Новая Дикая Охота. Рассказы для живых

Впрочем, десятиевровую бумажку Эрик нашёл на земле почти возле самой гостиницы. Валялась под фонарём. Подумал: ничего себе совпадение! Даже для сна аномальное, слишком логичный получается сон. Подобрал купюру, принёс её в номер, разувшись, сунул в ботинок – специально, чтобы проверить наутро, будет она там лежать или нет. Решил: на случайность такое не спишешь, всё-таки я никогда не держу деньги в ботинках. Упал на кровать и уснул.

Наутро Эрик был совершенно уверен, что никакой десятки в ботинке не обнаружит. Нельзя принести деньги из сна! Но десятка приветливо выглядывала из ботинка, хорошо хоть не заговорила человеческим голосом: «Доброе утро, я – твой аванс».

Потратил аванс, как богеме тратить положено. То есть натурально пропил, купив в дьюти-фри крошечный сувенирный флакон дорогого французского коньяка. Выпил его залпом, в четыре глотка, на взлёте, не ради опьянения, а, что ли, из чувства долга: надо, так надо. Ощутил непривычное, спокойное удовлетворение, словно правильно, чётко, по нотам исполнил какой-то неведомый ритуал.

Эрик об этом никому никогда не рассказывал. Не потому, что считал великим секретом, просто рассказывать толком не о чем. Придуманная картина, стрёмный мужик-меценат, десятка в ботинке, ритуальный коньяк. Самому такое пережить интересно, но как чужая история – полная ерунда.

Он собирался вернуться в этот город весной, или летом, потому что не нагулялся. Правда, очень хотел. Но сперва навалились дела, потом Надя предложила поехать в отпуск на Корфу, грех было отказывать, у человека с детства мечта, потом – да чего только не было. Короче, Эрик вернулся только четыре года спустя, с женой и трёхлетним сыном – в большой степени именно ради него. Потому что помнил, как сам в раннем детстве любил путешествия – больше всего на свете. И был благодарен родителям за то, что так много в ту пору ездили и не оставляли его у бабушек, а всегда брали собой.

Сразу договорились, что будут гулять не только все вместе, втроём, но и в одиночку – по очереди. Потому что никакая поездка не в радость, если нельзя хоть пару часов одному по городу побродить. Эрик отпускал Надю днём, а она его – вечерами. Смеялась: «Иди, веди богемную жизнь, если сможешь! Лично я уже могу только лежать».

Если считать «богемной жизнью» бессмысленные экстатические скитания по тёмным кварталам, то Эрик ещё как мог – даже когда не мог.

На четвёртый вечер, уже за день до отъезда на город спустился туман, каких Эрик, пожалуй, ещё не видел. И дело не в том, что туман был густой, как первозданная каша, а в том, что он был – как такое назвать? – полосатый? слоистый? Короче, окутывал не всё равномерно, а только некоторые фрагменты – где-то половину квартала, где-то отдельно взятое здание, где-то – только нижний этаж. Свет фонарей расплывался мокрыми кляксами, прожекторы брызгали искрами, как фонтаны, редкие прохожие казались то призраками, то специальными дымными существами, как Энэра в игре Mortal Kombat.

Эрик долго бродил среди этого сюрреализма, как пьяный, хотя не выпил пока ни глотка. Он не то что забыл о существовании баров, скорее, утратил в них веру: какие могут быть бары в таком тумане, бары остались там, где человеческий мир. Вроде и понимал, что туман – это просто атмосферное явление, причём не то чтобы редкое, но понимание почему-то не меняло вообще ничего.

Только когда Эрик оказался на улице, в конце которой стоял двуглавый костёл, и увидел, как туман разделил его неровно, по диагонали, приблизительно пополам, вспомнил – да это же моя несбывшаяся картина! Та самая, которую я по дороге придумал, а какой-то стрёмный мужик, называвший себя «меценатом», купил.

И про гонорар тоже вспомнил. Как меценат говорил, что десятка – только аванс, картина стоит дороже. И предлагал обращаться в этом месте, в любое время. Всегда.

«В этом месте» означало – прямо там, где стоял. «В любое время» означало – в том числе и сейчас. До сих пор Эрик ни разу не вспомнил о гонораре. То есть всю историю помнил, даром что никому не рассказывал, но что можно вернуться за гонораром – нет. А сейчас, когда стоял и смотрел на улицу, ярко освещённая часть которой утонула в густом тумане, а тёмная половина осталась, как есть, понял, что не просто может, но и обязан назвать свою цену. Это было так же несомненно и ясно, как четыре года назад с авансом – что найденную десятку надо срочно, не откладывая, прямо на взлёте, пропить.

Сказал вслух, даже не оглядевшись по сторонам убедиться, что вокруг нет прохожих; ну услышит кто-то, примет за психа, подумаешь, невелика беда.

– Я хочу, чтобы это было правдой. Не совпадением. Я хочу быть человеком, у котрого на самом деле купили воображаемую картину. Чтобы это действительно был не случайный, а мой туман.

Сам не знал, какого он ждал ответа. Может быть, и не ждал. Гонорар за несуществующую картину дело хорошее, но Эрик и сам понимал, что вряд ли на его зов прилетят небесные ангелы и вручат сияющий сертификат. Поэтому выбрал считать ответом чей-то смех, донесшийся не то из тумана, не то просто из-за угла. И давно забытую восхитительную уверенность молодого наивного дурака, что с ним всегда всё будет отлично, потому что его рукой отныне отворяются небеса.

Вечеринка

Набережной здесь нет, и мы идём – ну, просто вдоль берега, по мокрой от недавних дождей траве. Наконец Шш говорит таким недовольным тоном, что у меня явственно начинает ныть левый, видимо потому что слева его сейчас гораздо больше, чем справа, висок:

– Сколько можно бродить без толку, давай сядем прямо тут.

Ему хорошо говорить «прямо тут», у него штаны, если что, не промокнут. У Шш вообще нет никаких штанов. А если есть их аналог, он из другой материи. Понятия не имею, какой, но точно не из той, которая промокает, поэтому Шш всё равно, где сидеть.

Впрочем, вполне возможно, ему вообще сидеть нечем. В смысле, у меня нет полной уверенности, что у Шш непременно есть задница. Шш невидимый. И скажем так, не особенно осязаемый. Не до такой степени осязаемый, чтобы его можно было вдумчиво ощупать и сделать какие-то выводы. Он весь, целиком из другой материи, а не только то, что, теоретически, может быть у него вместо штанов. Это не всегда удобно, но так получилось. С другой стороны, мы ещё и не такое прощаем друзьям.

– Слушай, а у тебя есть задница? – спрашиваю я.

До сих пор Шш не отличался особой застенчивостью. И не особой тоже не отличался. Вообще никакой! Но после вопроса про задницу он умолкает надолго, так что я уже начинаю сочинять извинение за бестактность, длинное и достаточно заковыристое, чтобы его насмешить. Никогда не знаешь, где у кого уязвимое место и о чём при ком лучше не говорить. Вдруг Шш, бедолагу, в детстве дразнили, что у всех вокруг есть задница, а у него нет?

– Это была метафора? – наконец спрашивает Шш. – А что она означает? Что-то я не догнал. Или ты просто имеешь в виду – вот прямо настоящая жопа, как у тебя?

– Вот прямо настоящая жопа, – подтверждаю я.

– А зачем она мне? – изумляется Шш. – Чтобы – что?

Катька тихо хихикает. То есть, возможно, она как раз хихикает громко, но я слышу – тихо. Потому что Катька, конечно, гуляет с нами, но только отчасти. Другой своей частью Катька сейчас живёт дома, в городе Измаиле. Она бы с радостью вся оттуда приехала, но хрен сейчас вот так просто возьмёшь и куда-то приедешь. Для путешествий нынче так себе времена. Поэтому я просто представляю, что Катька идёт с нами вдоль берега. В этом смысле Катьке со мной повезло, у меня хорошее воображение, так что когда я что-нибудь представляю, оно вполне по-настоящему происходит. Ну, почти. То есть целиком вся Катька на берегу всё-таки не появляется, но из дома там, у себя выходит, потому что когда я представляю, как вместе с кем-то гуляю, этому кому-то становится трудно на месте сидеть. И когда я спрашиваю про задницу, а Шш отвечает, Катька нас слышит. И ей там, далеко, в полутора тысячах километров отсюда, делается смешно.

– Жопа, она же задница, – говорю я таким специальным назидательным учительским тоном, чтобы ещё больше порадовать Катьку, – бывает нужна для разных целей. В частности, чтобы сидеть. Сидеть – это такой вид не особо активного отдыха. Ничего выдающегося, но многим нравится. Лично я иногда люблю посидеть.

– Отдых – это я хорошо понимаю, – оживляется Шш. – Ты не волнуйся, я и без задницы могу отдыхать. Чтобы как следует отдохнуть, я обычно парю… или как сказать правильно? Становлюсь паром? На самом деле не совсем настоящим паром, но с твоей точки зрения, это примерно как будто пар.

– Да, ты круто устроился, – завистливо вздыхаю я. – Мы тут так не умеем. Поэтому сидим на заднице, как последние дураки. И – внимание, сейчас открою страшную тайну о невзгодах человеческой жизни! – сидеть на мокром мы очень не любим. Неприятное ощущение. Поэтому мы сейчас тут и ходим. Не просто так, сдуру, а чтобы найти мне сухое сиденье. Например, большой камень. А ещё лучше, какой-нибудь пень.

– Так надо было сразу сказать! – восклицает Шш. – Я же всё вокруг вижу, а не только то, что прямо перед глазами, как ты. Вон в той стороне, если к воде поближе спуститься, есть замечательный пень.

Пока мы пробираемся; ладно, это называется не «пробираемся», а «ломимся» через кусты по мокрому скользкому склону туда, где нас ожидает обетованный замечательный пень, я, пытаясь ничего вокруг не сломать и одновременно ни на что не напороться какой-нибудь жизненно важной частью себя, забываю представить, как Катька ломится с нами. С одной стороны, она не то чтобы много теряет, но с другой – Катьке не позавидуешь. Когда связь рвётся вот так внезапно, человек обычно чувствует себя дураком и начинает думать, будто ему примерещилось. Причём вообще всё!

Поэтому усевшись на пень – действительно замечательный, Шш не соврал, достаточно большой, чтобы сидеть на нём было удобно, и при этом почти совершенно сухой – я первым делом представляю, что на пне мы сидим вместе с Катькой. Худо-бедно, но как-то поместились вдвоём. Мы, кстати, и правда тут вполне поместились бы, если бы Катька была настоящая, в смысле, появилась бы тут целиком. Может, не так удобно, как в одиночку, зато тепло. И Катька там у себя, на окраине Измаила, на тёмной улице, похожей на деревенскую, где облетают тополя и нет фонарей, думает: «Это ты, дорогой друг, очень вовремя. Я как раз пожалела, что слишком тонкую куртку взяла».

– Что будем пить? – взволнованно спрашивает Шш.

Из нас троих он единственный настоящий гуляка. Или кутила. Не знаю, как лучше сказать. Ну, не «пьянчуга» же. Вряд ли правильно называть пьянчугой того, кто в жизни ни глотка спиртного не сделал, поскольку состоит из настолько иной материи, что вряд ли вообще существует. То есть существует, конечно, но очень по-своему. Не так, как мы привыкли существовать.

Однако когда мы с ним вместе идём гулять, Шш, существует он или нет, настойчиво напоминает: «Возьми чего-нибудь выпить! Что у тебя в рюкзаке? Бутылка сидра? Отлично, он газированный! Я люблю газировку! Но этого слишком мало! Ты давай ещё вина или хотя бы пива купи».

Справедливости ради, Шш и правда больше всех надо – просто по причине его устройства. Он, если я правильно понимаю, довольно большой и при этом разреженный. Примерно как облако. Причём это облако находится не только рядом со мной, а и там, где такие, как Шш обитают. То есть то ли в двух местах сразу, то ли вообще везде. И напитки он усваивает не каким-то жалким желудком, как некоторые, не будем показывать пальцем, а всем своим рассеянным по разным космосам существом. Короче, чем большую площадь Шш мы обрызгаем, тем больше ему удовольствия. Просто (хотя технически сложно) всё.

Первым делом я открываю бутылку вишнёвки, последнюю из прошлогодних запасов, у нас такое не купишь, с юга надо везти. Неизвестно, когда я смогу поехать за новой партией, но глупо трястись над последней бутылкой чужого далёкого сладкого крепкого лета. Затем и нужны напитки, чтобы поить друзей. Поэтому я достаю из кармана походный штопор и начинаю аккуратно ввинчивать его в пробку. Шш аж звенит, так волнуется. И Катька там, у себя, в Измаиле тоже волнуется – с ним за компанию. И от себя лично тоже волнуется: хватит ли моего воображения, чтобы ей достался хоть один настоящий глоток?

Наконец пробка побеждена, Шш выдыхает и начинает звенеть ещё громче, но теперь с совершенно другой интонацией, не волнуется, а предвкушает. Я делаю первый глоток, он мой по праву. Совсем не факт, что удастся урвать ещё! Поэтому я собираюсь, концентрируюсь и представляю бутылку в руках у Катьки. Как будто она в шутку её у меня отобрала, сейчас выпьет чуть-чуть и отдаст.

Что из этого получилось, не знаю. Может, Катька расскажет потом. А пока я просто воображаю, как Катька сидит рядом, страшно довольная – и что бутылку у меня отобрала, и что вишнёвка такая отличная. И шепчет: «Пусть Шш нам оставит ещё хоть пару глотков!»

Шш уже так громко звенит от нетерпения, словно он колокольня, и он же на этой колокольне звонарь. Совсем свиньёй надо быть, чтобы и дальше откладывать угощение. Поэтому я поднимаюсь с пня, на котором мы с Катькой по-царски расселись, и медленно двигаясь, даже не то что наощупь, вернее на какую-то странную, даже мне не понятную ощупь, начинаю понемногу, аккуратно, чтобы на как можно большую площадь друга хватило, это тёплое, звенящее, вибрирующее пространство вишнёвым вином поливать.

– Класс! – наконец говорит Шш. Он теряет дар речи, когда взволнован, но заново обретает его после примерно шестого глотка. – Какое вино у тебя отличное! А будет ещё такое? А когда?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Надеюсь, когда-нибудь будет. У нас такое не продаётся. Далеко надо ехать за ним.

– Далеко ехать? – вопреки ожиданиям, Шш не огорчается, а ликует. – Путешествия? Приключения? Чур, я поеду с тобой!

– Договорились, – киваю. – Когда соберусь, скажу.

Раздавать такие обещания легче лёгкого. Шш даже билета не надо. Воображаемые друзья – идеальные спутники; впрочем, справедливости ради. Шш не только воображаемый, но и вполне, иногда даже слишком остро ощущаемый друг.

«Вишнёвка, – думает Катька там, у себя, в Измаиле. – Это точно была вишнёвка. У меня до сих пор её вкус на губах».

Интересно, конечно, что она потом скажет. Или напишет; неважно, лишь бы она сама. Потому что воображение у меня, конечно, крутое. Но я не всегда могу отличить свои мысли как бы от имени Катьки от того, что она на самом деле думает или говорит.

Вот это, конечно, проблема. Я имею в виду, с одной стороны, Катька, если уж не может приехать, пусть будет хотя бы воображаемая, лучше так, чем совсем никакой. И с Шш мы отлично вместе гуляем, в сто раз круче, чем с любыми приятелями, может, только в детстве с друзьями мне было так хорошо. Но с другой стороны, я живой человек, и мне хочется хоть какой-то определённости. Например, точно знать, что Катька действительно попробовала вишнёвку. И что Шш – не плод моего воображения, а отдельное, самостоятельное, пусть даже совершенно непостижимое существо. И что вишнёвку я сейчас не просто выливаю на землю, а его угощаю. И ему действительно, а не только в моих фантазиях хорошо.

– Эй, чего ты грустишь? – спрашивает Шш, который пьян и страшно доволен, но всё-таки не настолько, чтобы не заметить моего настроения. – Если тебе слишком мало досталось, выпей побольше, – великодушно предлагает он. – Не обязательно мне прямо всё отдавать.

– Спасибо, друг, – отвечаю. – Ты лучше всех в мире. Я, пожалуй, и правда…

На этом месте я умолкаю, потому что к нам приближаются какие-то люди. Поздней осенью, в одиннадцать вечера! В воскресенье! Когда в городе всё вымирает! А этих какой-то чёрт понёс гулять у реки. В общем, ничего страшного, просто они тут некстати. При посторонних с Шш вслух особо не поговоришь. Когда становишься по-настоящему психом, сразу пропадает желание вести себя, как псих.

Ладно, на самом деле это только моя проблема. Шш всё равно, вслух я с ним говорю или не вслух. А Катька вообще в Измаиле. Хоть во всю глотку ори, не услышит. Зато для неё можно думать. И я думаю, теперь для обоих сразу, для Шш и для неё: «Это просто влюблённая парочка. Ищут укромное место. Сейчас увидят, что я тут сижу, и сами сразу уйдут».

«Влюблённые! – думает Катька. – Наверное старшеклассники, деваться некуда, дома родители, а друзей с пустыми квартирами пока нет. Бедные зайки! Шарашатся где попало, нормальным людям спокойно выпить мешают. Такие котики! Ми-ми-ми!»

«Вот и закуска к выпивке!» – думает Шш. Он не людоед, а просто меня так дразнит. Когда-то очень давно, когда Шш впервые откуда-то взялся и окружил меня счастливым звенящим облаком, у меня мелькнуло глупое подозрение: «А вдруг оно не просто мерещится, а сейчас меня съест?»

– Я туда не пойду! Там в кустах что-то светится! – таким звонким, что на другом берегу, наверное, слышно, шёпотом говорит девчонка; с виду, кстати, действительно школьница.

– Может, костёр кто-то жёг? Потом ушли, а он догорает, – неуверенно отвечает её спутник. Лица я не вижу, но голос ломкий, как у подростка. Катьке за догадливость полагается приз.

– Какой костёр? Оно же зелёное! – всё так же звонко шепчет девчонка. – Как в кино. Какая-то сраная мистика. Слушай, пошли отсюда. Пошли!

Парочка удаляется со скоростью, делающей честь их умению резво скакать по пересечённой местности в полной темноте.

«Распугали влюблённых! – веселится Катька, на радостях наматывая по окраине города Измаила какие-то откровенно Мёбиусовы круги. – Вот и правильно. Мы молодцы. Нечего им по речным зарослям шляться. По зарослям должна шляться сраная мистика! А эти пусть в парке культурно на лавке сидят!»

– Значит, будем пить без закуски. Лень мне их догонять, – говорит им вслед Шш таким специальным голосом злого волшебника, идеально подходящим, чтобы пугать детей.

А я отпиваю здоровенный глоток вишнёвки. И второй. И третий. Но сердце не камень, и совесть никто не отменял, к сожалению. Так что всё остальное оставлю Шш.

Ай молодцы ребята, – думаю я, разбрызгивая остатки вишнёвки повсюду, где ощущается присутствие страшно довольного ходом вечеринки Шш. – Спасибо за экспертизу. Зелёным мы тут, значит, светимся, если смотреть со стороны. Сраная мистика, значит. Мы – сраная мистика. Мистика – это теперь мы.

Сны про море в ночь с воскресенья на понедельник

Юзефа закрывает глаза.

Некоторое время она лежит на спине, вглядываясь в темноту под закрытыми веками. Под её пристальным взглядом темнота постепенно приходит в движение, загорается разноцветными искрами, становится похожа на дырявый занавес, за которым спрятано – да чего там только не спрятано. Проще сказать, что там спрятано всё.

Юзефа умеет засыпать. Уснуть, конечно, дело не хитрое, так или иначе, оно удаётся всем. Но Юзефа умеет выбирать, что будет за дырявым занавесом. Что случится, когда он поднимется, отодвинется в сторону, растворится в скрытых за ним свете, движении, смысле. Иными словами, Юзефа умеет выбирать сны.

Юзефа спит, и ей снится, как она стоит на морском берегу, а волны – разноцветные, пенные, гладкие, как застывающее стекло, быстрые, медленные, мутные и прозрачные; в жизни такого разнообразия не бывает, но во сне-то бывает всё что угодно, а Юзефе как раз снится сон – волны одна за другой набегают на берег. Ревёт, грохочет, шуршит и ласково шепчет, в общем, шумит прибой.

* * *

Волна Валентин Александрович вздымается к небу, винно-красная, густая, тяжёлая, пьяная и пьянящая, горячая, безмятежная, бешеная волна. Весь остальной Валентин Александрович счастливо выдыхает: ну наконец-то! Но не просыпается. Что ж он, совсем дурак – просыпаться сейчас?

Волна Катерина прозрачная, чистая, серебрится в лунном свете, как рыбья чешуя, и катится медленно-медленно, растягивает удовольствие; только затем и нужен берег, чтобы никогда его не достичь, – думает Катерина, прижимаясь во сне к горячему винно-красному боку мужа, и прямо сейчас, не просыпаясь, вспоминает, как когда-то в него влюбилась – вот за это, не за что-то другое. Словно заранее откуда-то знала, что когда они оба станут бушующим морем, Валентин Александрович окажется бешеной, пьяной, сладкой, тёплой тёмно-красной волной.

Волна Алёнка ярко-зелёная, как её самый любимый лимонад, и газированная, как лимонад. Она очень умная, во сне дети гораздо умнее взрослых, это нормально, они просто пока лучше помнят, как тут надо себя вести. И сейчас Алёнка сразу сообразила, что можно не разбиваться о берег, а прыгать туда-сюда, вперёд-назад, гоняться за другими волнами и от них удирать, а иногда перемешиваться, потому что это очень красиво, всё в мире будет красиво, если в него добавить ярко-зелёный газированный лимонад. Волне Алёнке так весело, что спящая Алёнка вертится во сне с боку на бок, отбрасывает в сторону одеяло, зябнет и кутается в простыню. В конце концов Алёнка падает с дивана на пол, вернее на мягкий ковёр, не ушибается, даже не просыпается, только смеётся во сне – вот это сейчас был прыжок!

Волна Сигуте как бы мозаичная, из отдельных фрагментов, не просто разного цвета, но и из разных материалов, не только из воды. В волне Сигуте попадаются густые, тяжёлые лоскуты ртути, пригоршни песка, кусочки ткани и меха, и ещё кружева, а в водяных частях этой сложносочинённой волны мечутся мелкие рыбки, ползают крабы, даже один воробей затесался, мокрый, взъерошенный, зато, похоже, двоякодышащий, то есть воробей не гибнет в морской воде. Волне Сигуте так интересно быть волной Сигуте, что она даже не осознаёт, что кроме неё существует целое огромное море. Но это не страшно, у волны Сигуте есть время, чтобы разобраться в себе и начать оглядываться по сторонам, всё время этого мира – её.

Волна Мартинас обнимает волну Сигуте, то есть спящий Мартинас обнимает Сигуте, но и волна, которой он себе снится, тоже обнимает волну; волна Мартинас большая и тёмная, но почти невесомая, неощутимая, призрачная волна. Быть этой волной так сладко, что уже почти страшно; впрочем, будем честны, не «почти». Мартинас просыпается от крика волны Мартинаса, к счастью, Сигуте ничего не услышала, он её не разбудил.

Мартинас – уже просто сонный Мартинас, но всё-таки ещё немножко волна – долго лежит на спине, старательно, как когда-то на йоге учили, дышит, надувая живот при вдохе и втягивая при выдохе, успокаивает себя, думает: «Я есть, я же точно есть», – он действительно есть, но всё равно получается как-то неубедительно, поэтому Мартинас очень осторожно, чтобы не потревожить Сигуте, встаёт, идёт босиком на кухню и долго, большими глотками пьёт воду, хотя пить не особенно хочет, его не мучает жажда, просто надо разбавить призрачную, слишком лёгкую воду, из которой он всё ещё состоит, обычной мокрой водой.

Напившись, Мартинас возвращается в спальню, ложится, обнимает Сигуте, засыпает, и теперь ему снится, что он – нормальная, то есть никакая не призрачная, а настоящая, мокрая, тяжёлая, весомая, горько-солёная морская волна.

Волна Тадеуш хочет быть самой главной волной в этом море, выше всех других волн. Но волне Тадеушу приходится быть осторожной, потому что на её белопенном гребне безмятежно покачивается серый полосатый кот. На самом деле кот спит, примостившись на подушке Тадеуша, то есть на его голове, они оба давно так привыкли, и обычно кот не мешает Тадеушу спать; спать он, собственно, и сейчас не мешает, зато меняет сюжет сновидения, в ходе которого волна Тадеуш вместо того, чтобы вздыматься к небу и бушевать, с рёвом и грохотом обрушиваясь на берег, очень аккуратно и бережно несёт на своём гребне нахала-кота.

Волна Энрике сама не знает, как выглядит, волне Энрике не до того, волна Энрике пляшет и вовсю веселится, хорошо, хорошо быть волной!

Волна Ульяна Михайловна внезапно обнаруживает в себе русалку, в точности как из сказки – девчонку с рыбьим хвостом, немного похожую на внучку Нийоле. Сама Ульяна Михайловна не любит и не умеет играть с детьми, даже с сыном никогда не играла, только покупала ему игрушки; говорила вслух: «ничего для сына не жалко», – а про себя добавляла: «сам с этой фигнёй возись».

Но волна Ульяна Михайловна всё на свете умеет, на то она и волна. Ей понятно, чего хотят такие маленькие девчонки – кружиться, кувыркаться, играть. И саму волну Ульяну Михайловну такая перспектива совершенно устраивает, не то что наяву. Поэтому волна Ульяна Михайловна, собиравшаяся неторопливо катиться к берегу, как положено нормальной приличной волне, без сожалений меняет свои планы, обнимает покрепче девчонку-русалку и говорит ей: «Ну, дорогая, держись!»

* * *

Андрюс не спит, он – «сова», три часа ночи для него – рабочее время, самый разгар. Такое счастье, что теперь стало возможно работать из дома, по удобному тебе графику, и если чётко выполняешь договорённости, соблюдаешь дэдлайн, никого не волнует, когда ты ложишься и когда поднимаешься. Хорошие пришли времена! Андрюс уже давно так работает, а всё равно не может нарадоваться, каждый день заново благодарит судьбу, что так удачно сложилась; в юности-то казалось, выбор у него из двух зол: или мучиться, пытаясь вписаться в общий режим, жить унылой выморочной полужизнью, или совсем пропадать.

В общем, Андрюс не спит, он работает, но внезапно, ещё сам не понимая, зачем это надо, встаёт, подходит к окну, стоит, прижавшись носом к холодному стеклу, крепко держится за подоконник, потому что даже не пол под ногами, а весь мир ходит сейчас ходуном, и сам Андрюс ходит ходуном вместе с миром. Вроде, стоит на месте, но всем телом, так же ясно и внятно, как ощущают тепло, или холод, Андрюс чувствует, как вздымается к небу счастливой тугой ревущей волной.

Андрюсу кажется, что так проходит целая вечность, но потом, вернувшись к компьютеру, он убедится, что прошло всего восемь минут, вздохнёт, мечтательно улыбнётся – мама, что это было? А можно ещё? – и закурит прямо там, в кабинете, хотя обычно выходит курить на балкон.

* * *

Юзефа открывает глаза. Юзефа проснулась, но пока не встаёт, лежит на спине, уставившись в потолок, думает: отличный у нас получился сон. Даже не ожидала, что им так хорошо зайдёт! А я-то, дура, им то романтику пихаю, то какие-нибудь катастрофы. Надо, получается, чаще про море сны выбирать.

Наконец Юзефа встаёт, потому что время неумолимо, и пространство неумолимо, и рабочий график неумолим, и, тем более, шеф. В этом мире вообще слишком много неумолимого, – думает Юзефа и тихонько смеётся, разбивая яйца на раскалённую сковородку: – Такой несговорчивый, непокладистый достался нам мир!

У Юзефы есть час десять минут, чтобы позавтракать, выпить кофе, умыться, одеться, привести в порядок причёску, наложить неброский дневной макияж, вылететь в окно, немного покружиться над городом, а потом приземлиться и быстренько добежать до автобусной остановки, успеть на самый удобный автобус, экспресс, без пересадок, прямо до офиса, отъезжающий в восемь тридцать пять.