А потом умолк. Мне стало не до смеха. Что будет по истечении трех дней? Меня намажут маслом, умастят благовониями и потащат в спальню старого мудака? Нет уж, Абдель-Азиз, хрен тебе. Я должен слинять до этого срока, не хватало еще, чтобы твой сморщенный стручок меня пробуравил. Но что же делать? Даже если я вырвусь из дворца, у меня нет ни денег, ни документов. В лагере у меня хоть временный ID был. Сафия не помощник, будь у меня месяц, я бы смог убедить девушку помочь, она явно мне сочувствует, хоть и старается не показать этого.
Однако голод уже чувствуется все острее. Куда же пропала моя арабка, ждет, что я вызову ее? Когда вода окончательно остыла и лежать в пене надоело, я услышал звук открываемой двери: наконец мой обед прибыл. Я, жутко голодный, выскочил из ванны даже не накинув халат и остолбенел. Впрочем, как и Бадр, зашедший в комнату. Я не сразу сообразил, что в его глазах я девушка и стою в чем мать родила, прикрытый лишь остатками розовой пены, медленно ползущей по телу. В глазах охранника отразилось недоумение, восхищение, стыд. Опомнившись, визгнув на зависть всем рожденным априори женщинами, я метнулся обратно в ванную. Накинул на себя расшитый золотом халат, дрожа от стыда и гнева. Расслабился, возомнил себя в безопасности. Теперь даже охранник сочтет меня легкомысленной дурой, лишенной всякого достоинства, которая голышом кидается навстречу мужчинам. Успокоившись и водрузив на мокрую голову полотенце, свернутое тюрбаном, я вышел уже спокойным шагом, оставляя мокрые следы ног на полу. Проклятые тапочки оказались намочены основательно.
Бадр стоял у двери со скучающим видом. При моем появлении он посмотрел в мою сторону, но как-то мимо, словно избегая моего взгляда.
— Принц ждет вас на обед, столик накрыт в саду. Я пришел за вами.
Значит, у Абдель-Азиза нет гостей и столик накрыт на меня? Что этому фавну надо? Вопрос, конечно, риторический, ясное дело, что ему от меня надо.
— Я могу отказаться?
Охранник удивленно поднял бровь.
— Нет. Я подожду за дверью, у вас десять минут.
Он вышел, дверь закрылась, замок щелкнул. Это он карточкой Сафии воспользовался или у них они универсальные? Десять минут. За десять минут не оденется даже чемпионка мира по одеванию, мне на одно это платье и платок нужно больше времени. Абдель-Азиз ждет на обед покорную девушку с головным платком и мешком на тело, пусть и от бренда? Я не доставлю ему этого удовольствия.
Наскоро расчесавшись, я надел свой спортивный костюм, не притронулся к косметике и постучал в дверь. Бадр оценивающе посмотрел на меня и сокрушенно покачал головой, но я готов был поклясться, искорки смеха промелькнули в его глазах. Сопровождаемый этой горой мышц, я вышел из парадного входа: жарой дохнуло, словно в парилку зашел с холода.
Спиной ко мне сидел ненаследный принц в своей традиционной одежде. Да будь он хоть трижды наследный, хрен ему вместо комиссарского тела.
Бадр, проводив меня до столика и дождавшись кивка араба, отошел ровно на пять метров в тень пальмы и замер, напоминая статую Аполлона в рубашке и брюках.
Глава 3
Гостеприимство фавна
Абдель-Азиз был в хорошем расположении духа: даже мое появление в спортивном костюме и непокрытой головой воспринял спокойно и без недовольства. Однако, с какой стати этот обед под пальмами? Пытается подружиться или проявляет уважение к гостю? Видимо, мой вопрос был написан на лице, потому что принц ответил на него, стоило мне лишь присесть:
— То, что я пригласил тебе на обед, не значит, что моя обида забыта. Это всего лишь дань уважения традициям, которым я стараюсь следовать по мере возможности.
— А похищать беспомощных женщин тоже относится к старым арабским традициям или это обновление ваших традиций с учетом реалий наступающего дефицита внимания с женской стороны? Время ведь не щадит никого.
Я улыбнулся как можно очаровательнее, отправляя эту шпильку арабу. Но он лишь слегка улыбнулся в ответ и вернул мне должок:
— Верно, не щадит. Не пощадит и тебя в свое время. В моей же воле ускорить или отсрочить время твоего преждевременного старения.
Угроза была явная, хоть и высказанная витиевато, как это принято на Востоке, но сигнал я воспринял. Не стоит нарываться, отягощая свое и так незавидное положение.
Тем временем нам принесли еду: жидкие блюда в арабской кухне редкость, и я был крайне рад появлению первого, отдаленно напоминавшего суп с фрикадельками. Некоторое время мы ели молча, суп был превосходным. То, что я принял за фрикадельки, оказалось устрицами.
Абдель-Азиз промокнул губы белоснежным полотенцем, поданным ему слугой, и обратился ко мне в паузе между сменой блюд:
— Как ты находишь мой загородный дом? Это не основной мой дом, это, скорее, шато, как говорят европейцы.
Едрить твою в корень, этот огромный дворец у него просто дача? Боюсь представить, каким может быть основной дом.
Принц уловил мое замешательство и явно наслаждался, упиваясь произведенным впечатлением. Таким благодушным и довольным я его еще не видел. Может, самое время попробовать уладить дело миром?
— Принц, ваш дом великолепен, ваши лошади выше всяческих похвал, ваше гостеприимство меня поразило до глубины души. Благородные люди умеют ценить благородные поступки и сами придерживаются их. Я понимаю, что нанесла вам обиду, нанесла неосознанно, находясь в неадекватном состоянии, связанном с моими проблемами. Никакие извинения не способны вернуть время вспять, но будь у меня такая возможность, я бы поступила иначе, ведь я тогда не знала вас, не знала вашего благородства и происхождения. Если вы примете мои извинения, слава о великодушном и благородном принце Абдель-Азизе дойдет до самых укромных уголков планеты.
Это была лесть, прямая, откровенная, липкая, противная. Но я рассчитывал, что она затронет его эго. Если он, оскорбленный до глубины души, не простит меня, то хоть немного смягчится.
Старого козла мои слова и вправду тронули: самодовольно выпяченный подбородок свидетельствовал, что семена упали на благодатную почву. Принц колебался минуту.
— Может, я простил бы тебя, будь оскорбление нанесено приватно, но ты оскорбила меня публично дважды. Меня не поймут, моя честь не получила сатисфакции, но я признателен тебе за извинения.
С этими словами, Абдель-Азиз встал из-за стола, не докончив обед, и стремительно пошел в дом, сопровождаемый Бадром. Последний кинул в меня быстрый взгляд, в котором мне почудилось одобрение. Оставалось понять: это был лайк моим словам или тому, что он видел полчаса назад. Мне ничего не оставалось, как продолжить обед: на второе подали баранину, жаренную со специями в специальной сковороде на треноге, под которой тлели угли, поддерживая блюдо горячим.
Десерт был неизменен — натуральный кофе с мармеладом ручного приготовления. Насытившись, я посидел немного в тени пальмы. Молчаливые слуги быстро убрали посуду и принесли небольшой глиняный кувшин с пиалой.
— Щербет, — одним словом ответил мужчина на мой немой вопрос.
Я всегда думал, что щербет — это типа халвы, а у них щербет — это напиток. Я поблагодарил и отказался, чувства жажды не было и, кроме того, живот был набит, как рюкзак туриста многодневщика.
Абдель-Азиз колебался после моих слов, это я видел отчетливо. Если в оставшиеся два дня продолжить гнуть эту линию с раскаянием и извинениями, может, и сработает. Он меня выкрал, в его глазах я напугана и схожу с ума, что ему еще надо для удовлетворения? Секса? Да у людей с таким положением дефицита секса не бывает: стоит щелкнуть пальцами — и профессионалки оближут с ног до головы. В любом случае, надо продолжать свою линию поведения и параллельно думать о побеге. Не надо настраивать принца и его слуг против себя, не смелость города берет, а хитрость.
Двор был пустынен, наступало время самого сильного зноя, от которого даже арабы прятались в домах. Стоило мне только встать, как из дома показалась Сафия: видимо, она там и стояла все время моего обеда. Значит, без внимания меня не оставляли ни на минуту, несмотря на видимость свободы.
Во дворце было заметно прохладнее, но сколько я ни вертел головой, кондиционеров не заметил. Значит, здесь централизованная система кондиционирования, спрятанная либо на крыше, либо в подвале.
У двери Сафия остановилась и, не входя в комнату, обратилась ко мне:
— Хозяин просил передать, чтобы после Магриба вы были готовы. За вами пришлют Бадра, вам предстоит выехать с хозяином. Хозяин требовал надеть арабскую одежду, он дважды повторил это.
— Сафия, куда мы едем, не знаешь? Магриб — это предпоследняя молитва или ночная?
— Предпоследняя, после захода солнца. Нет, госпожа Зеноби, я не знаю. Никто не знает, кроме Фуада и Бадра, планы хозяина, только им он доверяет.
Девушка была расстроена, что не смогла дать мне больше информации. Интересно, куда это мы намылились на ночь глядя? Пока я гостья, не стоит бояться, даже такие мерзавцы, как Абдель-Азиз, не нарушат законы гостеприимства. Сейчас меня терзало любопытство: может, решил свозить на шоппинг? Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, а путь в недра женщины — через покупки. Но я-то не женщина, и мне глубоко плевать на все эти безделушки. Хотя даже мне стало любопытно, что же такого он мне хочет купить?
До указанной молитвы было еще несколько часов, которые я решил посвятить отдыху и приведению себя в порядок. В комнате было прохладно. Отпустив Сафию, я развалился на кровати. Требовалось проанализировать последние события и выработать примерный план поведения. Отношение Абдель-Азиза несколько смягчилось, в глазах его не полыхала ненависть и разговор был более вежливым. А не влюбляется ли в меня, часом, этот старый козел? Мне стало не по себе от этой мысли: если от врага можно избавиться хотя бы по причине его ненависти к тебе, то назойливый влюбленный — это геморрой похуже.
Мне ясно дали понять, что одежда должна соответствовать местным традициям. Гардероб у меня был небогатый, выбирать особо не из чего. Призыв муллы к молитве застал меня перед зеркалом, отчаянно пытающимся навести более-менее приличный макияж. Арабки хоть и одеваются с ног до головы, в части наведения стрелок на веках и контуров на губах дадут фору европейкам, что с их выразительными глазами и густыми ресницами делает их невероятно привлекательными. То ли мои ресницы не подходили под местную тушь, то ли моя рука не была набита, у меня это получалось плохо.
Открылась дверь и Сафия бесшумно проскользнула в комнату.
— Госпожа Зеноби, что вы делаете? Вы же испортили свои прекрасные ресницы!
Девушка всплеснула руками, отобрала у меня кисточку и решительно начала наводить макияж. «Прекрасные ресницы, вы слышали? Это обо мне», — непонятное теплое чувство разлилось в груди. Даже будучи мужчиной, мне нравились комплименты моему телу.
Буквально за пару минут Сафия превратила мои ресницы в произведение искусства: я даже невольно ощупал их, натуральные или нет. Окинув меня критическим взглядом, девушка осталась довольна.
— Нам надо выйти раньше хозяина, если опоздаем — будет гневаться.
Сафия открыла мне дверь, поправила платок на моей голове, и мы быстрым шагом двинулись к выходу. Принца еще не было, но была куча охранников и два ленд крузера: серебристый и черный. Все охранники были похожи друг на друга, как сиамские близнецы. Не сводя с меня взглядов, они стояли у машин и негромко переговаривались. Интересно, это те, что были в лагере Заатари, или другие? Их нежелание смотреть мне в глаза мне показалось странным, о чем я не преминул спросить Сафию.
— Вы — женщина хозяина, им не следует смотреть вам в глаза, это неуважение, — пояснила девушка шепотом.
Так, стоп: во-первых, никакая я на хрен не женщина и, тем более, не этого козла. Во-вторых, Бадр смотрел мне в глаза довольно пристально и спокойно, порой даже насмешливо. Это Сафии знать не следует, но для себя я делаю зарубку: Бадр не пес, ждущий подачки от хозяина. Кусок мяса он, пожалуй, добывает себе сам.
Мурашки пробежали по телу, впервые за все время нахождения в женском теле. Что это было? Понимание того, что для этого крепкого парня ты интересна как женщина или… скрытая симпатия к нему с моей стороны? Видимо, приближались критические дни: за пару дней у меня повышалась чувствительность, я видел эротические сны, а обоняние обострялось до невозможного. Вот и сейчас, даже на расстоянии, я почувствовал аромат «Амуаж» за секунды до появления Абдель-Азиза и Бадра, который сегодня надел легкий хлопковый костюм молочного цвета.
Абдель-Азиз был в хорошем настроении. Посмотрел на меня, причмокнув языком, выражая восхищение или удовлетворение, и коротко скомандовал:
— Поехали.
По знаку Бадра я сел в черный внедорожник. Рядом, с левой стороны, примостился принц. Сам Бадр уселся на пассажирское сиденье. Водитель, все время сидевший в машине, тронул с места по его кивку. Второй джип с пятью охранниками последовал за нами. Проехав будку охраны, мы свернули вправо и выехали на хорошо асфальтированную дорогу. Скорость движения сразу возросла в разы. Однако, вопреки моим ожиданиям, мы, не сворачивая миновали трафарет, указывающий на центр города, и через десять минуть выехали в сторону пустыни.
Сгущающиеся сумерки давали мало информации. Попадались встречные машины, мы обогнали несколько фур. Движение в абсолютной тишине продолжалось около получаса. Меня терзало любопытство, но заводить разговор, на что, несомненно, рассчитывал принц, не хотелось. Так, в тишине, водитель, ориентируясь по только ему ведомым знакам, свернул в пустыню, и дальше мы катили по песчаной колее между барханами.
Надеюсь, меня не везут закапывать в песок, мною даже не попользовались. Глупо хоронить, не попробовав!
Пошловатым юмором я пытался скрыть волнение, которое грозило перейти в панику и даже истерику.
Свернув куда-то между очередными, поднадоевшими барханами, мы фарами выхватили из темноты огромное количество таких же внедорожников с выключенным светом. В стороне стояла пара легких палаток-тентов, под которыми горели светодиодные лампы.
Все, пиздец, это саудовский ку-клукс-клан, теперь точно отымеют во все щели и здесь же прикопают.
Мои мысли чуть не сорвались в крик, когда принц, гаденько улыбнувшись, сказал:
— Три дня не истекли, не бойся.
Только после этого я заметил, как тяжело дышал: грудь вздымалась, воздух шумно выходил, бисеринки пота усеяли все мое лицо. Сердце колотилось так сильно, что, вероятно, его слышали даже сидевшие под тентами арабы. Сглотнул с усилием — во рту была самая настоящая пустыня — я одарил этого мерзкого старика ненавидящим взглядом, что привело его в настоящее веселье. Бадр открыл мне дверь, подал руку: мою дрожь он ощутил отчетливо, потому что незаметно сжал мои пальцы, словно говоря: «все будет хорошо, не бойся». Я с признательностью посмотрел ему в глаза. В темноте было трудно понять, но кажется, в них было сочувствие и жалость. Выдернув руку, я сделал два шага и остановился.
Абдель-Азиз обошел машину и пошел в сторону палаток, мы молча последовали за ним.
— Ассаляму алейкум! — традиционно поздоровался он.
— Алейкум салям, — нестройными голосами отозвались арабы и принялись обниматься с подошедшим.
— Это моя новая наложница, она из России. Ее зовут Саша.
Ладонь левой руки указывает на меня. Мой выход, не буду дергать смерть за усы. Находясь в пустыне, мне пока надо играть роль хорошей-плохой девочки.
— Ассаляму алейкум, уважаемые, — я почтительно наклонил голову.
— Ва алейкум, — последовал мне укороченный ответ, полагаемый при общении с иноверцами.
Взгляды арабов ощупали меня как сканеры, правда, без комментариев и ухмылок. Просто знакомство с новой пассией принца. Так же они смотрели бы на новую машину или коня, хотя нет, там реакция была бы более эмоциональной.
Абдель-Азиз и арабы начали громко разговаривать, жестикулируя и вздымая глаза к небу.
— Что здесь происходит? — адресовал я вопрос Бадру, молча стоявшему рядом со мной.
— Будут попытки покорить новый бархан на внедорожнике. Это все члены королевского двора. С каждой семьи по три попытки, на своих машинах. Машины одинаковые, без технических доработок. Победитель получает пятьдесят миллионов риалов, из которых оплачиваются травмы или смерть пострадавших, — разъяснил мне охранник.
Нехилые здесь ставки! Это же примерно пятнадцать миллионов долларов, куда там нашим рублевским до таких забав.
Тем временем охранники, приехавшие вместе с нами, совместно с коллегами поднимались на бархан, устанавливая слева и справа светильники, как на посадочной полосе для самолета. Бархан, скрытый в темноте, начал понемногу вырисовываться после такого освещения. Через полчаса все они были установлены: я насчитал сорок две штуки. На глаз этот бархан был высотой не меньше трехсот метров. Ширина колеи получалась метров двадцать-двадцать пять. Все эти действия сопровождались гомоном, крикливыми указаниями по рации, броуновским движением у палаток. Сесть мне никто не предложил, самому взять стул и усесться поудобнее — стремно, адреналина сегодня мне хватило с избытком.
Когда все приготовления были закончены, невысокий и полный араб, видимо, исполнявший роль конферансье, объявил очередность заездов. Семье Абдель-Азиза по иронии судьбы досталось последнее место, что испортило настроение мне, так как становилось ясно, что уедем мы отсюда нескоро. Пережитый страх, выброс адреналина привел к неизбежному и крайне неприятному для меня: нестерпимо хотелось в туалет. Такими темпами мочеиспускания при свидетелях я скоро успею справить нужду при доброй половине мужского пола Саудовской Аравии.
— Бадр, мне надо отойти, ты понимаешь… — Я чувствовал, что краснею под взглядом араба.
Бадр не сказал ни слова, поманил меня за собой в сторону одиноко стоящей палатки:
— Там туалет, мыло, вода, антисептики.
Зайдя в палатку, я чуть не описался от удивления: шикарный биотуалет, кувшинчики для воды с позолотой, несколько десятков столовых полотенец, столик, сплошь уставленный предметами гигиены. Палатка закрывалась на молнию изнутри, к петельке замка была приделана цепочка, смысл и предназначение которой мне было непонятно. Быстро закончив свои дела, я помыл руки, пшикнул антисептиками, и вышел наружу.
Первый заезд уже начался и сразу окончился провальной попыткой, даже не достигнув третьего светильника. Повторные две попытки были чуть лучше, но тоже не дали результата. Один за другим выходили представители семей принцев и терпели неудачу. Лишь один счастливчик дошел почти до самого верха, ему оставалось лишь два светильника, когда свет его фар взметнулся в сторону и, кувыркаясь, машина начала обратный путь, по дороге разбив два светильника. Заминка, связанная с вытаскиванием пострадавшего и восстановлением световой дорожки, заняла минут двадцать. Все это время арабы галдели, как гуси на сельском дворе, суть разговоров сводилась к тому, что этот бархан не одолеть.
Абдель-Азиз подошел к нам, стоявшим чуть в стороне.
— Как тебе нравятся арабские заезды? Есть такое у тебя дома?
— У нас нет барханов, но мы ездим по грязи и оврагам, это даже труднее будет, — парировал я, заступаясь за российских оффроудшиков.
— По грязи проехать много ума не надо, это даже ребенок сможет, — не полез принц за ответом в карман.
«Ах ты гнида, да ты обосрешься, увидев, как по зимнику наши ездят, как ежегодно гибнут, уходя под лед». Я чуть не задохнулся от возмущения и, даже не успев понять, что несет мой проклятый язык, выдал:
— Эту кучку песка проедет любой мужчина из моей страны, а вы как в песочнице копошитесь.
Не знаю, знал ли принц, что такое песочница, но все остальное прекрасно понял.
— Любой мужчина, говоришь? А удивительная женщина-воительница Зеноби проедет? Или Зеноби только гадости может говорить своим лживым ртом?
Это был удар ниже пояса, который я честно сам себе и нанес. Я ведь не женщина, просто нахожусь в женском теле. И это был прямой вызов, вызов от которого зависело, буду я просто неуравновешенной женщиной или заслужу хоть какое-то уважение, пусть и рискнув жизнью. Странный азарт охватил меня, ведь если я смогу подняться, утру всем нос, если не смогу — нет в этом позора, никто не смог.
— Сколько у меня попыток? Могу я пешком вначале подняться и посмотреть на этот маршрут? — задавая вопрос, я заметил, как отвисли челюсти у принца и Бадра.
— Ты серьезно хочешь попробовать? — Нескрываемое удивление звучало в вопросе Абдель-Азиза.
— Будь здесь мужчина из моей страны, мне не пришлось бы вам доказывать, что мои слова правда. Но так как здесь нет никого из России, кроме меня, я попробую вам доказать, что мы, русские, не лыком шиты.
Принц переспросил, что такое «не лыком шиты», я ответил, упростив, что это типа яйца железные. Несколько минут Бадр о чем-то оживленно шептался с Абдель-Азизом. До меня долетали слова «женщина не имеет права», «принцы будут против», «оскорбление всем мужчинам». Наконец принц жестко пресек попытки охранника спасти мою жизнь и, снова уточнив у меня о готовности рискнуть, направился к своим собратьям по крови.
— Ты сумасшедшая дура, у тебя вместо мозгов песок. Умереть захотела? Так я могу тебя убить одним ударом, если ты так этого желаешь. — Бадр кипел, как чайник, забытый на плите.
Не найдя больше слов, он сплюнул себе под ноги и с силой пнул раскладной стул, исчезнувший в темноте от такого удара. Абдель-Азиз совещался минут пять, когда он вернулся, было видно, что разговор был напряженным.
— Они согласны, но с одним условием… — Паузе принца мог бы позавидовать театрал драматург. — Если она не покорит бархан и останется жива, будет устроен аукцион, в котором я не имею права участвовать.
«Да еб твою мать, что же за куйня такая? Вечно мою жопу тянет на приключения, а теперь она вообще она лотерейным билетом станет?» Надо было срочно выпутываться из дурацкого положения.
— Принц, я могу отказаться? — Это была глупость с моей стороны.
— Нет, здесь так нельзя, отказ невозможен, теперь на кону моя честь. — Абдель-Азиз посмотрел на меня и продолжил: — Готовься, через одного участника твоя очередь.
Поделиться книгой: