Малахольный экстрасенс

— Миша! — вмешалась Тамара. — Дочка выздоровела?

— Полагаю, да, — кивнул я. — Патологию убрал, остальное зависит от вас. Будьте осторожны. Маше сейчас хочется ходить, но связки и суставы не готовы к нагрузкам. Подвернет еще ногу или, не дай Бог, сломает… Покажи ее врачу, пусть посоветует. Я, как знаешь, не медик.

— Миша!

Тамара вскочила с табурета и, обежав стол, обняла меня. Для этого мне пришлось встать. Уткнувшись лицом в мою рубашку, Тома всхлипнула.

— Но, но! — сказал я, осторожно отстранившись. — Радоваться нужно, а не плакать.

— Ты не представляешь, что сделал! — шмыгнула она носом. — Маша в будущем году школу заканчивает, одни пятерки у нее, а я ночами не сплю, все думаю, а как дальше-то быть? Кто ее, такую, в институт примет? А сейчас… а сейчас… — и Тома заревела.

— Так! — сказал я. — Прекращаем разводить сырость. Быстро за стол! Выпьем за здоровье будущей студентки!

Тома послушно вернулась к своему табурету. Я плеснул в свою рюмку самогонки, мы чокнулись и выпили.

— Что-то ты, Мурашка, стал частить, — недовольно сказала жена. — Раньше водкой не увлекался.

— Ну, так случай какой! — возразил я. Вот ведь, зараза! Не в водке дело. Не понравилось, что я с Томой обнимался, тут же по фамилии назвала. Не люблю я, когда так. В паспорте моя фамилия оканчивается на «о» — Мурашко, но Галя, когда злится, говорит «а».

— Отстань от него! — вступилась Тома. — Тебе не ругать его, а гордиться нужно. Муж-то экстрасенс!

— А я знала? — насупилась Галя. — Мне про молнию ничего не сказал. Только здесь услышала.

— Ну, и что? — пожала Тома плечами. — О другом подумай. Миша теперь, как Чумак и Кашпировский. А они деньги возами гребут. Кстати, — она посмотрела на меня. — Сколько я должна?

— Нисколько, — покрутил головой я. — С друзей денег не беру. И с других не буду.

— Малохольный! — фыркнула Галя. — Деньги ему не нужны! А у самого три рубля в кармане. Видишь какой? — повернулась она к соседке.

— Правильно делает, — не согласилась Тома. — Начнет сразу брать, да еще цену заломит, люди не поверят. Подумают: еще один жулик. Много их сейчас развелось, к нам тоже приходили… — она вздохнула. — А вот убедятся, что помогает…

— Сколько бы ты дала? — заинтересовалась жена.

— Все, что у меня есть, — решительно сказала соседка. — Да еще в долги бы влезла. Ты не представляешь, что для меня значит исцеление Маши.

— Вот! — Галя обличительно ткнула в меня пальцем.

— Так! — я хлопнул ладонью по столу. — Разговоры о деньгах прекращаем — не за что их пока платить. Тома! — посмотрел я на соседку. — У тебя есть знакомые, у которых дети болеют ДЦП?

— Конечно, — кивнула она.

— Сообщи, что есть экстрасенс, который может помочь. Бесплатно. («Малохольный!» — тихо пробурчала жена.) Отбери тех, у кого ситуация схожая. С олигофренией не возьмусь. Там мозг поражен, воздействовать на него чревато, — чуть не сказал: «стремно».

— Сделаю! — кивнула соседка.

— Телефон наш ты знаешь. А теперь — все, — я встал.

— Погоди! — Тамара, выскочив из-за стола, подбежала к шкафчику. Покопавшись в нем, вытащила две бутылки водки. — Денег не берешь, так хоть это… Я не пью, но за водку, сам знаешь, многое можно решить. Машу, к примеру, куда-то отвезти. Теперь не понадобится.

Я хотел отказаться, но опоздал. Подскочила Галя и, забрав бутылки, сунула их в пакет. Мы попрощались и ушли. К Маше заглядывать я не стал — по лицу соседки было видно, что она рвется к дочери.

— Хоть что-то! — сказала Галя дома, выставив на стол бутылки из пакета. — Дурак ты, Мурашка! Есть у нее деньги, родители помогают. Сама слышала. Могла и заплатить.

— Заткнись, а! — попросил я.

Жена зло скривилась, но промолчала. Повернувшись, ушла из кухни. Вскоре зашумела вода в ванной. Я глянул на часы — почти десять вечера, а Гале рано вставать. Это мне спешить некуда: зачеты у студентов принял, а маячить на кафедре смысла нет. В работе преподавателя есть свои плюсы. Отпуск два летних месяца, да еще занятия со студентами три раза в неделю. Это у меня, у новенького. Другие преподаватели почти каждый день на работе. За свои «часы» они глотку перегрызут — от этого размер зарплаты зависит. Это мне дали, что самим не гоже, да еще в разгар дня. Сами бьются, чтоб с утра. Отчитал свое — и день свободен…

Подумав, я сорвал пробку-бескозырку с одной из бутылок и набулькал полный стакан. Надо отметить первый день моего пребывания в новом мире и первые успехи. Заодно повод не ложиться в постель к жене — Галя не любит запах перегара. Переночую на диване, так лучше. Я привычно выдохнул и влил водку в горло. Крякнув, зажевал корочкой, вытащенной из хлебницы. С почином тебя, Мурашко! И с возвращением…

[1] Джеймс Хедли Чейз, автор криминальных романов. В начале 90-х издавался в СССР и на постсоветском пространстве миллионными тиражами.

[2] Психиатрическая клиника в Минске, ныне Республиканский научно-практический центр. Прежде располагалась в деревне Новинки под Минском, откуда и пошло название. Сейчас в черте города.

[3] Детский церебральный паралич.

[4] ХЗ — хрен знает. Первое слово — синоним матерного.

Глава 3

3.

Разбудил меня звонок. Громкий и пронзительный, он ударил по голове словно обухом. Кого принесло, мать его перетак! Я вскочил с дивана, выбежал в прихожую и только там понял: телефон! Стационарный. В той жизни я от него отказался: зачем, если есть мобильный? Сейчас сотовой связи нет. Проводной телефон считается за счастье: многие ждут своей очереди годами. Нам повезло, что рядом с домом построили АТС…

— Алло! — рявкнул я, сняв трубку.

— Михаил Иванович? — спросил женский голос. — Я правильно попала?

— Смотря какой Михаил вам нужен, — буркнул я.

— Тот, который экстрасенс, — уточнила собеседница.

— Типа он, — не стал скромничать я.

— Ваш номер мне дала Тамара Синицкая, — обрадованно заговорила женщина. — Говорит: излечили от ДЦП ее дочь.

— Было, — я зевнул.

— Разбудила? — стушевалась женщина. — Извините. На часах десять, подумала, что уже можно. Мне перезвонить?

— Не стоит, — отказался я. — Все равно встал. Что у вас?

— ДЦП у сына.

Кто бы сомневался…

— Сколько лет мальчику?

— Семь.

— Тамара говорила, за какие случаи я берусь?

— Да. У нас будет посложнее, хотя олигофрении нет.

— Хорошо. Как вас зовут?

— Янина Станиславовна. Можно без отчества, я еще не старая.

— Диктуйте адрес…

— Можете взять такси, — сказала она, закончив. — Оплачу.

— Такси еще поймать надо… — вздохнул я. — Вы куда-то спешите?

— Нет, — смутилась она. — Просто…

Подгорает. Услыхала от Тамары и забила копытом.

— Буду после двенадцати, — сказал я и повесил трубку.

М-да, с транспортом нужно решать. Если дела пойдут, заманаюсь на троллейбусе ездить. Купить машину? Денег нет, прав — тоже. В той жизни я сел за руль после сорока лет. Денег не хватало, да и нужды в машине не имелось — в Минске хорошо развит общественный транспорт. Но потом сошлись с Инной, а у нее оказалась дача, унаследованная от родителей. Десять остановок на электричке и еще четыре километра пешком… После первого сезона я поскреб в затылке и записался на курсы водителей. Получив права, купил машину — «жигули», «шестерку». Обошлась в полторы тысячи долларов — больше на тот момент не имелось. Перед продажей машину нафуфлили, чтобы сбыть лоху, вроде меня. «Шестерка» больше ремонтировалась, чем ездила, но все равно стало лучше, чем электричкой добираться. Через год я это угребище продал, и купил «опель». В этот раз деньги были: повезло с одной халтуркой…

С такси здесь засада — машин мало как в парках, так и в частной собственности. Купить автомобиль для советского человека — счастье, второе по значимости событие после квартиры. Над своими авто трясутся. В той жизни я снимал комнату у рабочей семьи. Они долго ждали своей очереди на «москвич». Наконец свершилось, и хозяин под вечер пригнал «четыреста двенадцатый». Ночевать остался в машине: вдруг кто-то нехороший угонит его «ласточку» или, упаси Боже, открутит и утащит колеса? Новые-то не достать. Назавтра хозяин попросил меня помочь поставить гараж — стальной, сборный. С местом он договорился — за забором гаражного кооператива, где стояли такие же бидоны. Мы крутили гайки до ночи — хозяину помогали еще двое знакомых. Справились, обладатель «москвича» был счастлив.

Конкуренции за пассажиров здесь нет, таксисты и «бомбилы» ведут себя нагло. Это не в моем времени: хочешь «убер», хочешь «яндекс» или чисто белорусский: «семь, семь, восемь, восемь, мы вас за бухлом подбросим!»[1] Ладно, подумаем. Я вернулся в зал, собрал и сунул в ящик дивана постель, затем не спеша и с чувством проделал армейский комплекс утренней зарядки — научили на офицерских сборах. Молодое, сильное тело легко приседало, наклонялось, отжималось от пола. Шик, блеск, красота! Только ради этого стоило возвращаться. В той жизни к пятидесяти у меня отросло брюхо, достать в наклоне кончиками пальцев пол стало невозможно. Здесь же — запросто, да еще ладошками.

Я сходил в ванную, принял душ и побрился обнаруженной за зеркальными дверцами шкафчика «микмой»[2]. На кухне позавтракал творогом с ломтем батона, запив их грузинским чаем, в очередной раз мысленно обматерив производителя. Чтоб вы так жили, генецвале! От вашего веника блевать хочется.

На столе лежала записка, оставленная женой: «Мурашка, ты гад! Алкоголик!» Я хмыкнул и бросил бумажку в мусорное ведро. Вот скажите, почему заурядная девочка из деревни считает себя принцессой? Внешние данные никакие, поскольку не следит за собой. Расплылась, как тесто в квашне. Сколько раз просил делать утреннюю зарядку, или бегать по утрам. Лыжи ей с ботинками купил, перекладину к стене прикрутил — позвоночник растягивать, с ее спиной лучше не придумать. И что? Перекладина собирает пыль, лыжи пришлось продать за ненадобностью. Зато гонору как у английской королевы. С той понятно, а ты кто? Образование — торговое ПТУ, учиться дальше не желает. Телевизор, посиделки с соседками, шмотье — вот и все интересы. Во время бракоразводного процесса Галя поразит судью, отвечая на вопрос, есть ли у нее претензии к супругу. Знаете, что ответила? «Он книг много читает». Судья чуть со стула не упала…

Вздохнув, я сходил в зал, нашел в серванте чистую тетрадь и вернулся с ней на кухню. Взял шариковую ручку и сделал запись за номером один: «Мария Синицкая, 16 лет. ДЦП, не ходила, остальное в норме. Лечение прошло успешно». Указал адрес, телефон Томы и поставил вчерашнюю дату — 14 июня. Буду вести учет. Для чего? А зачем в поликлиниках медицинские карточки? Вдруг кому-то понадобится повторить воздействие? Как, кстати, его определить — ну, то, чем лечу? Поле, излучение? Плюнув, я решил не заморачиваться и пошел собираться. Взял портфель, с которым хожу в университет, бросил в него тетрадь, кошелек и ручку. Все, в путь!

Янина обитала в доме на Карла Маркса недалеко от Привокзальной площади. От остановки я пошел пешком. Центр города выглядел мрачновато. Непритязательные вывески магазинов, реклама отсутствует, как класс. В моем времени ее ругали, но без этих билбордов и букв на крышах домов город выглядит заброшенным. Или это во мне человек двадцать первого века брюзжит?

Дверь открыла хозяйка — молодая женщина лет тридцати. Круглое, миловидное лицо, слегка полновата. Одета в розовый халат, явно дорогой.

— Михаил Иванович? — спросила удивленно.

— Что-то не так? — уточнил я.

— Представляла вас более солидным, лет пятидесяти, — сказала она. — Голос по телефону был зрелым. А вы молодой.

— Не совсем, — пожал я плечами. — Будем лечить, или пойду?

— Извините! — смутилась она. — Проходите пожалуйста.

В прихожей я скинул туфли, поставил на пол портфель и, спросив разрешения, проследовал в ванную. Помыл руки и вернулся обратно.

— Может, чаю? — предложила Янина — похоже, ощущала неловкость за неласковый прием. — С бутербродами? Я приготовила.

— Потом, — отмахнулся я. — Ведите к сыну.

Мы вошли в зал. А неплохо люди живут! Роскошная, явно импортная секция с фарфоровыми сервизами за стеклом, телевизор «Сони» на красивой подставке, журнальный столик с мраморной столешницей и диван с высокими подлокотниками. Обтянут велюром, а не рядном, как у меня. Все импортное. На полу почти на всю комнату — ковер. Ступни утонули в мягком ворсе.

Пациент обнаружился на диване. Маленький, худенький мальчик с вывернутыми болезнью ногами и руками сидел в уголке. Лицо перекошено. Над диваном висела икона, судя по изображению, католическая. Я машинально перекрестился, уловив удивленный взгляд хозяйки квартиры. Похоже, не ожидала.

— Не ходит? — спросил я.

Янина покачала головой.

— Ест сам?

— Из ложечки кормлю.

Ну, Томка, ну, аферистка! Подсуропила. Ладно…

— Как тебя зовут, герой? — спросил я, подойдя к мальчику.

— И-и-и-ван, — промычал он с трудом.

Твою мать!

— Значит, так, Ваня, — сказал я, приседая рядом. — Сейчас тебя мы обследуем. Давай, положу на животик — мне так удобнее. Не возражаешь?

Он покрутил головой. Ну, хоть это… Я взял легонькое тельце, и примостил рядом с собой. Положил ладонь мальчику на затылок. Картинка появилась мгновенно: те же красные нити, что и у Маши. Провел руку выше — и там жар. Да еще какой! Блядь! Я убрал руку и повернулся к Янине.

— Случай сложный: поражены позвоночный столб и кора головного мозга.

— Вы сможете?..

Она не договорила.

— Попытаюсь, — пожал я плечами, — но гарантии не даю. Согласны?

— Да! — кивнула она.

— Мальчик будет ощущать холод на затылке и темени — словно положили лед. Вытерпит?

— Не беспокойтесь! — заверила Янина. — Он у нас стойкий оловянный солдатик, — глаза ее повлажнели. — Столько процедур уже прошел! Да, сына?

Мальчик в ответ что-то неразборчиво промычал.

— Тогда приступаем.

— Я могу присутствовать?

— Хорошо, — согласился я. — Только встаньте, чтобы не отвлекать. Мне нельзя терять концентрацию.

Она закивала и отошла от дивана, встав за моей спиной.