно найдется какой-нибудь глазастый, способный опознать во мне "того самого Воробья", а в Анатолии - "Этот, который - зять министра Замятина".

До сего дня, Куломзин не причислял себя открыто к моей партии. Такой вот парадокс нашего городка! Толя часто бывал в моем доме на обедах и ужинах, считался у нас непременным участником всех семейных праздников и торжеств, и в это же время часто спорил со мной на службе, вплоть до отписывания жалоб и меморандумов непосредственному начальству. То есть - председателю Комитета, Великому князю Александру, который и считался покровителем управляющего делами канцелярии. Личные отношения высшим светом в политике в расчет не принимались.

Но эта, как бы - "тайная" - встреча, при умелой подаче в нужные уши, могла здорово повлиять на положение Куломзина. По сути, она могла означать как попытку смены патрона, так и секретные, подковерные переговоры приверженцев Марии Федоровны с группировкой князя Александра. Однако же, не смотря на мои предостережения, Толя все-таки настоял на совместном обеде. И именно в тот день.

А уж место назвал я. На самом деле, я не был завсегдатаем столичных заведений. На самом деле, я и бывал то лишь в двух ресторациях Питербурга - у дяди Карла и в этой вот "Фантазии". Да и то в последнюю захаживал лишь в том случае, если нужно было встретиться с Иринеем Михайловичем Пестяновым.

Ну не в Зимний же мне Варешку звать! Он в столице гость не частый. Преподает в московском императорском училище судебных приставов высокое искусство сыска. Пишет и издает под псевдонимом "Генрих Вайнер" детективные романы. Воспитывает четверых детей и в политику не лезет.

Можете себе представить Варешку, живущего спокойной жизнью московского обывателя?