Леди мэр

ДАРЬЯ ИСТОМИНА

Леди МЭР

Пролог

Я лежу на сохранении. Это значит, прежде всего, что мне не дают нормально поесть. Соки, творог, рыбный бульон из сиротского минтая… А мне дико хочется лопать, жрать, вгрызаться и даже высасывать.

Нет, во всем остальном в родильном отделении нашей райбольницы отношение ко мне — самое что ни на есть…

Меня перемещают из отдельной (как я ни протестовала!) палаты в процедурную и смотровую под ручки, как музейную китайскую вазу эпохи Минь. Ну как же! Я же не хухры-мухры! Я руководящая леди!

Доктор Лохматов склоняет над моим пупом свою молодую плешь, прощупывает холодными пальцами мое пузо и недовольно сопит:

— Раскормила пацана! Как рожать будешь, дура?

Называть меня дурой — это его привилегия.

— Как все! — огрызаюсь я.

По ночам я вою от голода.

И ворую втихую. Из общего холодильника для больных. То есть дожидаюсь, пока все женщины заснут, подбираю подол длиннющей теплой рубашки, чтобы случайно не запутаться и не шлепнуться на твердый кафель в коридоре, влезаю в меховушку-безрукавку, которую мне всучила моя бывшая нянька и до сих пор домоправительница Гаша, и потихонечку, по стеночке шлепаю к могучему холодильнику «Бош» (между прочим, этот валютный холодильник я лично пробила для родилки) и тырю, тибрю, лямзю, умыкаю — одним словом, ворую вкусненькое из запасов прочих пациенток.

О чем, кажется, все они прекрасно знают, но из бабской солидарности помалкивают. Потому как доктор Лохматов приказал не давать мне никакой пощады. Да я и сама понимаю, что стала похожа на колбасообразный древний дирижабль «СССР», который когда-то девчонкой видела в кино.

Воровать — это, видно, у меня на роду написано. Потому как несколько лет назад я отправилась в «Столыпине» из этого города в зону как вполне оформленная в горсуде на три года элементарная воровка. За то будто бы, что слямзила у некоей Маргариты Федоровны Щеколдиной ее бесценные семейные сокровища в виде полутора килограммов колец, брошек, сережек и прочего металлического барахла с камешками…

К чему была совершенно непричастна.

В конечном счете Щеколдинихе отлились все мои слезки.

Но про это я стараюсь не думать, чтобы не нанести вред психике моего сыночка, который хулиганит где-то там, внутри меня, уже вполне явственно выражая желание прекратить всю эту нудятину и появиться на свет.

Засиделся, лапуля.

Как-то я умыкнула из «Боша» пару домашних котлет и чью-то литровую банку квашеной капусты. Котлеты сожрала еще у холодильника, а капусту оттащила в палату.

Капуста была заквашена классно, как только наши женщины в слободе умеют. Нашинкована крупно, хрусткая, с чуть заметной горчинкой, с клюковкой и даже ломтиками осенней антоновки. Я чавкала как порося и чуть ли не урчала, слизывая с голых локтей потеки рассола.

Была глухая ночь, совершенно беззвучная, как бывает у нас только зимой. Из окна был виден дальний левый берег Волги, со строениями центра и старым собором, лед на Волге был плотно закрыт, как пуховиками, свежим снегом. Я вдруг задумалась: а что же я расскажу моему ребенку — о себе, особенно об этих дурацких последних месяцах. И когда он сможет меня не просто услышать, но даже, может быть, понять?

И сколько мне этого ждать?

Пять лет?

Десять?

Или той поры, когда на него самого обрушится то, что люди называют совершенно загадочным словом «любовь»?

И кто она такая, Басаргина из рода Басаргиных, его мать?

Что это за существо такое, битое-мытое, крученое-верченое, то возносимое высоко, то вниз бросаемое без стыда?

Вот тут-то меня и подцепило.

Не то от безделья, не то оттого, что я прекрасно понимала: завтра такого роскошного бездумно-сонливого существования у меня уже не станет. Не дадут. Да я и сама себе не дам. А какие-то извилинки, заплетыки, повороты-навороты до сих пор мне не совсем понятны.

Я додумалась до того, что то, что происходило со мной лично, я, конечно, знаю. Но то, что выкидывали, когда и как мои яростные противники, начиная с щеколдинских и кончая моей первой и незабвенной любовью, Семен Семенычем Туманским, я могу представлять только по обрывкам, хотя и не совсем. Туманский, конечно, хрен со мной стал бы объясняться, но рядом с ним была еще Элга, глава его службы безопасности Кузьма Михайлович Чичерюкин, да и здесь, в городе, Зюнька надокладывал мне уже всякого.

Про недавнее былое и тогдашние думы.

Так что я решила, что определю все эти фигуры в потусторонние.

И за точность их действий не отвечаю. Может, в чем-то и буду не права.

Но ведь я же не растение типа репы, чтобы сидеть в теплой грядке и дожидаться, пока меня выдернут, то есть повезут в родильную.

Нет, может быть, и репа. Но ведь мыслящая. Пока еще?

Ладно, Лизавета, трогаем…

Часть первая

Глава первая

ПОД КОЛПАКОМ

Двадцать девятое июля.

Жара.

Зной.

Пекло.

В проемы между кладбищенскими старыми липами видна белесая, разморенная Волга. Даже сюда, на погост, доносится музыка с радиостолбов на пляже, визги и крики москвичей, которых выплеснула с утра первая воскресная электричка.

Дело понятное: до Сочей далеко, в самостийный Крым не сунешься, да и дороговато там — почти как на всяческих Кипрах и в Туретчине, а тут два часа трясучки от столицы — и почти рай.

Вода в Волге условно чистая, потому как главная оборонка в Сомове давно скончалась, грязнить речку почти некому, а в окрестных лесах речушки и родники работают как заведенные и подпитывают Волгу чистейшей водой, которую даже пить можно.

Я не первый месяц как из Москвы, но только сегодня выбралась на могилу деда, академика Иннокентия Басаргина. Здоровенный стоячий камень притащили когда-то из Карелии на дедову могилу его благодарные ученики: тогда к отечественной картошке отношение было серьезное и здесь, в филиале столичного института, выводились и испытывались классные сорта, но нынче уже ни черта не осталось — ни учеников, ни филиала, на опытных делянках стоят, как уродливые комоды, замки новоявленных богачей, а теплицы прихватила местная коммерческая агрофирма «Серафима».

За многие годы надгробие покрылось коростой, в трещинках растет мох, от золоченых букв остались только намеки, и я рада, что дедов профиль высечен в камне, а не изображен на бронзовой или медной доске: мародеры, которые обдирают все на свете, имеющее отношение к цветным металлам, и волокущие медяшку и бронзу в скупку, добрались бы уже и до Иннокентия.

Я ковыряюсь в трещинках садовым ножом, отмываю камень мощными шампунями и удовлетворенно наблюдаю за тем, как гранит приобретает свой натуральный благородный цвет, темно-серый, с вкраплениями красноватых искорок.

Неподалеку от меня возится у здоровенного дубового креста, венчающего надгробие бывшей мэрши Маргариты Федоровны Щеколдиной, начальник нашей гормилиции Лыков. Он снял форменную куртку с погонами майора (уже!), крутые толстоватые плечи лоснятся как у тюленя, а майка под мышками черна от пота.

Лыков привинчивает мощными винтами застекленный фотопортрет моего главного врага. Он уже успел мне пожаловаться, что какие-то хулиганы постоянно мажут изображение всякой гадостью, бьют стекло, и наши славные городские органы внутренних дел вынуждены постоянно восстанавливать фото мэрши, в знак уважения к ее великим заслугам.

Щеколдиниха выглядит на снимке роскошно, с широченной лентой градоначальницы через плечо, на фоне развернутого триколора, и, если бы я точно не знала, что это была за тварюга, я бы приняла ее за нормальную и даже милую даму среднестатистического возраста.

Я прекрасно понимаю, что забота о мэрше — просто предлог. Майор Лыков пасет меня уже третий месяц. И не только он.

Город Сомов никак не может понять, какого дьявола некая Лизавета Туманская (в девичестве Басаргина) возвратилась в родные края.

Майор Лыков (тогда он еще был сержантом) лично надевал на меня наручники, отвозил из камеры предварительного заключения в суд, не допускал ко мне Гашку, то есть Агриппину Ивановну, которая пыталась меня подкармливать, и на его ягодице есть след от моих зубов, потому как однажды, когда он стал слишком наглым, я, вызверившись от отчаяния и скорбей, укусила его, как элементарная дворовая шавка.

Так что мы с Серегой почти родные.

Мы тут все в Сомове родные.

Но — почти.

Лыков утирает мокрое, похожее на ржаную буханку личико, в которое, повыше облупленного на солнце шнобеля воткнуты голубенькие глазки, и интересуется издали:

— Лизавета! Квасу хошь? У меня в машине бутылек. С хреном.

Я отказываюсь.

Лыков шлепает за ворота, к милицейскому «жигулю» с мигалкой за своим квасом.

Мне интересно, о чем он будет толковать с пацанками, которые постоянно сопровождают мою машину на двух велосипедах с моторчиками и одном крутом скутере. Я раздвигаю кусты сирени у наружной ограды и смотрю на них. Две девчушки абсолютно стандартной тинейджерской штамповки. Та, что на японском скутере, — еще безгрудая, плоская как дощечка, с выцветшей на солнце, почти белой волосней, ведет себя властно. Модненькая такая, в оборванных джинсовых шортиках, оранжевом топике, в громадных противосолнечных очках.

Когда Гашка засекла пацанок впервые возле нашего дома, она мне растолковала, что эта сопливая командирша — тоже из щеколдинских. Некая Кристина, по уличной кликухе Кыся.

Сейчас они сидят, положив свои моторизованные метелки, на траве возле моей тачки — скоростного «фиата-палио». Следить им за мной легко — такого экипажа больше ни у кого в Сомове нету, да и номера московские. Лыков возвышается над ними как потная гора и дует свой квас из пластиковой бутылки, сердито вздыхая.

— Что вы за нею таскаетесь? Что она вам? Шимпанзе?

Писюхи молчат.

— Имеет место? Кыська? — напирает мент.

— Дядя Сережа… Ну я же не одна. Мы по очереди с девчонками ее… ну как бы… изучаем.

— Зачем?

Писюхи возбуждаются и трещат, перебивая друг дружку.

— Тихо! Всем! Давай ты, Кристина…

— Ни фига вы не врубаетесь, майор. Интересно же — жуть! Как ходит, как держит себя, одевается прикольно, красится… Духи, между прочим, только классическая «Шанель».

— Ну и что? Твоя мать тоже душится будь здоров. Таким ароматным запахом. Тоже женщина. Положено.

— Сравнил! Моей Серафиме что за шкирку ни залей — все одно колбасой с ее мясокомбината несет. Коптильней. А тут — класс! Все как надо! Понимаешь? Другой такой у нас нету.

— Пусть так. А хвостами за нею таскаться — это прилично? Ведь уже почти что взрослые девушки.

— Вот именно что «почти что». Мы к ней близко и подойти боимся. Кто мы, а кто она! И мы не просто так… А давно уже…

— Что «давно»? — не понимает Лыков.

— С прошлого года все вырезки про нее из газет и журналов собираем! Фотки! «Дочь Большой Волги!», «Бизнес-леди!» — с явным к нему пренебрежением фыркает Кыся.

Подружка подхватывает:

— Ага! Даже в Москву на электричке мотались. Посмотреть хоть издали, как она на своем «мерсе» в свой обалденный офис заезжает!

— Делать вам нечего, девки.

— Ну вы прям как дебильный. Про жизнь думать-то надо? Если она сумела, так, может, и кто-нибудь из нас сможет.

— А… Это как бы курс молодого бойца, что ли? Кыся?

— Я же серьезно, а вы хихикаете. А я вот не понимаю… Мы! Все! Просто шизанулись уже. Это же как настоящая королева вернулась! Верно?

— Допустим…

— А зачем, Лыков? Такого миллионера в мужья оторвала, с самим президентом чаи распивала, небось из Парижа не вылезала! И вдруг бац — в нашу дыру.

— Значит, так. Отлипните от человека, девушки! Иначе нарветесь на мои строгие меры.

— Да не пугай ты нас мерами, дядя Сережа. Ты лучше скажи, что у нее такого случилось, что она… к нам?

— Повторяю! Больше никаких наружных наблюдений!

— Подумаешь! Да за нею весь город наблюдает…

Вот тут эти недомерки совершенно правы.

Я едва ступила на родимую землю, а вокруг меня уже пошла какая-то неслышная и незримая суетня.

Ну то, что мне с ходу вернули дедово домостроение, — это я понять еще могла. Щеколдина и упекла-то меня в зону прежде всего для того, чтобы наложить лапу на особняк академика Басаргина, который он строил по своему проекту да в основном и своими руками лет пятнадцать, не меньше. В мэрии откопали какие-то официальные бумаги, из которых явствовало, что дом представляет из себя историческую и музейную ценность, и подгребла его мэрша под себя поперек всех норм и правил.

Но Щеколдину прикончила за ее шуры-муры с мужем саперной лопаткой выпущенная из дурдома на волю жена прокурора Нефедова. Основы могущества щеколдинских явно заколебались, а главное, как я понимала, в Сомове меня держали нынче не просто за внучку академика, а за этакую всемогущую полуолигархшу, главу суперкрутой корпорации «Т», которая при желании может просто купить со всеми потрохами, портом и предприятиями город Сомово и засунуть его себе в кошелку.

Какая-то инвентаризационная комиссия тут же оценила дом, сад и службы подворья академика в смешные копейки, по ценам почти столетней давности, сынок Щеколдинихи Зюнька несколькими грузовиками выволок мамашино барахлишко и мебеля, и я до сих пор балдею, что все это сызнова мое!

Похожее на удивительный корабль строение, сложенное из настоящих корабельных сосен, водруженное на цоколь из карельского природного камня, с круглыми окнами-иллюминаторами, выходящими на Волгу, крытое натуральными просмоленными деревянными плахами, с дровяными печами, внутренними трапами-лесенками, кладовками, чуланчиками, открытой верандой величиной с полстадиона, уцелело.

Полусад-полулес на подаренном деду за заслуги гектарном участке, засаженный им лично, с канадскими елями и пихтами, экзотическими лианами и кустарниками (у Иннокентия даже сакура цвела и плодоносила японская хурма и мадагаскарское ягодное дерево), был, конечно, частично испохаблен теннисным кортом с асфальтовым покрытием и идиотским гаражом на четыре машины, но я уже решила, что со временем снесу все это к чертовой матери!

Конечно, было противно постоянно натыкаться на следы пребывания чужого человека в родном доме, который я знала до каждой дощечки, каждого гвоздя и каждой ступеньки.

Мы с Гашей, которая тотчас же вернулась ко мне из своей Плетенихи, недели две жгли костер на берегу, возле наших мостков, отправляя в огонь старые колготы и прочее тряпье, оставшееся от мэрши, румынский, распавшийся в куски, мебельный гарнитур времен дружбы всех стран соцлагеря, который она по скупости не решалась выкинуть и держала на чердаке, еще какую-то труху и рухлядь…

Но того, чего я больше всего боялась — что мэрша выкинет весь дедов архив на свалку, спихнет куда-нибудь тома его уникальной библиотеки, выметет даже следы пребывания в этом доме моего Иннокентия Панкратыча, — не случилось. По ее приказанию все это было свалено в одном из дальних подвалов и благополучно забыто.