Синие цветы II: Науэль

– Думаешь, мне нужна твоя траханая помощь?

Он улыбнулся, не показывая зубы:

– Очевидно, что да.

Мне хотелось разорвать его в сотню кровоточащих клочьев, но я просто стоял, онемевший, и пялился на него, как будто пытаясь растерзать его взглядом.

Эллеке развернулся, сунул руки в карманы и медленно побрел прочь. Он не мог уйти так просто, и я устремился за ним, пытаясь не думать, что на самом деле заставляет меня его преследовать. «Что ты вообразил о себе?» – вопрос застрял у меня в горле, как рыбья кость, но, когда я все-таки заговорил, я был способен только на ругань.

Эллеке, казалось, забавляла эта ситуация – он, сама невозмутимость, медленно идет к дому, а за ним хвостом я, раскрашенный, тощий, вздорный, совсем рехнувшийся, выплевывающий слова в безнадежной попытке обозначить до какой степени он выводит меня из себя. Редкие прохожие оборачивались на нас, цепляли взглядами меня, едва касались Эллеке.

Мне пришлось заткнуться, когда я не смог придумать что-нибудь еще. Я тяжело дышал, как после драки. Мы дошли до парка.

– Какой ты нерешительный, – тихо сказал Эллеке и улыбнулся – насмешливо, но мягко. – Не можешь признать, что влюбился.

Так просто. Как будто эти слова не взрывали меня, как динамит.

Я все еще ничего не мог придумать и только угрюмо смотрел на него. В груди жгло, точно я выпил стакан кипятка залпом.

– Вот что, пошли со мной, – решил Эллеке. Не вопрос и даже не предложение, а почти приказ. Его самоуверенность не была ни давящей, ни угрожающей. Скорее спокойной и сильной, как рука хозяина, ухватившего за шиворот непослушного пса. Вероятно, потому мне и захотелось подчиниться.

Мы прошли через парк, почти пустой, что меня обрадовало: я был не способен скрыть растерянность. Мне было более чем достаточно, что ее видел Эллеке. Во мне было тихо и сумрачно, как перед грозой.

Эллеке жил в небольшом деревянном двухэтажном доме в конце улицы. У порога мне вдруг стало страшно. Что я делаю здесь? Почему я здесь? Зачем я ему? Развернуться и убежать, как всегда. Забыть обо всем, спрятаться в голос Ирис, соорудить из него теплый кокон. Но, словно под гипнозом, я уже поднимался на второй этаж.

Его комната была маленькой и уютной. Кровать накрыта мягким пледом. Он подтолкнул меня к ней. Я сел и сжал колени, как девушка. Эллеке опустился рядом и провел ладонями по моим острым плечам.

– Такой хрупкий, – сказал он с интонацией, которую я не мог определить. Я понял, что это было, гораздо позже – нежность. – Как из горного хрусталя.

Он погладил мое предплечье, касаясь груди кончиком большого пальца, и мое тело ответило жарким ужасом и леденящим возбуждением. Я не двигался – затаился, насторожился.

– Посмотри на меня.

Я не послушался, и, взяв меня за подбородок, Эллеке нежно развернул мою голову к себе. Я зажмурил глаза, затем приоткрыл их, удивляясь, отчего меня так пугает необходимость взглянуть в его лицо, непривычно приближенное. Я заставил себя смотреть. Его глаза были насыщенного теплого оттенка. Длинные ресницы. Я заметил крошечную родинку на его левой щеке и подумал, что происходящее не может быть правдой. Не может. Разве когда-нибудь все было так, как я того желал? Он коснулся моего носа кончиком своего, моего рта своим теплым дыханием. Знакомые ощущения. И совсем другие, будоражащие как никогда прежде.

– Не хочешь поцеловать меня?

– Я еще могу понять, что я этого хочу, – едва выговорил я онемевшими губами. – Но зачем тебе это нужно?

– Любопытство. Интересно, что я почувствую. Такое объяснение тебя устраивает?

Он обвил меня руками, потянул к себе. Моя спина была прямая, напряженная, как доска.

– Расслабься.

Это слово мне говорили много раз прежде, и оно царапнуло меня – глубоко, больно. Я не могу расслабиться, ясно? Все мои мысли исчезли, когда я заметил в его глазах улыбку: «Боишься меня, понятно». Я никого и ничего не боялся, поэтому приказал своим мышцам обмякнуть, когда его губы коснулись моих. Я закрыл глаза, и весь мир превратился во влажный, теплый рот. Я услышал, как Эллеке облегченно вздохнул, обнимая меня теснее, прильнув ко мне всем телом. Его пальцы скользнули под пояс моих джинсов. Возбуждение и настойчивость Эллеке полностью подчинили меня себе, но как только он отстранился, моя покорность сменилась страхом и беспокойством. Лицо Эллеке раскраснелось, глаза поблескивали.

– Я пойду, – сказал я и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

Эллеке не попытался удержать меня. Я спустился по лестнице, обулся, сохраняя внешнее спокойствие. Прикрыл за собой дверь и ударился в паническое бегство, точно он стал бы меня преследовать.

Я едва удерживался от того, чтобы не заплакать. Несмотря на его настойчивость и прямолинейность, Эллеке был девственником. Прикоснувшись к нему, я всей кожей почувствовал, как трачу его нетронутость, оставляю полосы грязи на нем. И какой-то гребаный девственник встряхнул мою душонку так, что ее до сих пор дергало! Пробил мои защиты, как листы картона, смял и выбросил мою многоопытность.

Ощущение обманутости обрушилось на меня, точно град и ливень. Одно всегда меня утешало, позволяло сохранять каплю самоуважения в окружении сверстников – мне известно то, о чем они только догадываются; для меня просты и привычны вещи, которые пугают и волнуют их. Сейчас ко мне пришло чувство, что я не знаю ничего и даже хуже, чем ничего, потому что у меня уже нет шанса постигнуть нечто особенное, что ждет их. Я даже не смог стать непробиваемо-наглым, каким, я считал, я стал. Я, не постеснявшийся завалиться в школу в парике, на каблуках и в юбке и вести себя там самым блядским образом, был не способен признаться, что с моей дальней парты слова на доске сливаются в нечитаемые белые полосы: мне пора было носить очки, что я воспринимал как невыносимое унижение. Нет уж, проще слоняться в тумане. Я давно привык быть объектом извращений, но на меня напала странная застенчивость, когда однажды мне пришлось снять футболку перед врачом. Мои противоречия были мучительно непонятны. Я не придавал значения сексу, но то, что началось и продолжилось в доме Дитрека, наделило меня суетливой, хронической озабоченностью, которая стихала сразу, как приступали к делу, либо же перерождалась в нечто прямо противоположное…

У меня даже не было смелости.

Я не ходил в школу две недели. С каждым днем тоска накапливалась. Я вернулся, потому что больше не мог это выносить. Эллеке подошел как ни в чем не бывало:

– Сегодня я уже не так тебя пугаю?

Я естественно, возразил, что он не пугает меня в принципе, и объяснил, куда ему пойти с такими вопросами. Несколько часов спустя я стоял перед ним, сидящим на кровати, абсолютно голый, и позволял прикасаться к себе, не способный разорвать путы, что протянулись между нами.

С того дня мы почти всегда после школы шли к Эллеке. Я мог оставаться там до шести, когда приходила его мама, или максимум до половины седьмого, потому что в семь возвращался с работы его отец, и Эллеке выталкивал меня заранее, если не уходил вместе со мной прогуляться. Мама Эллеке была мягкой и дружелюбной. Я смывал макияж перед ее приходом, а на мои одежду и цвет волос она не обращала внимания (или делала вид, что не обращала). Про отца Эллеке говорил, что мне лучше его не знать, и один раз добавил, что и ему самому лучше бы своего отца не знать.

В начале следующего года мне исполнилось пятнадцать. Чем больше я узнавал Элле, тем больше он мне нравился. Он знал тысячи вещей, о которых я не имел никакого представления и, полагая, что все равно не врублюсь, даже не пытался разобраться. Первые технические приблуды, некое подобие будущих персональных компьютеров, уже появлялись в домах и казались чем-то запредельным. Их доставляли в виде коробки проводов и плат, так что пользователям приходилось собирать устройство самостоятельно. Эллеке испытывал к этим штукам жгучий интерес.

Полчаса сидя на его кровати и наблюдая, как Эллеке, вооруженный паяльником и изолентой, ползает по ковру среди непонятных хрупких штук, я спросил его:

– Как ты разбираешься во всех этих деталях?

– Они подсказывают мне тихими голосами, – ответил Эллеке.

Я часто не мог определить, когда он шутит, а когда говорит всерьез.

– На самом деле, если есть техническая интуиция, разобраться не сложно, – объяснил он. – Моя интуиция и на людей тоже распространяется. Я сразу понял, что ты вовсе не мерзость, которой пытаешься казаться. Ты провокатор.

– Одно другому не мешает, – возразил я и продолжил считать себя мерзостью.

Невозмутимый и прагматичный, Эллеке оказался очень чувственным. И как раньше я не рассмотрел эту скрытую чувственность, проступающую в его плавных, выверенных движениях? Впрочем, я не заметил и того, что мой интерес к нему, вспыхнувший в первый день осени, был с самого начала взаимным. Эллеке предпочитал молчание разговору, но часто касался меня, обнимал, садясь рядом. Его настолько тянуло к тактильному контакту со мной, что в школе ему приходилось контролировать себя, если я находился поблизости; порой мы встречались понимающими взглядами, будто два заговорщика. Он не был застенчивым, и в сексуальном плане у него не было никаких ограничений. Стыдясь своей потасканности, с Эллеке я превращался в неуклюжее нерешительное нечто, что меня невероятно раздражало. Я преодолевал свой напряг – постепенно, но очень медленно. Я не мог сопоставить уверенную сексуальность Эллеке с его ровным характером и добротой, как будто секс по определению был занятием только для извращенцев и отребья вроде меня.

Иногда Эллеке готовил ужин, а я помогал ему. Дождавшись его маму, мы ужинали втроем. В их компании я ощущал себя удивительно спокойно. У мамы Эллеке были длинные каштановые волосы, слегка волнистые. Не знаю, было ли во внешности Эллеке что-то от отца, но цветом глаз, волос и чертами лица он очень походил на мать. Взрослые будили во мне фонтанирующее хамство, но почему-то на маму Эллеке это не распространялось, и я всегда был с ней вежлив. Я словно бы даже нравился ей, и, когда я возвращался домой, собственная мать казалась мне еще отвратительнее.

Каждый раз она находила для меня новые упреки. Я вечно слоняюсь где-то, совсем не забочусь о ней (умри со своей беспомощностью, умри, умри, умри, мамуля). Мне ни до чего нет дела. Я позорю ее своим внешним видом и поведением. Мне постоянно названивают странные мужики. И сколько еще лет я планирую играть с ней в молчанку? И почему я не могу дать ей денег? Она же знает, что они у меня есть. Сын обязан помогать матери. Она доводила меня до белого каления, и я швырял деньги на пол перед ней. Единственное, что я соглашался ей дать, хотя совершенно не чувствовал, что хоть что-то ей должен.

Странные мужики действительно звонили мне все чаще, потому что я совсем пропал для них, а они не теряли надежды выцапать меня обратно. Я продолжал встречаться только с Человеком-Порошком – по той причине, что он был Человеком-Порошком. Но и эти встречи происходили все реже и были все неприятнее. Я ничего не хотел. Я ломался – не буду делать то, не буду делать это, не дыши мне в лицо, прекрати меня слюнявить, хватит на меня наваливаться, и вообще на сегодня довольно, отвяжись. Меня злили его запах, его мокрые губы, его тощая задница и обкусанные ногти, его прикосновения, все, что он говорил. Меня преследовало ощущение, что я поступаю неправильно по отношению к Элле, хотя перепиху с этим типом я придавал не больше значения, чем походу в грязный сортир. Я стал таким холодным и колючим, что Человек-Порошок пригрозил, что перестанет давать мне то, на что я так основательно подсел. У меня еще оставались деньги, но где достать порошок, я не знал. Обращаться с этим вопросом к другим своим дружкам было бессмысленно, поскольку они точно так же начали бы использовать порошок как средство контроля надо мной. Я был почти уверен, что угроза Человека-Порошка – блеф (он бы скорее предпочел, чтобы я вытирал об него ноги, чем ушел от него), но на всякий случай сделал вид, что воспринял ее всерьез.

Раскрыть свои постыдные тайны Эллеке я не решался, и моя скрытность почему-то угнетала меня. Однажды я все-таки рассказал ему, предварительно напившись для храбрости, и то лишь потому, что был убежден: Эллеке в любом случае все узнает, и лучше бы ему выслушать мою версию. Выдавливать эту правду из себя оказалось еще болезненнее, чем я ожидал, и с каждым словом я презирал себя больше. Мне хотелось оставаться надменным, холодным, говорить язвительно и небрежно, точно мне плевать на все, но под внимательным взглядом Эллеке я не мог притворяться, был таким жалким и слабым, какой есть в действительности, и в моих дрожащих пальцах прыгала сигарета.

Наверное, после моей слезливой исповеди Эллеке чувствовал себя так, словно над его головой перевернули бак с помоями, но выражение лица не выдало его чувств. Я спросил его:

– Теперь ты презираешь меня? – но на самом деле я хотел спросить: «Теперь ты меня бросишь?» В ожидании ответа я напрягся, словно перед ударом, и услышал к своему изумлению:

– Нет, конечно, – Эллеке удивился моему вопросу так искренне, как будто у меня не было никакой причины его задавать.

– Я ничем тебя не заразил, правда. Я был осторожен, и…

Эллеке похлопал ладонью по дивану, где он сидел.

– Иди ко мне.

Я подошел, лег рядом, положил голову ему на колени. Эллеке гладил меня по волосам, и я чувствовал, что боль ослабевает. Но все еще спрашивал его:

– Ты сердишься на меня? Я тебе противен?

– Я не сержусь, и ты мне не противен, но вот твой отец… Мне даже собственному так не хотелось набить морду.

Я был ошарашен. Я мог предположить, что Эллеке пошлет меня подальше, но по тому, как он прикасается ко мне – осторожно, мягко, – понимал, что он мне сочувствует. Мне в принципе не приходило в голову, что кто-то может пожалеть меня. Я был грязным, циничным, низким.

– Ты должен избавиться от них, – продолжил Эллеке. – От этих твоих «приятелей», как ты их называешь. Даже без учета того, чем ты с ними занимаешься, эти люди влияют на тебя разрушительно. И завяжи с наркотиками. Это не игрушка, ты разве не понимаешь?

Я оцепенел. Про порошок я умолчал.

– Как ты догадался?

– Я давно замечал какие-то непонятности, но не сразу понял, в чем дело. У тебя бывают странные перепады настроения. Иногда ты точно витаешь где-то, до тебя не докричаться. Я все время думал, что с тобой происходит, что с тобой случилось. Если бы ты сам не рассказал, через неделю я бы все равно потребовал от тебя ответов.

– Я ужасный.

– Нет, не ужасный. Ты просто запутался. Ты сейчас – это не совсем ты. Послушай, я люблю тебя, я буду с тобой, и если мы постараемся вместе, все наладится.

Если бы он не начал меня утешать, слезы не хлынули бы. Но он начал. Кроме того, он признался мне впервые. Я часто думал о том, как он нравится мне, как мне хорошо с ним и как было плохо до него, и о том, что меня восхищает все в нем и все, что он говорит, но я не высказывал вслух эти мысли. Слова привязанности и любви были заперты во мне, замурованы, как нечто живое в склепе.

Эллеке пообещал мне, что все будет хорошо, и я поверил ему. В то время я еще считал его всемогущим, а себя – хоть на что-то способным. С ним я действительно менялся к лучшему. Я стал спокойнее. Моя жгучая потребность задирать одноклассников поутихла, да и они докапывались до меня гораздо реже с тех пор, как я приобрел статус друга Эллеке. Должно быть, они недоумевали, что нас свело. Трудно было найти двух столь же непохожих людей. Они попытались зацепить Эллеке, но куда там, так что им пришлось отвязаться. Я стал учиться лучше, потому что Эллеке капал мне на мозги:

– Сделай уроки.

– Я не хочу делать эти тупые уроки.

– Если они такие тупые, значит, тебя совсем не напряжет их сделать.

Он приглядывал за мной, как строгий родитель. Я не отказался от макияжа, но перестал использовать кричащие цвета, а чаще и вовсе обходился темной подводкой для глаз.

Наступило лето, совершенно особенное на этот раз, потому что у меня был Эллеке. Какое-то время мне казалось, что я иду навстречу счастью или какому-то бреду типа того. Эллеке отогрел меня, растопил мою замороженную душу, высвободил мои эмоции, но вскоре выяснилось, что мои так называемые чувства были по большей части так мерзостны, что лучше бы они оставались в анабиозе. Я был наполнен злобой, которую не замечал в себе раньше, но, думаю, она росла во мне все эти годы. Я выплевывал ее, как кровавые сгустки, я терял контроль над собой после того, как почти уже ощутил себя в безопасности. Если бы я понимал хоть что-то, может быть, я бы справился с этим, но я не понимал ничего. Я точно превращался в кого-то другого, и для этого другого все были враги, а Эллеке – злейший, и его можно было беззастенчиво терзать. Он приблизился ко мне так близко, как никто другой, и поэтому я боялся его больше, чем кого-либо, поэтому я был максимально жесток к нему. Я мог сказать любую гадость, прицепиться к чему угодно. Объяснял ему, что он не любит меня, и это хорошо, потому что мне безразличен он.

Если ему удавалось меня успокоить, я превращался в растерянное, виноватое существо, столь же жалкое, как кошка, которую достали из сточной канавы. Мне хотелось сжаться и исчезнуть.

– Твоя проблема в том, что ты слишком чувствительный, – объяснял Эллеке, утешая меня.

Но большую часть времени я вообще ничего не чувствовал. Зияющая, болезненная пустота.

Если ему не удавалось справиться со мной, я пропадал на несколько дней и не возвращался, пока не растрачу всю ярость. И снова мне было стыдно глаза поднять.

Эллеке был таким адекватным и психологически устойчивым человеком, что мне было сложно поверить в его существование, даже находясь с ним поблизости. Его жизнь была не лишена забот, но об этом едва ли кто-то догадывался. Все не такое, каким кажется. Его улыбка была светлой и беззаботной, но у него был я, вечный источник огорчений, и мать, за которую он беспокоился и которую защищал от отца, за что регулярно получал тычки и удары. Я завидовал его способности сохранять себя, что бы ни происходило с ним и вокруг. Когда-то мне казалось, что и я могу, но, узнав Эллеке, я понял, что в действительности каждый раз разлетаюсь на осколки, а потом склеиваю себя обратно. Эллеке же всегда оставался целым. Это восхищало и бесило меня одновременно. Эллеке никогда не огрызался в ответ – он был лучше меня, и, наверное, именно поэтому я не был способен ни простить его, ни даже объяснить, почему так на него обижен. Мы были на разных уровнях. Он не мог дотянуться до меня. У меня не хватало сил подняться к нему. Более того, меня тянуло вниз. Мне хотелось вернуться к той безмятежности, которую я испытывал поначалу, когда уже получил Эллеке (или он меня), но еще не разобрался, что он такое, а он не знал, что я. Мое напряжение находило выход в очередной вспышке агрессии, я оставался или сбегал, но все чаще сбегал. Я подозревал, что эти ссоры и нужны мне как предлог для очередного исчезновения.

Время шло. Ирис, едва ей исполнилось восемнадцать, выскочила замуж за продюсера, и, хотя их брак вроде бы держался, я беспокоился за нее. Я часто высказывал свои опасения Эллеке. Хотя ему было фиолетово на потенциальные страдания далекой поп-звезды, он выслушивал меня с вежливым интересом.

– Ты не веришь в их любовь?

Я не верил. Я считал, что продюсер такой же, как те – Дитрек, Человек-Порошок. Извращенец. С такими может быть даже весело, а потом просыпаешься и понимаешь, что теперь не понятно, как после всего этого жить.

От Человека-Порошка ушла жена, и он переехал из центра города на окраину. Его паранойя значительно поубавилась, а похотливость, напротив, возросла, но это была уже не моя проблема, хотя я и жил у него во время своих загулов. Я шантажировал его и не переставал радоваться, что теперь могу добиться от него всего (белого, искрящегося, сыпучего всего), не предлагая взамен свою задницу. Человек-Порошок, можно сказать, напросился сам. Он здорово оторвался в своем новом жилище, превратив его в склад видеотехники. В один идиллический вечер он решил снять видео с моим участием – чтобы скрашивать другие, не столь идиллические вечера. У него были одни планы на пленку, а у меня, менее сентиментального и более практичного, другие, и, как я решил, мои планы будут позначительнее, нежели подрочить на сон грядущий, так что пленку я спер. Человек-Порошок обиженно сказал, что доверял мне. Я ответил, что нельзя же в сорок с лишним лет быть таким кретином. Он выдавал желаемое по первому требованию, но не думаю, чтобы он так уж сильно трепыхался от моих угроз, хотя в «открытой» жизни был уважаемым и состоятельным, занимал какой-то пост, и ему было что терять.

Он совсем съезжал. Убедил себя, что в глубине моей сумрачной душонки горит незатухающий огонек привязанности к нему.

– Я же нравлюсь тебе, на самом деле? – спрашивал он.

Я отвечал, что скорее трахну дохлую собаку, десять дней провалявшуюся на жаре, и потом сожру ее, чем испытаю к нему симпатию. Он принимал мои слова за шутку и лыбился. Он постоянно говорил мне – так же, как говорила моему отцу моя мать:

– Ты такой красивый, ты такой красивый, ты такой красивый, – и смотрел на меня преданными глазками.

Я обращался с ним как с последним дерьмом, разговаривал на языке шпаны, называл его «Порошок» и никогда по имени. Ходил по его дому в уличной обуви, все разбрасывал. Он спрашивал:

– Можно мне дотронуться до тебя?

Моя улыбочка была широченной:

– Никогда больше.

Если бы от презрения умирали, он был бы давно мертв.

– Почему ты так обращаешься со мной? – скулил он. – Чем я заслужил твою жестокость? Я же всегда любил тебя.

И меня выворачивало от этого его «любил». Я начинал вопить так, как будто он меня резал.

– Любил? В каком таком гребаном смысле? Уебок, закрой свою сраную пасть. Блядь, он «любил» меня! Да кто меня только не трахал!

Он пугался, отползал в свой темный угол, ждать, когда я перестану трястись от ярости, холодной и режущей, как осколки льда.

Его дом вмещал в себя маленький ядовитый мирок, ощущавшийся абсолютно герметичным – как будто я всегда был здесь и никогда отсюда не выйду. Но именно болезненность происходящего меня и притягивала, импонируя той извращенной ущербности, что засела внутри меня. Как будто только на зыбкой болотной поверхности я мог ощущать уверенность, только среди сумасшедших казался себе нормальным.

Казался, но не был; я понимал это особенно отчетливо, когда лежал под одеялом в темноте, один, игнорируя Человека-Порошка, скребущегося в дверь так же, как моя мать скреблась в собственную спальню, когда мой отец был не в духе и выставлял ее вон.

– Только пососи, – умолял Порошок. – Хотя бы потрогай.

Я зажимал уши. Они оба – Порошок и моя мать – были одинаково больны, насквозь пропитаны той отравой, которую они называли «любовью». Они сошли с ума, и мой отец тоже (но он скорее был ядом, чем отравленным). И я. В этом основная проблема: я был слишком сумасшедшим, тогда как Эллеке – слишком нормальным. Мы приблизились друг к другу так близко, что дальше оставалось только слиться, но по-прежнему находились в разных мирах.

Это не могло продолжаться долго. Я должен был уйти. Достаточно растравлять себя. Если мне не станет лучше после моего побега, то Эллеке точно станет. Я вспоминал все те гадости, которые говорил ему, и как мои слова постепенно проламывали его непробиваемую для других защиту, и мне становилось жутко. И еще… я переставал уважать его. Он же должен выгнать меня, не так ли? Зачем он опускается до меня? Почему не чувствует ко мне отвращение, если даже я сам его к себе чувствую? Все эти мысли теснились в моей голове, разламывая ее на части. Если бы я знал, как от них избавиться…

Однако самое худшее было то, что, даже если я не видел его всего-то один день, мне становилось грустно. Если два, я не мог найти себе места, как в ломке. Если три… три дня без Эллеке мне было даже представить страшно. На третий день я обычно притаскивался к нему – истосковавшийся так, что все тело болело, измызганный в непрекращающейся грызне с самим собой, безнадежно проигравший. Эллеке уж точно не ощущал себя моим хозяином, но я ощущал себя его вещью. И это заставляло меня сравнивать себя с матерью, которая была и оставалась собственностью моего отца. Я пытался объяснить себе, что у меня с Эллеке все совсем по-другому: моя мать была преданно влюблена в ледяную сволочь и в угоду ему сама стала сволочью, только не ледяной, а жалкой. А Эллеке очень хороший, лучше всех. И все же… может быть, я тоже превратился в зрение, не контролируемое разумом? Не вижу его недостатков… не осознаю его ничтожности… Это нелепо, это паранойя… я убеждал себя, но не мог убедить. Я так боялся угодить в ловушку, что предпочел бы вообще не двигаться.

Я не мог уснуть и поднимался среди ночи, срывал с себя эти мысли, опутавшие меня, словно колючие растения. Будил Человека-Порошка, вне зависимости, нужно ему с утра на работу или нет. Мы смотрели телек, нанюхавшись нашей любимой дряни. Иногда я лениво цеплял его своими фразочками, и мне было так легко, как в невесомости. Казалось, я могу воспарить к потолку и сквозь крышу в небо, в космос, никогда не возвращаться.

Когда днем я шел к Эллеке, мне было так тяжело, точно я волочил за собой валун. Так и тянуло оглянуться – может быть, за мной остается рытвина в полметра глубиной. Хотя я никогда не появлялся перед Эллеке под воздействием, он догадывался, что я продолжаю. Иногда мне казалось, что он способен в подробностях описать день или дни, что я провел без него. Он тревожился обо мне все больше. Его спокойствие пошло трещинами, вот-вот могло развалиться на осколки. Хотя он все еще избегал ругательств и крайне редко употреблял пренебрежительные словечки, но за почти год со мной многому научишься.

– Я просил тебя не встречаться с этим уродом.

– С этим не встречаюсь. Встречаюсь с тем. Какие могут быть возражения? Просто дружеская посиделка.