Ганз Кристиан

Mеня зовут Ганз Кристиан. Как сказочника. Ну, того самого, который жил давно и писал детские сказки. Не читали? Я как-то видел книжку в библиотеке, еще в армейке, но читать понятно дело не стал. Очень уж я читать не люблю. Малая говорит привычки просто нет. А как она появится? В детстве не приучили, а потом уже не до того было. Быть бы живу.

Значит так, Ганз – это кличка, а Кристиан, только не ржать, мое настоящее имя. Уж не знаю за какой такой модой погналась моя мамаша, мир ее праху и Святой Иосиф ей в помощь, назвав мальчика с рабочей окраины Кристианом, но что есть, то есть. Я само собой натерпелся с этим именем в свое время. И в школе, и во дворе. Нос тогда стал расти у меня немного вбок, а не как у остальных. Хех.

Последний раз из-за своего имени я дрался на сборке, сразу после того, как меня призвали. Раз на пять. Отмудохали меня тогда в мясо, но и я уже не зеленый пацан был, Аспид вон с тех пор тоже нос набок носит. Аспид да я, двое нас всего и выжило из участников той драки в казарменном толчке. Остальные откинулись после первой операции, не приняв импланты – статистика тогда была лютая, из десятка только у одного приживалось. Потому и брали в Лабу с призыва в основном сирот. Благо после Смуты и Третьей волны в них недостатка не было. Большинство умирало, многие оставались инвалидами с культями вместо ладоней. Что по нынешним временам считай еще хуже. Аспид самая гнилая сука из всех был, а вон надо же – все прижилось.

Я тоже как бы сирота был. Середина на половину. Хотя раньше все у меня было как у людей. И в школу ходил. Но после Смуты и пришедшей следом Третей волны школы закончились и остались одни дворы. И лестничные клетки в Пароходе. Семью я тоже в то самое время потерял. Отец раз ушел на очередную стачку, да так и не вернулся. Тогда многие не вернулись. Кровавый июнь выдался. Если б не Третья волна, наверное, так и захлебнулись бы той кровью. И это только у нас, на окраинах, а что делалось в центре так про то уже и вспоминать не вспоминать. Только вычеркнуть.

Мать ушла на Третьей волне, в числе первых, вслед за отцом, туда откуда никто еще не возвращался, Святой Иосиф им в помощь. В Лабе один очкастый потом базарил, что с их технологиями можно было эту Третью волну чик-чик. На корню подрезать. Ага, может быть. Я в Лабе такого навидался, что во все эти научные штуки сильно верю. Все могут суки очкастые. Чисто волшебники. Только вот после Третьей волны бунты закончились. Некому стало бунтовать. Кто-то даже говаривал, что эпидемию само Правительство и запустило. Сержант прямо так и сказал, что это все шваль либеральная виновата, но Сержант на то и Сержант, черная рота, что с него взять.

А погоняло Ганз я как раз от Сержанта получил, после сборки, в учебке при Лабе, то бишь в экспериментальном отряде при Биологической службе, и не из-за пистолетов вовсе. На перекличке услышав мое имя Сержант сказанул сразу Ганз Кристиан, а потом добавил Андерсен и давай ржать. Че каво, не ясно. Потом уже в библиотеке нарыл я про этого писаку-сказочника. И не Ганз, а Ганс. Все равно не смешно. А Ганз прилипло. Ну и пистолеты понятно дело. Пистолеты правда были у каждого из всей нашей сотни переделанных пацанов, но такая зачетная кликуха только у меня. Сержант вообще не скупился. Половина наших, а то и больше все его крестнички – Брынза, Резня, Очки, Живчик, Аспид…

С Аспидом он, само то, чисто в воду глядел. Тварь и есть. Да еще и дефектная. Его правый пистолет в момент перехода сразу стреляет. Его после переделки вообще списать хотели, после того как он чуть одного умника очкастого в Лабе случайно не пристрелил. А потом рукой махнули. Так и остался Аспид – скорострел. Вот это смешно.

Вообще время в Лабе было хорошим, жирным таким. Кормили, поили, учили. Понятно дело, марш-броски и все такое и все по режиму. Решения за тебя принимают, требования пониженные, не то, что у десантуры, например. Сержант хоть и орал на нас и измывался немного – границ не переходил, побаивался. Человека с оружием всегда нужно боятся, а уж если этот человек сам оружие, то тем более. Святой Иосиф нам в помощь!

Эх, ничего из этой затеи в итоге не вышло. Такое тогда было время. Научный прорыв типа. Эти головастые умники как будто шкатулку с подарками открыли и давай таскать оттуда вещички, одна другой лучше. А пока рассмотрят, она уже устаревает. Ты и привыкнуть не успеваешь, не прорубило тебя, как уже что-то новое, еще более навороченное. Наш Очки на эту тему четко базарил. Типа времени на долгие эксперименты нет. Сделал – посмотрел – выкинул. Ну вот и с нами также. Мы такой вполне себе побочный продукт. А с другой стороны, если такая штука для них ерунда, то что они там на самом деле могут, а? Новые боги, мать их ети. Мне так и Малая говорит, мол нами боги управляют, которые раньше сами людьми были. Боги и герои. Как в древности. Ты Кристиан, говорит, герой. Спасибо, что не бог, ага. Болтает дуреха. Ладно, про Малую я чутка позже расскажу, чтоб не путаться.

Переделали значит нас тогда. Всего сотня бойцов. Название дали нашей роте даже. «Мертвая рука». Обоссаться как смешно, Учитывая, что они с нашими руками сделали. Официально типа название такое было «Специальная 4-ая рота особого назначения имени Св. Иосифа «Мертвая рука». Готовили ко всяким кипешам, где особая секретность нужна. Например, если оружие не пронести или не вынести. Заходит такой обычный человечек, скажем, на вражеский объект или еще куда. С виду мирный терпила. Руки, ноги, голова. Хоть усканируйся его, хоть в зад ему рентгеном залезь. Чисто ангел. А потом бац-бац. Пижоны лежат, великие торжествуют. Орудия нападения не нашли. Идея еще даже не отлежалась как следует, мы свои ручные пистолеты только юзать научились, как мир очередной раз с катушек съехал.

Оно и без того конечно кипело, как чайник на плите, по планете уже Пятая волна бежала, не такая правда сильная как Третья или там Четвертая. На самом Юге разве что дохли как мухи, в иных местах у них смертность до ста процентов доходила, и это с их-то переселенностью. Остальные как-то держались, за счет армейских штыков в основном. Но где-то должно было треснуть. А уж как треснуло, так все и повалилось в преисподнюю. Святой Иосиф защити. Все вцепились в друг дружку как блохи на собачьей случке. Союзники били в спину. Враги наплевали на все конвенции и прочие бумажки. Биологическое оружие, химическое, тактические заряды. Все в ход пошло. Все что там в кладовых лежало до времени.

И нами просто заткнули дыру на восточном фронте. Экспериментальным оружием заткнули дыру. Каково? Это как микроскопом забивать гвозди, сказал Очки. А Брынза сказал, что на арабских скакунах воду не возят. Скакуны это вроде как лошади. Только очень быстрые и красивые. Почему они арабские не знаю. Я и простых лошадей не видел, разве что на картинках и в кино. С арабами у нас тогда тоже не задалось. Брынза ваще-то сам из этих. Южных народов. Потому и Брынза. Он вот тож оказался дефектный, как Аспид. В первом бою заклинило пистолеты, и они не уходили. Считай без рук остался. Хоть к стволам вилку привязывай. Тут главное самому себе член не отстрелить, когда ссать пойдешь. Так Брынза и остался со стволами наружу. Но ненадолго. Имперские огнеметчики нашли подвал, где часть наших отлеживались после суточных боев и выжгли его весь к такой-то матери. Одни уголечки остались и то непонятно где чьи. Святой Иосиф пацанам в помощь.

Что-то я все время то вперед, то в сторону, но это потому как я в рассказах несилен. Так вот, отправили нас значит всех на фронт. Всю экспериментально-биологическую службу. Штурмовиков с экзоскелетами, первые модели киборгов, и даже пять жуков, ну и нашу сотню парней с устаревшими пистолетами в руках, всех в самую мясорубку Третьей мировой. В самое ети его пекло. Имперцы, как вы знаете, нашу восточную столицу к рукам прибрали, ну мы и отбивали эти руины никому не нужные. Не знаю, что там с отсальными случилось, хотя вот очень хотелось на жуков в деле посмотреть, но из наших пацанов через неделю осталось десятка два, не больше. И надо же, война тут возьми и закончись. Сама собой. Как будто только нас и ждала. Чтоб мы свой геройский подвиг совершили. Между нами и врагом оказалась стокилометровая выжженая полоса и десятки миллионов трупов. Все остальные попрятались по норам от радиации, дронов и крыс. Теперь у нас тлеющий конфликт, как говорят по телеку. Мать их всех говорунов. Черт, вспомнились пацаны и разошелся чета. Малая запрещает мне ругаться и вообще психовать.

Так вот. Фронта нет, врага нет, генералов нет, жрать нечего. Вся армия массово дезертировала. Все, кто остался. До Побережья дошли, а там вольница, каждый сам за себя. Вот уж когда наши способности пригодились. То на одного барона, то на другого работали. Вспоминать не хочется. Времена лютые стояли. А когда они другие были? Времена-то? На чьем веку? Помню нас Кролик собрал, он тогда вроде как за старшего был и такую речугу нам задвинул. Мол есть граница между человеком и скотиной, и от нас зависит по какую мы сторону. Кто скотиной себя мыслит, пусть сразу уматывает, а остальные вместе держаться должны.

Согласились и что-то типа кодекса приняли. За своих стоять до конца, долги за каждого раздавать, если тот сам не смог, дела делать, но в черноту совсем не лезть. Кролик тогда сказал особо – детей не обижать. Вот вам может смешно, наивные типа мы, да? А пацаны все эти, кто со мной тогда был, через сиротство прошли. Для них это важно было. Ну так похожий кодекс не только у нас был, а у всех армейских, кто те сопки прошел. Все друг за дружку держались. Одиночек сразу сжирали.

Тут и такая жизнь пошла, лучше не вспоминать. А после того, как нашу вольницу на Побережье поприжали, мы постепенно развалились кто куда. Я еще по стране помыкался с парой ребят, то там работенка, то там, но сейчас наемники без кодексов всяких ценятся. Чем зверее, тем лучше. Мы со своими принципами как белые вороны. А как службисты Кролика отловили и яйца ему в тиски зажали, так я понял, пора на нелегальное переходить. Вещички собрал, кое-какие деньжата еще оставались, и домой поехал. К Матери. Я ж говорю, что я вроде как сирота, только не совсем.

Мамой-то я никогда ее не называл, язык не поворачивался. Да и спроси меня люблю ее, так я сразу и не отвечу. С родной мамой оно понятно как-то выходит. Любишь и все тут. А здесь что говорить? Мне признаться даже думать про это неудобно, как будто что-ли стесняюсь сам себя. Она сама из ссыльных. Их много перед Третьей волной понаехало, типа на поселение. Выслали чтоб в Столице воду не мутили. Чего она там мутить могла не знаю, росточку в ней всего ничего, мы когда встретились я ей вровень был, хотя и не самый длинный парень в околотке – рос плохо, витаминов и солнца не хватало. Мелкая-то она мелкая, только вот стержень у нее внутри стальной. И в глазах искорки. Как зыркнет, так я по краю старался и не отсвечивать. У отца моего такие же искорки в глазах были. Ну так он рабочий человек был, соль земли. Справедливый, но, если под руку попадешь, так башка неделю гудит.

Мать меня значит на улице подобрала, в самую Третью волну. Трупы уже не вывозили, а просто во дворах жгли. Я перенес Красную Чуму, розовые лишаи с тела уже сходили, но слабый был, как выжил не ясно. Видать святой Иосиф меня тогда уже приметил. Я, кстати, и волосы все потерял после чумы. И на башке, и в других местах, даже на бровях. Вот Мать меня почти из самого костра и вытащила. Бросить меня хотели в огонь, а она отбила. Живой, говорит, еще. Сама выходила. Так я у нее и жить остался. Дома у меня уже не было, и семьи. Тяжело было. Но жили как-то. Учила меня чему-то, школы-то не было, и не посмотрела, что к наукам у меня никакой способности нет. Усыновить официально она меня не могла, потому как неблагонадежная. Говорю про нее, а у самого в горле ком стоит. Может и не родная она мне, может и грешно так чужую женщину называть. Но она мне Мать, и все тут.

***

Уф, ну и присказка у меня получилась. Аж взмок. Пять минут говорил, а считай всю жизнь свою рассказал. Сказочник и есть, балаболка.

Ну и вот, решил я, что все – хватит с меня. Навоевался. Настрелялся. И рванул домой. К Матери.

Добрался до нашего города и прямиком в Пароход. В центре-то что мне смотреть. Шпили торчат, огни горят, по периметру бетонные блоки и колючая проволока. Да и не пустят – вход по пропускам.

Пароход, это значит наш дом. Чудо довоенного строительства. Многоэтажка, длинная километров на два, с выходами на обе стороны. Не пароход, а сколопендра, я таких на юге повидал. И ядовитая такая же. В мое время ночами по дворам, переходам и лестницам лучше не ходить было. Да и при свете дня тоже. Хех. И Святой Иосиф не поможет.

Иду я, а тут и он сам из тумана выплывает. Прям сверкануло в груди, ностальгия защемила. Кормой упирается в заброшенный торговый центр. Бок свой заросший кустами вывалил, аж об асфальт скребет. Палуба, в смысле крыша, туманом укрыта, одни провода в разные стороны торчат как паутина.

По палубе и переходным лоджиям над улицами и переулками можно без проблем из края в край прогуляться. Зашел и вышел через километра два, ноги не замочив. В Пароходе вообще можно несколько лет провести на улицу не выходя. Лавки на первых этажах дают пассажирам все что душеньке угодно – сухую лапшу, шлюх, памперсы, мороженое, наркоту, пиво похожее на старческую мочу, сморщенный картофель, миску горячего бульона, бинты, книжки, алкашку, койкоместо. Народ тут живет простой, без претензий.

Сеть здесь нелегальная, все на вэпээне. Пароход не платит за электроэнергию и тепло. Дожевывает старые союзные еще коммуникации. Мусор почти не вывозят, жгут тут недалеко. Вонь с дымком с наветренной стороны и сейчас ее ощущаю.

Эх, Пароход-Пароходище. Детство мое. Своих не трогает, чужих не любит.

Иду, по сторонам зыркаю. Ну точно, не изменилось ничего, только хуже стало. Ободранное все, покоцаное, граффити везде, как татухи у шлюхи с Побережья, углы зассанные. Под кустами, на лавке, подростки сидят, вон синхронно капюшоны повернули в мою сторону.

Дверь мне открыла девочка, мелкая совсем, лет 11, а может и того меньше, тонюсенькая, одни глаза на ножках. Вы к маме, спрашивает, проходите и сама дверь нараспашку. Ну, дурочка непуганая, как нездешняя. Я прошел, а она кричит в комнату: «Мама, врач пришел!». Тут моя очередь напрягаться стала. Что за врач, что за дела?

В комнату прошел, а там душно, лекарствами пахнет. Мать такая маленькая, и даже как будто еще меньше стала. Подушка и та раз в пять больше. Желтая вся, кожа висит, руки палочки, один глаз бельмом заволокло, а второй блестит. Искорка на месте. Мать улыбнулась, а в самой жизни на сто грамм всего, и говорит:

– Познакомься, Ясна, это твой брат.

Так вот Малая, про которую я все талдычу вам, это Ясна и есть. Понятно? Но мне привычнее ее Малая звать. Ясна как-то совсем уж не по-нашему, слишком светло что-ли. И так слепит. Есть у Малой такая особенность – мерцать. Уж не знаю почему, но мне так кажется. Сидит она где-нибудь в уголочке куклами своими занимается, или рисует, или по хозяйству че делает. А как будто светится, и не просто, а с переливами. Совсем чуть-чуть, но мне заметно. Я даже Мать спросил, видит ли она. Та только рукой махнула. И вправду может после Лабы и войны мне в башку чего надуло, но вот так теперь. Вижу и все.

Семейка у нас та еще. У одной искры в глазах, другая мерцает, и я в виде дополнения – волос нет, зато из рук чуть что пушки лезут.

***

Так я домой вернулся.

Денег, что скопить мне удалось хватило только на то, чтоб Матери спальню оборудовать. И то не самый шик вышел. Я медицинское оборудование поставил, кислород там, автоматические инъекции. Сам не разбираюсь, но что Доктор сказал, все купил. Тут значит денежки мои и кончились. Мать отказывалась, само собой, ну прям в бой, но я настоял. И то ладно. Желтизна хоть это покойницкая с нее сошла. Но Доктор предупредил, что ненадолго это. Кто знает сколько я ей на свои грязные деньги жизни отмерил, может месяц, может полгода. Святой Иосиф разберется.

Я устроился на разборку в старых заводских цехах. Эту работенку механическим роботам не доверяют, потому что людей нанять дешевле. Мы стоим даже меньше, чем робот энергии потребляет. Но что-то платят. На пожрать нам хватает, Мать так считай вообще ничего не есть, а Малая носом раз клюнет и все.

Откуда взялась Малая Мать не сказала, а я не спрашивал. Тоже сирота видать. Ничего такая девченка, понятливая, спокойная, только говорливая шибко. Молчит-молчит, потом как начнет балакать, так не знаю куда от нее деться. То расскажи, это поговори. И глазищами голубыми хлопает. Вся такая беленькая, прозрачная, хрупкая, кожа как будто мерцает, говорю же. Снегурочка, Мать про нее говорит. Одно плохо в ней – шибко она добрая и наивная. Нездешняя какая-то. Ох, тяжело ей будет в этом околотке.

Однажды прихожу со смены, она что-то шьет. Голову наклонила, скукожилась вся, как собака лесная. Что свет не включаешь, впотьмах сидишь, спрашиваю. А она голову прячет. Смотрю, мать моя, у нее бланш под глазом и нос покарябан. Это что, спрашиваю? Упала, говорит, со школы шла и поскользнулась. Школы, кстати, после Войны опять заработали. Упала, ага. Ну я чета замоханный с работы был, ладно, думаю.

Через пару дней снова. Синяк на скуле, нос распух. Одежда в грязи и порвана. Тут уж понятно, что дело нечисто. В наше время тоже было непросто, а во время Смуты и того хуже – там только успевай уворачивайся. Но я-то пацан, а она? Малая одно слово. Допрос ей учинил. Кто, спрашиваю. Молчит, глаза отводит. Я с детьми не особо умею, тем более с девками. С пацаном было б проще, понятно дело.

Я на работу забил, дождался пока Малая в свою школу отчалит, кожан старый накинул и за ней. На улице морось мелкая в воздухе висит. Размыто все. Пароход даже, кажется, дымит немного. Шагу прибавил, чтоб Малую из вида не потерять. Гляжу, она не по дороге пошла, а в дыру в заборе прошмыгнула. Я пока следом протиснулся, ее из вида потерял. Побродил там по пустырям. Ну и местечко – бутылки, пластик, бурьян. Наркоши лежат. Ночью бы туда не сунулся. Не то чтобы страшно, и не такое видали, там просто ноги переломать можно. Такая разруха вокруг, святой Иосиф не разберет.

Уже уходить собрался, вдруг слышу мат-перемат. Я само собой на шум рванул.

А там натурально замес какой-то. Дети, девчонки да пацанва совсем малолетняя. Половина орет, другие в футбол играют вроде. Ага, футбол, ногами бьют кого-то. Гляжу, а там знакомый шарфик у земли мелькнул. Ах же вы твари!

Я в круг вошел, пинков отвесил – не сильно понятно дело, дети все-таки. Кто-то сразу убежал, остальные на расстоянии встали. Наблюдают. Одна, постарше других, но тоже пигалица лет четырнадцать, наверное, вдруг нож достает и говорит, ты че, громила, а дальше такие слова добавляет, которые я только в армии узнал. В глаза смотрит, видно, что не боится, а рядом такие же две товарки, юбочки чуть ниже попы, бомберы пузырятся, все пальцы в татухах, одна трубу железную держит. Цирк одно слово.

Я быстренько у нее нож забрал. А малолетки эти не унимаются, гляжу еще остальные вернулись. Самая наглючая, что с ножиком была, отскочила, но пасть вообще не закрывает. И по мне, и по Матери языком своим поганым ходит. На Малую показывает, я скажу типа и ее не на пику, а на кое-что другое посадят. Побольнее меня зацепить хочет. На эмоции бьет.

А у меня особенность такая неуютная есть – пистолеты выскакивают, когда лютую какую несправедливость или обиду почую. Клинит, короче. Контролировать не могу. Так сразу со сборки у меня повелось. Тоже вроде дефект, как у Аспида. Все мы там немного дефектные получились. Неудачный эксперимент. И сейчас прям сердце к кадыку подскочило, это как будто подкрался кто-то и собачье дерьмо с размаху в лицо или в рану грязным пальцем. Запястья зачесались. Думаю, спаси, Святой Иосиф. Я ж нелегал почти. Смертоносное оружие на свободе. Узнают, прости прощай.

В ментовку сейчас тебя сдам, говорю. Дожили, ментовкой малолетнюю гопоту пугаю. А я, девка мне в пику отвечает, заяву напишу, что ты меня изнасиловал, знаешь, что по нынешним временам с такими делают.

Тут у меня бздыньк, крыша и отъехала. Боль адская, я аж вскрикнул с отвычки. Дуло в лоб ей упер. Она как увидела, что это не простой пистолет, а прям из запястья моего торчит, так у нее лицо аж потемнело. В глазах страх и небо отражается. Хорошо быть легендой. Про нас и прочих киборгов все слышали да не видел никто.

Спрашиваю, хорошо поняла? И дуло вдавливаю посильнее. До таких как она, только через жесткость доходит. А она уже на меня не смотрит, в сторону глазами лупает. Че та увидела там интересное. Поинтереснее, чем мои пистолеты.

И я развернулся посмотреть, а их там уже десятка два понабегло. И не с пустыми руками. Впереди пацан какой-то мельтешит. С меня ростом, спортивки, серебристый бомбер, кроссовки с огоньками, на затылке шапочка красная. Да и вся эта шобла с битами и арматурой, разноцветная, пушистая, блестящая. Ей-богу, дискотека.

Пацанчик этот и говорит мне, убери мол волыну. А остальные в круг берут. Я вторую руку поднял, а ладонь уже сама в боевое вошла. Некоторые аж взвизгнули. А у парня в глазах даже восторг промелькнул. Точно вам говорю. Мне даже немного приятно стало. Он рукой махнул и остальных вдруг как ветром сдуло.

Я пистолеты прибрал, Малую с земли поднял, курточку ей отряхнул. Пошли, говорю, домой, нечего тебе в такую школу ходить, где по мордасам бьют и за гаражами курят.

Идем, а она молчит, хотя обычно такой фонтан открывает – вентиль нужен чтобы перекрыть. Осторожно так, посматривает со стороны. И на руки косится. Я ей ладонь предложил, поколебалась немного, но взяла, осторожно только так.

Потом все-таки спрашивает, а тебе больно, когда пистолеты вылазят? Больно, отвечаю. Как больно? Вот как тут объяснишь. Молчу. А она не унимается, больнее, чем когда кулаком бьют? Больнее, но зато быстро. А руки, как потом новые отрастают, продолжает интересоваться. Как отрастают? Да я и не задумывался особо, как это получается. Да и не отрастают они. Просто кисти рук превращаются в пистолеты, а потом наоборот. Вот и вся наука. Биотехнологии. Вот Очки знал про это и что-то умничал на тему, но кому охота слушать. Я половину слов все равно не понимал. Да и никакого желания разбираться в себе не было и нет. Надо просто принять это, типа вот я такой и все тут. Давай живи дальше. Адаптируйся. Человек он как крыса. Хоть все лапы ему обруби и трубки вставь, так он на трубках побежит. За жратвой, например.

К Пароходу подошли. Я Малой говорю, ты Матери о случившемся ни слова. Мать поболе нашего разбирается, переживать начнет, или по старой памяти письма писать, что мол мне как инвалиду войны пенсия положена, а то и того хуже начнет правительство изобличать. А правительство этого не любит. Вмиг камуфляжных пришлют.

Малая, девка понятливая, кивнула. И руку мне погладила. Хорошая она, увезти бы ее туда, где поспокойнее. Нищеты, где этой нет, тоски разливной. Знать бы только куда.

***

Пошел я к Матери в комнату, проведать. Совсем она плоха стала. Кожа желтая, висит. Под глазами черные круги. Только внутри огонек горит. Искорка. Та самая. Значит поборемся еще.

Сядь, глазами показывает. Я сел. Кровать с панцирной сеткой сразу промялась. Она сморщилась от боли. Я вскочил понятно дело. А она мне, ну что ты как кенгуру скачешь. По кровати ладошкой тихонько похлопала, садись. Я совсем осторожно на самый краешек примостился. Проклятый матрац все равно вякнул.

Умру я, Мать мне говорит, скоро уже. Что я ей тут ответить? То, что умрет и так видно. Совсем в ней жизни не осталось. Ты только, продолжает, Ясну не бросай. Не брошу, отвечаю. А она все свое, я тебя, говорит, не бросила. Передала тебе что сама чувствую, ощущаю, может поэтому ты Кристиан и вырос честным и хорошим человеком. Да уж, думаю, может лучше бы я тогда в банду какую попал. Сейчас был бы тоже хороший. Только богатый. И с руками нормальными. Я матери одеяло поправил, в лоб сухой поцеловал. Будь спокойна, говорю, Ясну не брошу. Сестра же. Посиди со мной, Мать просит и за руку еще взяла. А у меня в желудке с утра ничего не было, урчит зараза, что твой адронный коллайдер. Посижу, говорю. Так и сидел рядом, пока за окном совсем темно не стало. Заснула она. Я одеяло поправил, встал осторожно и на кухню двинул.

Малая там какую-то книжку читала. Вот ведь тоже, нашла развлечение. Увидела меня, вскочила, про мать спросила, а сама ужин собирает на стол. Ужин у нас нехитрый – хлеб, лук да рыбина жареная. Вчера сосед дядя Толя принес. Он с ночи на шарташский пруд ходит, в запретку. Пристрелят его как-нибудь, Святой Иосиф его храни. А так мужик он хороший, справедливый, вдумчивый, вот только во время еще Первой волны ногу потерял. Тогда же как было, нога или рука лишаями пошла – режь, потому как на тело перекинется. А люди все равно потом мерли, только уже без рук и без ног. Красная чума свое все равное заберет. Руками не откупишься.

Малая как настоящая хозяйка. Руки мой, приказала. Ой, осеклась тут же и опять на руки мои уставилась. Трепетная какая, есть же вот такие люди. Тонкокожие. Все через себя пропускают. Может по товарищам спросить, по «Мертвой руке», вдруг пристроить девку в хорошее место получится, не здесь чтоб кантоваться. Спросить то можно, вот только не принято. У братства только по одному вопросу можно всех собрать – если кто из братства пострадает. Все про это знают, поэтому шелупонь всякая с братством не связывается. Я и сам пока до дома добрался по стране поездил. Все долги братские раздавал.

Только за стол сел, жареную рыбу к себе подвинул, стук в дверь. Дядя Толя может или еще кто из соседей. Кому еще быть? Не воры же, у нас и брать нечего. Ешь, говорит Малая, я сама открою. И в коридор пошла.

Я рыбу на части разложил. Хребет отдельно, кости отдельно, мякоть отдельно. Малая обратно заходит. Глазищи того и гляди на лоб налезут, а в них страху полные тарелки. А следом за ней, пацанчик давешний, с пустыря. Вечер в хату, говорит. И козырнул натурально. Приятного вам аппетита. Угу, я ему в ответ мычу. Рыбью мякоть в рот запихал, жую, а сам глазами Малой маячу, иди-ка ты, радость моя, в комнату. А она как прилипла. Чисто муха в ловушке. Глаза только таращит.

Рамзес, парень представился. Я ком рыбный проживал, сглотнул. Ганз, отвечаю. Ручкаться не стали.

Что надо, спрашиваю, Рамзес, какими-такими судьбами. Извиниться, зашел, больше эти лярвы тебя не тронут, и сам голубыми своими наглыми глазенками на Малую зыркнул. Задержался взглядом, осмотрел. И подмигнул ей. Та заулыбалась. Вот ведь история.

Я кивнул, принимаем типа твои извинения. Сам думаю, куда там дальше дело вырулит. Пацанчику на вид лет 15, а ведет себя уверенно, авторитетно. Черт его разберет кто он – местный хулиган, малолетний бандит, просто шпана. Страшнее подростков с окраин зверя нет. Это все знают. Так что сидим, друг друга рассматриваем, ждем чего-то. Мне рыба поперек горла, а он Малой голубые свои глазки щурит и лыбится во всю морду. Вот такой Рамзес значит.

На войне тебе такие культи выдали, он снова разговор заводит. Там, подтверждаю. А волосы тоже там оставил, спрашивает. Ох и дерзкий пацанчик. Ты, Рамзес, говорю, с чем вообще зашел? Извинения твои приняты. Время позднее, а нам еще уроки учить, да и тебя, наверное, мамка уже заждалась.

Рамзес сразу улыбку свою прибрал. Авторитетный человек с тобой поговорить хочет, заявляет. Предложить тебе свой респект и сотрудничество. Взаимовыгодное.

Понеслась душа в рай, думаю.

Рамзес, спокойно так отвечаю, я еще с войны не отошел. До сих пор в голове шумит. Слышу плохо. Бывает, что и пропускаю какие предложения. Вот отдохну, может лучше слышать стану.

Долго отдыхать собрался, интересуется.

Ну, говорю, ближайшие лет десять точно.

Рамзес тут совсем улыбаться перестал. А я на всякий случай руки на стол положил. Он на них посмотрел. Не смею, говорит, больше ваше внимание занимать, понимаю ваши обстоятельства. Вежливый. Встал с табурета. Малой нагло опять подмигнул и будь здоров.

Малая спрашивает, завтра значит в школу можно пойти. Теперь задирать не будут.

Вот глупенькая, думаю. Сейчас только задирать и начнут по-настоящему.

Спать иди, говорю. Сам тут все уберу. Вот такой святой Иосиф.

***

И верно.

Долго ждать не пришлось.

Иду через пару дней с работы. Захожу в подъезд родимый. А там тесно и тихо. Три лося дожидаются и известно кого. Я чет замоханный был, пока среагировал, поздно дергаться стало. Волыну в бок, шокером перед носом помахали, руки за спину завели и наручниками прихватили.

Не ссы, говорит тот, что у них за главного, просто поговорить с тобой хотят. А я что, поговорить так поговорить. Погрузились в автомобиль. Джипяра здоровый, окна тонированные. Сидим, едем, молчим. Руки только затекают. Нельзя им долго в таком виде. Я пошевелился. Лось что справа локтем меня в бок, не рыпайся типа. Не больно, но ощутимо. Ну ладно, думаю, что это в самом деле я – не под дождем, посидим и подождем. Сижу, дальше в окошко пялюсь.

Окраины наши закончились. Пропускной пункт проехали как по шоссе – не остановились даже. Ох и застроили же Центр пока меня не было. Когда только успели? Небоскребы, веранды с кафе, дамы с собачками и детишками, все чистенькие, как из магазина, стекло и хром повсюду. Хорошо они тут устроились.

Дальше джип в железные ворота въехал, а там особнячок стоит, небольшой и белый, на кусок пирожного похож. Сам не едал таких, на картинке видел как-то. Джип встал, лоси выпрыгнули, и я за ними полез, чуть на газон не брякнулся.

Зашли значит в особняк. Вокруг позолота, статую, фонтан журчит. Чисто музей. В большом зале человек сидит. Человек как человек, обычный такой, на чиновника в каком-нибудь ДЭЗе похож, костюмчик серенький, галстучек аккуратный, залысины, вот только глаза мне его не понравились. Нехорошие глаза. Человечек этот давай на своих лосей орать, типа вы че, дебилы, у него же руки золотые, а вы его в наручники заковали и все в этом духе. Те чет помекали, наручники сняли, а человечек мне руку протягивает. Я бы, конечно, в другой раз пальнул бы ему в ладошку эту, а потом в лосей положил, но думаю надо посмотреть, что это за дядя с горы и отчего у него глаза такие нехорошие. И зря не стрельнул. Хорошая мысль, она всегда первая приходит. Если чувствуешь, что надо стрелять – стреляй. Нечего в нашем деле много думать, скоро состаришься.

Поручкались. Звать человечка – Евгений Иваныч. Это видать новая манера у бандитов. Не кликухи, а имя-отчество. За стол сели. Выпить предложил. Я отказался. Алкашка в моем деле зло. Инстинкты притупляет. На стол тоже не смотрю. А там такого на столе этом всякого аж брюхо урчит. Жду значит, чего этот Евгений Иваныч предложит, как базар поведет. А он про свое пока гоняет. Собак ему для охраны дома, особняка то бишь этого, подогнали. По военной разработки. Говорит, ничего в жизни не боюсь, а когда мимо этих собачек прохожу, сердца не чувствую. Показать, спрашивает. А что, говорю, давай посмотрим. Надо сразу понять, каких сюрпризов от этих собак ждать. Предупрежден значит вооружен. К окошку подошли. Ну да. Знатные зверюги. Если один такой навстречу выйдет пара секунд у тебя есть, а если два, то спасай тебя Святой Иосиф. Считай и не было тебя. Осталось бы только что для отпевания.

Тут слышу шипение за спиной знакомое. Оборачиваюсь, ну точно. Аспид. Шепелявит что-то радостное. Спасибо, что на шею не кинулся. А ручкаться не стали, у нас в «Мертвой Руке» не заведено было. Тут этот Евгений Иваныч опять к столу нас позвал, типа встречу старых боевых товарищей отметить. Я не пью, не ем, зато Аспид за двоих отрывается. Все ко мне подкатывает, Ганзи, а помнишь то, Ганзи, а помнишь се. Такое выгружает, что и вспоминать не хочется, а иногда так вообще забыть навсегда. А он все лепит, вроде как мы с ним кореша не разлей вода. Век бы его не видел. Гнусный он тип, этот Аспид.

Так они значит вокруг меня похороводили, а как танцы свои кончили и Евгений Иваныч быка за рога взял. В смысле меня.

Ты, Ганз, сказал Иваныч, уникальный организм. И жалко мне, что такой весь из себя феномен пропадает тут на окраинах просто так. Мать у тебя лежит, сестренка вон подрастает. А чем ты их обеспечить можешь? Хлебом и протеиновыми батончиками? А самому не западло после того, как ты натерпелся на войне вот так за копейки корячиться? Они, тут Евгений Иваныч ткнул пальцем в окно, где уже вечер начался и подсветка на небоскребах зажглась, жировали пока ты здоровье свое гробил. Вон кафе видишь? Зайди сейчас туда, спроси любого, с кем мы воевали и за что, так они думаешь тебе ответят? Да плевать они хотели, на тебя. Ты для них мясо.

Плохо прожаренное к тому же, это уже Аспид крабовую ногу всосался, а потом налил всем водки. Давай за товарищей выпьем, за сопки те. Выпили. Я тоже выпил. Потом взял бутылку, налил себе еще и снова выпил. О, заорал Аспид, пошла руда! Взять бы и по ухмыляющейся морде ему этой бутылкой дать.

Я тебе, тут Евгений Иваныч ко мне наклонился и в глаза посмотрел, скотства никакого не предлагаю. Не тот ты вижу человек. Для тех дел, мне вот этой дряни хватает, и тычет пальцем в Аспида. Тот уже осоловел, башкой вертит и не догоняет о чем речь идет. А с тобой я хочу жир с этого вот потопить. Справедливый жир. И Евгений Иваныч опять на окошко машет. Дам тебе, говорит, наводку, обеспечу прикрытие, транспорт, организацию, а там сам думай, как делать. Хочешь стреляй, хочешь не стреляй. Я с половины работаю. Мать с сестрой в Центр перевезешь. Два-три дела, и ты уже человек самостоятельный. И состоятельный.

Тут Аспид караоке включил и начал песни орать. Дальше еще к нам кто-то подсел. Серьезные какие-то. Евгений Иваныч начал с ними тереть, лоси вокруг засуетились, забегали. Телки какие-то полуголые появились. Я бутылочку со стола тихонько взял и на балкон, на свежий воздух.

Центр города. Сверху ночь, внизу день. Все сияет, горит, переливается. Воздух только, как и у нас на окраинах сомнительный. Кузница Родины. Вон трубы и терриконы торчат. Такое никакими небоскребами и кафешками не прикроешь. За оградой народ толпами валит. Платьишки задираются, каблучки цокают, смех. Вон кто-то на самокате катит, штаны с подворотами. Белые футболочки. Жаровни с барбекю. Мы когда подвал с нашими ранеными нашли после имперских огнеметчиков тоже так пахло. Тут я сразу полбутылки и всосал в себя.

Оставь хоть немного, кто-то из-за спины приказал. Я обернулся. Кудри рыжие, а платье ярче городской суеты блестит, ножищи – мама родная. Подошла, платье по бедрам туда-сюда, по глазам аж бьет. Не женщина, а новогодняя елка. Бутылку у меня забрала и тоже неслабо так приложилась. Губы отерла, бутылку вернула и ушла. Даже в глаза не посмотрела. Может и привиделось мне с пьяных шар.

Тут на балкон Иваныч вышел, галстука уже нет, пиджак тоже где-то потерялся. Давай, Ганзи, выпьем. Прыщи эти меня достали. Я же людей вижу. Ты вот человек. А эти так. Зверье. Ты не думай, что я тебе в доверие лезу. Сам подумай, ну чем тебе еще тут заняться? Уметь ты ничего не умеешь. Знаешь только то, что знаешь. Дела твои на Побережье впереди тебя идут. Бандит ты, Ганзи.

Выпили. Еще выпили. Дальше помню из стволов палили с Аспидом на спор. Шипели, ржали что-то как кони. Кудри рыжие еще помню. Платье с блестками вокруг. За руку меня взяла и повела. А потом все куда-то повалилось.

***

Домой, в Пароход, я только на следующий вечер приперся. Работу понятно дело прогулял. Такие дела. В голове святой Иосиф на трубе играет. И ангелы пляшут.

Малая дверь открыла, посмотрела строго, но ничего не сказала. Супа полную тарелку насыпала. Суп мне после вчерашней ночи в горло не полез. А она, напротив села, смотрит так строго. Ну чисто Мать. Пришлось ложку в руки взять. Смотри-ка, а суп-то на мясном бульоне. Где разжилась, спрашиваю. Тут она уже улыбаться стала, оттаяла. Холодильник открыла, а там битком. Что за гуманитарная помощь, интересуюсь. Это Рамзес притащил, говорит. Извиняется. А сама сияет. Что-то, говорю, шибко долго извиняется он. Ты, давай-ка с ним поаккуратней. Он хороший, Малая мне заявляет. Ага, хороший, прям святой Иосиф, ангелочек с крылышками. Так слово за слово разругались в хлам. Малая мерцать улыбкой перестала, суп у меня из-под носа забрала, глаза на мокром месте. Ну а у меня тоже башка трещит – не до нее, Мать проведал и спать завалился.

Следующим утром на смену прихожу, нате в томате, а меня там рассчитали. Вроде как за прогулы. Сроду никто за этими прогулами не следил. Я об этом бригадиру заявил, а он орать стал, что я шелупонь облезлая. Это он в том смысле, что я без волос. Я ему по скуле, он с копыт, секретарша визжит, охрана бежит. Плюнул я на них, махнул через проходную. Иду обратно домой, больше-то некуда. Варианты прикидываю, а их похоже и нет совсем этих вариантов. Работать я кем могу? Учился в школе да недоучился. Мать сама со мной занималась. А как семнадцать исполнилось, так тут меня в армейку и забрили, а там сразу на сборку в Лабу. Потом война. Потом куролесил с дружками по Побережью. Правильно Иваныч сказал. Бандит я. Как есть бандит. На что я еще годен?