Черная трава

Владимир Колин

ЧЕРНАЯ ТРАВА

Жил-был когда-то за тридевять земель, за морем Оперенцией[1] бедный крестьянин. И был он так беден, что беднее его на всем свете не сыскать. У того человека был полон дом детей. И все ленивые, других таких лентяев опять-таки днем с огнем не сыскать. Чтобы не вставать с места, нарезали они себе прутиков — покороче да подлиннее — так все этими прутиками к себе и подтягивали. И целый-то день они валялись, кто на полу, кто на лавке, кто на печи, и молчали, потому что им и говорить-то было лень. Только самый младший не был похож на братьев. С утра до поздней ночи работал он наравне с отцом и все делал ловко, весело, с охотой. Но сколько бы они с отцом ни заработали, все съедали вечно голодные рты лентяев. Видит бедняк, что ему с нуждой не справиться. Вот вошел он как-то раз в избу, собрал все прутики, пожег их в печи и говорит:

— Ох, вы лентяи, дети мои милые! Так и знайте: больше я на вас не работаю! Ступайте себе, куда глаза глядят, сами себе на хлеб зарабатывайте. И хоть у меня сердце кровью обливается, отпущу я с вами Яноша, вашего младшего брата. С ним, я знаю, вы не пропадете! Слышали?

Но лентяи, как лентяи! От лени ни один даже рта не открыл — лежат и молчат.

Вот настал полдень. Глядят лентяи направо, налево, никто с едой не идет. Хотели они, было, встать, да так и не встали — лень не пускает.

— Братцы, — начал один из них, но, сказав это, почувствовал, что так устал, так устал… И заснул. А другие обрадовались: хорошо! слушать не надо, и тоже позасыпали.

Ну, а к вечеру начало у них от голода животы подводить. Проснулись лентяи. Поглядели-поглядели, с боку на бок перевернулись, — нет, и не пахнет ужином…

— Братцы… — начал снова тот, что в обед говорить собирался. Поглядели лентяи друг на друга. Что это с их братцем случилось?

Ишь, сколько слов сказал! Может, и в самом деле перестал парень лентяем быть. Лежат лентяи и удивляются, а один даже хотел этого говоруна о чем-то спросить, но только и сумел вымолвить — Ты… не…? — и зевнул от усталости.

А тот подумал, что брат хочет его спросить, не проголодался ли мол, он.

— Ага… — выдавил он из себя с превеликим трудом. И замолчали оба… Те, что разговаривали, мертвые от усталости, лежат, а те, что слушали, не меньше их устали. Пришла ночь, заснули лентяи.

На другой день, к утру, голод стал их мучить не на шутку. Несмотря на свою лень, стали они в один голос кричать:

— Есть хо-тим!

— О-ох, лентяи вы мои, — отвечал им отец, — я же вам сказал, нечем мне вас кормить и работать на вас я больше не хочу и не буду. Вставайте, отправляйтесь по белу свету счастья искать.

Тут лентяи не на шутку испугались. Испугались, и ну с испугу вставать-подниматься. И так давно они с места не двигались, что им все казалось, вот-вот у них либо нога, либо рука оторвется, сломается.

Но, к их удивлению, ничего такого не случилось. Вышли лентяи во двор, с превеликой жалостью друг на друга поглядели и пошли прочь из дому. Янош встретил их громким смехом.

— Ну что, решились-таки, удальцы?

— Ты… — начал было один из братьев, но, вспомнив, что среди них уже есть один, который перестал быть лентяем, не закончил, ожидая, что тот за него доскажет. А тот и не думает говорить. Достаточно с него и того, что встать пришлось. Стоят лентяи, спиной стены избы подпирают, а отец глядит на них и говорит:

— Ах, вы, мои лежебоки! Советов я вам давать не стану, потому что с тех пор, как я вас помню, я все вас учил, все советовал, а ничего-то к вам не пристало. Но хоть одно запомните: будьте вежливы, — с людьми повстречаетесь, не забудьте с ними поздороваться. Поняли?

— Поняли, батюшка! — воскликнул Янош, а лентяи только грустно головами кивнули.

Обнял отец каждого из них на прощание, — лентяи-то они, а все же его кровь и плоть. Прижал он и Яноша к груди, и пошли братья по белу-свету счастья искать.

Пошли они, да так быстро, что даже улитки их обгоняли и радовались: вот, мол, не мы, оказывается, самые медлительные. День пути для лентяев на целый месяц растянулся. Видит Янош такое дело, собрал их, да и говорит:

— Послушайте, братцы! Я придумал, как нам скорее идти!

— Ско?.. — удивленно начал один из лентяев.

— …ре?? — продолжал другой.

— … е??? — с испугом докончил третий. Улыбнулся Янош и крикнул:

— Ну да, скорее! Что, не нравится?! Вот как мы сделаем! — Выбрал он хорошую хворостину, потолще, и начал ею по воздуху хлестать.

— Видите, — говорит, — это дело понятное! Я пойду сзади вас и буду вот этак по воздуху хворостиной стегать. Кто быстрее пойдет, того не задену, а кто отстанет — получит по спине. Понятно?

Тяжело тут пришлось лентяям. Трудно быстро-то идти, того и гляди, устанешь, но и с Яношем спорит тоже утомительно! Принялись они было думать, как им быть, да разве Янош им на раздумье время оставил! Знай, хворостиной размахивает! Лихо за спиной у них хворостина посвистывает. Стали лентяи поторапливаться. Страх-то перед хворостиной сильнее лени оказался!

Идут они по дороге, шагают. А Янош позади, будто стадо гусей гонит. Шли они, шли и повстречался им старый-престарый дед. Вспомнили лентяи отцовский завет, да поленились рты раскрыть, поздороваться. А Янош так занят был, братьев подгоняючи, что сразу старика прохожего и не заметил. Только потом, когда тот позади остался, вспомнил Янош, что с дедом-то он не поздоровался.

— Эй, братцы! — крикнул он лентяям. — Стойте! Передохнем немного!..

Тут лентяи не стали дожидаться второго приглашения, мигом улеглись на обочине дороги, снова их одолела лень, от которой их Янош хворостиной лечил. А Янош торопится, бежит за стариком. Нагнал его, снял шапку, поклонился да и говорит:

— Прости ты меня, дедушка! Не сердись! Когда мы от батюшки из дому уходили, он нам наказывал, чтобы со встречными людьми всегда здороваться. Я, было, отцовский наказ запамятовал! А как вспомнил, побежал за тобой! Добрый день, дедушка!

— И тебе того же желаю, — улыбнулся дед. А потом и спрашивает:

— Что с этими парнями, которых ты, как гусей, хворостиной гонишь?

— А то, что братья мои такие бездельники и такие лентяи, хуже не встретишь. Не знаю, что мне с ними делать!

— Чего же ты их пасторами[2] не сделаешь? — спрашивает старик. Обрадовался Янош, поблагодарил его за совет, а старик ему и говорит:

— Что до тебя, сынок, я вижу, что ты парень толковый. Я-то столько лет на белом свете живу, что кое-что понимаю. Вот что я тебе посоветую: говорят, в имении здешнего графа — вон там, за тем лесом — растет черная трава. Трава эта — волшебная. Кто ее имеет, чем угодно оборотиться может. Ступай и наймись к графу в батраки. Найдешь черную траву и носи ее с собой, не расставайся, она тебе пригодится…

Поблагодарил Янош старика и пошел братьев будить. А те на обочине лежат, храпят.

— Вставайте, братцы! Пора и нам в путь-дорогу! — крикнул им Янош.

Но лежебоки только тогда в путь пустились, когда за спиной у себя опять услыхали свист хворостины. Зевая да потягиваясь, они еле на ноги повставали. Подстриг их Янош, рубахи им сменил и погнал братцев дальше. В каждом селе, через которое проходили, он оставлял по одному брату.

Наконец, остался он один. Пошел Янош прямо к тому лесу, где лежало имение графа, о котором ему встречный старик рассказывал.

Темно в лесу. Остановился Янош, бросил хворостину и вырезал себе из молодого дубка здоровенную дубину. Идет, посвистывает. Вдруг из-за дерева выходит ему навстречу старая-престарая да косая старуха, страшнее смерти. Нос у старухи длинный, как клюв у совы, книзу загнут.

— Стой! — крикнула, и страшно отдался ее голос в лесу. — Как ты смеешь по моим владениям расхаживать?

— Добрый день, тетенька! — вежливо поздоровался Янош, как его учил отец. — Я не знал, что этим лесом ходить нельзя.

— Счастье твое, что ты меня тетенькой назвал, — сказала старуха. — А не то я бы тебя здесь же на клочки разорвала! Лес этот мой, ты это должен знать! Да возможное ли это дело, чтобы ты обо мне не слыхал?

— А вот и не слыхал! — отвечает Янош.

— Я — Колдунья-Железный-Нос, — говорит старуха, а сама одним глазом на Яноша поглядывает, не дрожит ли тот со страху.

— А я — Янош, — спокойно ответил ей парень, не сморгнув.

— И ты не дрожишь передо мной? — грозно спросила колдунья. — Гляди! — Взмахнула она рукой и целую рощу деревьев опрокинула. Еле-еле успел Янош посторониться.

— Нехорошо! — покачал головой Янош. — Что тебе бедные деревья сделали? Чем не угодили?

— Ха-ха-ха! — захохотала колдунья. — Деревья-то мне ничего не сделали, а вот я на тебя страху нагнала!

— Не очень-то, — спокойно ответил Янош.

Разозлилась Колдунья-Железный-Нос, и, чтобы пуще напугать Яноша, принялась летать перед ним туда-сюда верхом на помеле, окружила себя огненным кругом, дотронулась до ствола дуба, а оттуда вода потоком хлынула. И тут же страшная пропасть открылась у самых ног парня. Одним словом, колдунья проделала все, что умела, и, запыхавшись, остановилась перед ним.

— Ну что, напугала я тебя? — хихикает, довольная.

— Нет, — ответил Янош и вежливо добавил: — Но если хочешь, попробуй еще раз, не отчаивайся!

А колдунья так устала, так запыхалась, еле-еле дух переводит. Чуть не плачет с досады.

— Да ты-то, ты, что умеешь, что меня не боишься?! — кричит.

— Я? Землю пахать умею, лес тесать, сыры варить, — говорит ей Янош.

Не успела ведьма ему ответить на это, как в лесу послышались чьи-то гневные крики, щелканье плетки, и из-за деревьев с криком и руганью показался толстый, румяный барин с лихо закрученными усами.

— Граф идет! — испуганно вскрикнула колдунья, мигом оседлала свое помело и взвилась ввысь.

— Ну, погоди, доберусь я до тебя, проклятая! — пригрозил ей граф плетью. — Думаешь, долго я твои шутки терпеть буду?.. А ты что здесь делаешь? — накинулся он на Яноша.

— Ничего, господин граф. Я к твоей милости шел, в батраки наниматься…

Смерил его граф взглядом с головы до ног. Видит, парень крепкий, выносливый.

«За троих работать будет», — подумал, а сам ворчит: — В батраки, в батраки! Все вы у меня служить метите. Ну, ладно! Ступай к старшему слуге, скажи, чтоб тебя на работу поставил…

И стал Янош батраком у толстого графа. Познакомился он со всеми распорядками на барском дворе. А надо сказать, что этот барин был никчемный человек. Только и делал, что ел. Каждый день с зарей начиналась в усадьбе страшная суматоха. Повара, ключники, лакеи метались по двору, спешили ублажить ненасытную утробу чванного своего хозяина. Скоро и Янош стал различать, кто из слуг к чему приставлен, и кто самый старший. Вокруг старших слуг роились десятки подсобных, по роду службы и по умению. Так, например, один из слуг заведовал графскими жилетками, и под его началом работало девять жилетников, которые только и делали, что заботились о жилетках графа, заполнявших девяносто девять шкафов. Жилетники подбирали жилетки по цвету, чистили их от пыли и от моли и время от времени проветривали на солнце, чтобы жилетки не пахли лежалым. Под рукой старшего меховщика работали девять помощников, которые ухаживали за бесчисленными шубами и шапками графа. Янош попал в подручные к старшему конюху. В графских конюшнях стояли дорогие кони и девять конюхов чистили их до блеска щетками, кормили, поили и вываживали. В первый же день Янош облюбовал одного вороного жеребца и решил обскакать на нем графское имение. Жеребец мчался как ветер, а парень так лихо гикал, будто весь мир принадлежал ему одному. Вдруг навстречу ему выезжает графская коляска, а в ней граф, развалясь на подушках. Он объезжал свои владения. Увидел граф Яноша верхом на своем вороном жеребце.

— Стой! — кричит.

Янош снял шапку и остановил жеребца у графской коляски. Тут граф поднял плетку и вдруг изо всех сил огрел лошадь. Граф по Яношу метил, да тот вовремя нагнулся, вот удар и пришелся по лошади. Всхрапнул жеребец, да как ударит задними ногами, коляску-то с графом и опрокинул.

Крики и проклятия графа были слышны за добрую версту. Напрасно бился он, красный, как рак, под опрокинутой коляской и старался вылезти из-под нее. Кучер спрыгнул на землю, а помочь не помогает — стоит, усмехается, на несчастного графа глядит. А потом подмигнул Яношу, да и говорит:

— Убирайся отсюда, парень, подобру-поздорову. Как выберется барин из-под коляски, не миновать тебе трепки.

Янош умчался на лошади, а кучер помог графу выбраться из-под коляски, на ноги встать.

— Где же этот мерзавец, этот бродяга? — были первые слова графа.

— Не знаю, ваша светлость! Сбежал, поди, пока я тут с коляской возился.

Ох, и ругался же граф! Гремел, грозил, а вернувшись в поместье, приказал подать себе в три раза больше еды, чем обычно. Стали повара ему на стол гусей и свиней подавать, а граф все ел да ел, просто страшно за него становилось. Наевшись досыта, приказал он позвать к себе Яноша. Только вошел парень, а граф как швырнет него золоченым подносом!

— Как ты смел, негодник, мне перечить? — кричит.

— А нельзя ли повежливее? — попросил Янош. — И что это у вас за привычка подносами швыряться?

Граф только рот разинул, сразу даже не нашелся, что сказать. Никогда еще не случалось, чтобы кто-нибудь так ему отвечать осмеливался.

А придя в себя, позвал приказчика и велел Яноша в подвал запереть.

Пошел граф в свою спальню, встал перед камином и зовет:

— Где ты, ведьма?

Послышался шум и гул, и появилась из трубы — верхом на помеле Колдунья-Железный-Нос… Стоит, дрожит, на графа взглянуть не смеет.

— Слушай, ведьма! — начал граф. — С некоторых пор, вижу я, ты только глупостями занимаешься, ничего дельного не делаешь. Слышно, крестьяне меня обкрадывают, дрова из лесу вывозят, а ты и не думаешь их пугнуть.

— Прости меня, батюшка-граф! — заныла ведьма. — Уж больно я одряхлела! Теперь разве только ребята, глядя на меня, пугаются…

— Смотри, подтянись!! — неумолимо продолжал граф. — Не сумеешь крестьян в страхе держать, не будет тебе житья на белом свете!

— Делаю, что могу, ваша светлость! — захныкала колдунья, и нос ее печально повис над подбородком.

Ругал ее граф, ругал, а потом вдруг и говорит:

— Я там, в подвал одного смутьяна, батрака, запер, Яношем зовется. Ступай-ка, поучи его уму-разуму!

— Яноша?! — крикнула в испуге колдунья. — Приказывай, что угодно, батюшка, — все выполню, только бы с Яношем дела не иметь! Он меня не боится, над моим колдовством смеется… Ох, до чего я, бедная, дожила!

Нахмурился граф.

— Так, говоришь, он ничего не боится? Ну, тогда мы ему голову снимем, чтобы другим неповадно было!

А между тем слуги отвели Яноша в глубокий подвал и заперли в темной, сырой каморке, куда дневной свет проникал лишь сквозь узкую отдушину. Когда глаза немного попривыкли к темноте, стал Янош осматриваться. Видит — в углу что-то чернеется, каменных стен темнее. Подошел Янош, глядит, растет в том углу высокая, черная, как смоль, трава. Янош-то голоден был. Сорвал он листочек и принялся жевать. Стоит у отдушины, глядит на далекое небо и думает:

— Отчего я не муха? Вылетел бы отсюда через отдушину! Только он это подумал, побежали у него мурашки по всему телу, и не успел парень глазом моргнуть, как превратился в муху. Вылетел он в отдушину из своей сырой темницы и полетел над лугами, над полями. «Ну, вот я и на воле! — обрадовался Янош. — Как бы мне опять стать человеком?» Только подумал, как опять почувствовал, будто мурашки по телу забегали. И стал человеком, как прежде.

Вспомнился Яношу тот старик, с которым он повстречался на дороге, и понял Янош, что, сам того не ведая, нашел волшебную черную траву, ту, с которой человек во что хочет превратиться может. «Так вот оно что! — подумал Янош. — Ну, теперь, держись, ваша светлость!»

Еле-еле дождался он, пока стемнело. А когда взошла луна, обернулся Янош снова мухой и влетел в графскую спальню. Сидит и ждет. Вошел граф, разделся и улегся в кровать. А Янош подождал немного, и, как только в комнате раздался громкий храп графа, обернулся медведем.

И пошел медведь графа мять, с лапы на лапу перекидывать, со спины на брюхо перекатывать. А граф обмер со страху, увидев над собой оскаленную морду свирепого зверя. Когда медведь принялся его тискать и валять, граф стал так орать, что и мертвых на погосте поднял. А медведь знай его тискает да тузит, и ухом не ведет!

Сбежались слуги, у двери в спальню столпились, а войти не смеют: дверь-то на замке была. Стоят и из-за двери спрашивают:

— Что с вами, ваша светлость? Что случилось?

— Медведь! Медведь! — кричит граф. Переглянулись слуги, а один старый лакей и говорит: — Это ему снится! Столько всего за ужином съел!.. Немудрено, если ему привиделось, будто медведь у него на брюхе пляшет.

Засмеялись слуги, стали кто-куда расходиться, а граф уж и голос потерял, кричать не может. Видит медведь, что граф еле дышит, обернулся мухой и вылетел в открытое окно. А немного спустя, Янош, как ни в чем не бывало, уже храпел в графском саду, под деревом.

Удивились слуги, когда на утро нашли дверь в графскую спальню запертой. Стоят, у двери топчутся. Прислушались, а за дверью стоны слышны.