Три ролика магнитной ленты

Иногда Григорий приглашал девчат в кино. Но Валя всегда отказывалась, а Мария тоже не ходила, потому что знала, что ее Григорий берет просто так, за компанию, и это было немного обидно.

Мария удивлялась:

— Чего ты с ним так неласково? Парень он ладный, и вообще…

— Вот именно: вообще! Ни к чему это. Несерьезно все. Он, поди, и официанткам в столовой так же улыбается.

Мария только пожимала плечами. Ах, как бы ей хотелось, чтобы и с ней так же разговаривали люди и так же величали, но к ней в склад ходили нечасто. Изредка прикатит грузовая машина или притарахтит трактор: то привезут, то заберут что-нибудь — и все. И никаких таких ласковых разговоров, все больше молчком. Как-то раз на машине за запчастями приехал брат Дмитрий. Он с улыбкой оглядел обширное хозяйство Марии и спросил:

— Как тебе тут?

— Ничего.

— Может, в крановщицы пойдешь? Уходит одна женщина, можно на ее место.

— Нет, — ответила Мария, — здесь мне лучше.

— Как знаешь. А то подумай. Работа там интересней и заработок лучше… Ну, конечно, потяжелей, чем здесь.

Еще раньше Дмитрий предлагал ей пойти на курсы электромонтеров, но Мария тоже не захотела. Одно было у нее желание: перейти в склад Валентины.

Каждый вечер в пять часов Валя и Мария запирали свои склады на огромные висячие замки, опечатывали двери и ждали, когда придет дед Василий с собаками. Их заливистый лай бывало слышно еще издали. Собак было три. Самую огромную и рыжую звали уменьшительной кличкой Жулька. Ее место было посредине между бараками. Двух других, поменьше ростом, — черную и мохнатую Матильду и пегого Играя, — цепляли с тыльных сторон складов. Как только их отпускали, они тотчас начинали носиться взад-вперед с отчаянным, добросовестным лаем, позванивая цепями. В тихую погоду их бывало слышно даже в поселке, и дед Василий не раз за вечер выходил на крыльцо и прислушивался: он различал, когда собаки лаяли просто так, а когда на человека.

Привязав собак, дед Василий полусердито приговаривал:

— Ну, ну! Будет озоровать-то! Чтобы мне, собачьи ваши души, стерегли как следовает! — и, потоптавшись на месте, шел за девчатами домой.

Сколько лет было деду Василию, никто не знал толком, да и сам он вряд ли помнил. Был он очень стар, хотя держался прямо и ходил молодцеватой походкой. Дед Василий был молчуном. Валентина сначала жила как квартирантка, а потом, когда дед Василий овдовел, была ему вместо дочери.

Над мирскими хлопотами дед Василий посмеивался хитро, пряча улыбку в усах. Болтунов не любил, особенно баб, которые собирались летними вечерами на лавках да завалинках перед избами и, луща семечки, судачили дотемна.

Если о чем и говорил дед с охотой, так это о собаках. Потому и знали о нем люди только те истории из его биографии, где дело касалось собак. Говорили, будто он в молодости был не то дрессировщиком, не то каким-то тренером. Одним словом — специалистом по собакам. Говорили также, якобы со слов самого деда Василия, что вырастил он знаменитую овчарку, прославившуюся на пограничной заставе, и что про то, как она шпионов всяких выслеживала да ловила, написана целая книга.

Сколько помнили в поселке деда Василия (а был он старожилом), неизменно в жару и холод, как туркмен, таскал он меховую папаху. Была она лохматая и вислошерстая. Люди посмеивались, что даже папаха у деда Василия и та из собачьего меха.

Но как бы там ни было, дед Василий был в поселке уважаемым человеком и депутатом поселкового совета. А благодаря его собакам ни один вор не отваживался проникнуть в склады.

…Так вот и работала Мария на своей спокойной должности и была вполне довольна.

Когда Валя уезжала в город сдавать экзамены в техникуме, Мария хозяйничала в обоих складах.

Однажды появился Григорий.

— Здравия желаю, красавица! Где ж твоя неразлучная подружка?

— В городе. Экзамены сдает. Соскучился?

— Да чего там! Гордячка она. — Григорий огляделся. — Я человек не гордый. Мне и с тобой болтать приятно. Ты тоже девчонка ничего, симпатичная.

— Так ли уж и приятно тебе со мной разговоры говорить? — сказала Мария, все же польщенная вниманием. — За тобой, слыхала, девки табуном ходят… Куда нам уж!

— Они-то ходят, — хвастливо ответил Григорий, — да мне-то ни к чему. Вот ты — другое дело!

— Чем же я вдруг тебе приглянулась? — Мария сощурила глаза. — Небось не ко мне, а к Вальке прибежал! Вот и жди свою Валечку.

Григорий выпрямился и посмотрел, в сторону.

— А ты тоже, недотрога… Я вот в кино хотел пригласить, вдвоем веселее.

— Заместо Валентины, что ли?

— Да нет. За тобой пришел.

— Хоть и знаю, врешь ты; все вы мужики обманщики! Но так и быть, пойду… для интереса.

Вечером она нарядилась в лучшее платье и, как условились, пришла к клубу в семь часов. Григорий уже ждал ее с билетами. Они прошли в зал и сели рядышком. Марии казалось, что все люди обязательно заметили, что она с парнем. И сердце у нее тревожно и радостно трепыхалось, а в руках была неприятная дрожь, словно взяла она без спросу что-то чужое, неположенное. Мария сердилась на себя и старалась успокоиться, что ничего недозволенного не делает. У Вали ведь с ним ничего такого нет. Отбивать она не отбивает, так чего тут совеститься?

Во время кинокартины Мария чувствовала, что Григорий больше смотрит не на экран, а на нее. А потом его горячая рука отыскала в темноте ее ладонь, лежавшую на коленке, и Григорий стал перебирать и сжимать ее пальцы.

После кино они долго гуляли по сумеречным околицам поселка. Григорий тихо вел ее, прижав к себе, и говорил что-то приятное и ласковое, но самих слов Мария не запомнила, потому что слишком взволнована была. А потом, у калитки, он… целовал ее. И Марии казалось, что ее вовсе нет, а так, только дух один, потому что в тот момент она себя совсем не чувствовала. Всем завладело лишь тягучее и приятное чувство неизведанного и желанного…

Во всю-то ноченьку Мария глаз не сомкнула. Все думала, думала. И ей уж начало мерещиться ее женское счастье: свой домик, чистенький, уютный, половики во весь пол и на окнах тюлевые шторы, а на подоконниках цветы в горшках. А еще ей хотелось бы справить хорошую постель, и чтобы настоящая пуховая перина…

— Ой, девка, не к добру ты с этим парнем связалась, — сказал однажды дед Василий, придя к закрытию складов привязывать собак и застав у Марии Григория. — Не по совести с тобой фиглирует.

— Да что вы, дедушка? Просто так он. Что уж вы на него?

— Эх, молодежь… Зажмурившись живете, — вздохнул дед Василий и направился разводить собак.

Был как-то у нее разговор и с братом Дмитрием дома. Ему Григорий тоже не нравился.

— Лодырь он, — сказал Дмитрий, — и не чистый какой-то… Его сколько раз за левые рейсы шерстили.

Но Мария отбивала все нападки. Ей казалось, что люди по зависти хотят отобрать у нее ее счастье, и, озлобясь, слепо старалась удержать его возле себя. И в том, что Григорий однажды попросил у нее без документов пять литров краски да бутыль олифы (сказал: для хозяйки), Мария ничего особенно крамольного не усмотрела. Подумаешь, каких-то там пять литров.

Когда Валентина вернулась из города, Мария встретила ее сдержанно.

— Как ты без меня тут управлялась? — спросила Валя, просматривая приемо-сдаточные ведомости.

— Ничего. Все в порядке… — сказала Мария в сторону.

Теперь она боялась смотреть прямо в глаза подруге, а Григорию наказала, чтобы в склады не приходил, а ожидал ее за лесочком и чтобы не попадался на глаза ни Валентине, ни деду Василию.

Вечерами они по-прежнему вместе блуждали теми же околицами до поздней ночи, подальше от людских глаз, и даже ходили при луне к дальнему лесному озерку…

Так было месяца два, а потом Григорий уехал.

Насовсем.

Их автоколонну перебросили на другой объект.

Сколько слез пролила Мария! Не столько от обиды, нет! — от стыда… Как смотреть теперь будет в глаза людям?.. Что скажут брат Дмитрий, Валя и дед Василий?..

Сначала Мария жила у брата, и было очень тесно, потому что ребятишки у Дмитрия подрастали. А потом, когда он построил себе большой новый дом, она осталась в пятистенной бревенчатой избушке, безвозмездно оставленной ей. В то время у Марии уже Вовка народился.

* * *

Народу в автобусе было пока немного, и Мария с Вовкой устроилась на предпоследнем сиденье. С разных сторон поселка к остановке сбегались люди, здоровались на ходу и тут же заводили разговоры, с шумом взбираясь в автобус.

Кондуктор, толстая молодуха, уже начала продвигаться по проходу, картаво повторяя:

— Приобретайте билетики! Билетики приобретайте, граждане!

И получалось это у нее забавно, словно шарик во рту перекатывался: «прлиорблетайте».

— На мальца тоже положено, — сказала она, кивая на Вовку.

Мария неохотно достала еще полтинник и подала кондукторше. Та оторвала ей второй билет. Год назад Мария возила Вовку бесплатно, выдавая за дошкольника, а теперь уж вырос. Она поглядела на Вовкин затылок, где в ложбинке торчал завиток волос, и сердце ее наполнилось материнской нежностью и гордостью, что у нее растет сын.

* * *

Вовке шел уже десятый год. Вырос он незаметно. Иногда, задумавшись, глядела Мария на сына, и ей казалось, что все, что происходит, вся жизнь ее — это не на самом деле.

Она могла часами, забываясь и оставив дела, сидеть и думать, думать…

Вовка в это время гонял голубей на соседней улице или барахтался в реке. А то вместе с ребятами бегал на карьер поглазеть, как взрывают. Отправлялись туда самые смелые, девчонок не брали.

Очнувшись, Мария вспоминала, что пора загонять Вовку домой. Если приходилось долго искать его — бранилась, больше для порядка, для острастки, но вскоре забывала о том, что бранилась, да и о Вовке тоже. И когда он, набегавшись за день, засыпал безмятежным сном, Мария еще подолгу сиживала наедине со своими мыслями о бабьем одиночестве.

После отъезда Вали Мария перешла в ее склад, о котором так мечтала и который вскоре стал ей более постылым, чем прежний, потому что люди приходили просить «для хозяйства» кто олифы, кто краски, кто отрезать стекла на створку, потому что «мой-то мужик, холера его дери, разбуянился по пьянке, начисто высадил». Отказывать неловко, а всех не оделишь, растрата большая может быть — тогда, не дай бог, и за решетку недолго. Опять же: не ублажишь людей — плохая.

Мария все чаще думала о Валентине: у нее все ладно выходило, и разговоры были вежливые, уважительные. И все-то у нее просто получалось, все ей было ясно.

Порядок в складе, оставленный Валентиной, Мария старалась поддерживать: так же исправно вела карточки, наводила чистоту и у порога держала голик, но все это она делала безо всякой охоты, больше по привычке.

Дед Василий, как и в прежние годы, приходил к концу рабочего дня цеплять собак.

Теперь они с Марией возвращались вместе, но шли все больше молчком. За последние годы дед Василий заметно сдал, стал еще более неразговорчив. С тех пор как Валентина закончила техникум и уехала, он жил один. Стирать ему исподнее и рубахи бралась Мария. За услуги плату не брала. В благодарность дед Василий перебрал ей печь, вычистил дымоход, и теперь она гудела и обогревала отменно.

— Будет петь! — говорил дед Василий, довольно щурясь.

Иногда заходил он к Марии просто так, без дела. Бросал свою вислошерстую папаху прямо на пол при входе и приветствовал:

— Добрый вечер, люди!

— Вечер добрый! — отвечала Мария и приглашала к столу: — Садитесь с нами снедать. Щей похлебаемте да макаронов.

Дед Василий не отказывался, проходил к столу, расправлял бороду и усы, чтоб не мешали есть, и неторопливо орудовал ложкой.

Вовка любил наблюдать, как дед ест, как в бороде застревают хлебные крошки, отчего борода у деда Василия, всегда пахла хлебом. Особенно Вовке нравилось, когда дед Василий, озорно подмигнув ему, брал в рот макаронину и, растягивая уши в стороны, со свистом втягивал ее в рот. Вовка хохотал до коликов. Они с дедом Василием дружили.

Дед брал его с собой, когда ходил цеплять на ночь собак, и в лес они вместе ходили по ягоды и грибы. Много интересного рассказывал дед Василий, и сказочного и взаправдашнего.

— Ты, Вовка, умное слово завсегда слушай. Не всякая сказка — потеха. Через сказки народ, вот как я тебе, мудрость свою передает от дедов внукам. Взять хоть приметы… Глянь-ка на закат: видишь, как заря с ненастья красным полыхает?.. Завтра, значит, вёдро будет. А ежели с утра вёдро, а к вечеру красно, то к ненастью…

Дед Василий всегда разговаривал с Вовкой, как со взрослым, и Вовке очень нравилось, что они толкуют как равные.

…Автобус въехал в небольшую деревеньку и остановился возле магазина. Кто-то сошел, кто-то сел. Двери захлопнулись, и автобус, сердито взрыкивая, покатил дальше, взбивая пыль.

…Время летит быстро. Ох, как быстро! Кажется: совсем недавно девчонкой бегала, а вот, поди ж ты, четвертый десяток. Ах, годы, годы! Так вот не заметишь, как и старость подойдет. А старости Мария почему-то очень боялась. Ей казалось, что пока она еще молодая, она может на что-то рассчитывать. Но пока ничего особенно хорошего в жизни не увидено.

Все ждет какой-то нови, а жизнь идет по-старому. Хочется, чтоб как у других людей, а духу не хватает. Не знает Мария, как сделать жизнь счастливой. С тех пор как появился у нее Вовка — безотцовщина, Мария стала сторониться людей. Единственный человек, с кем она могла бы поделиться своими мыслями-заботами, — Валентина жила теперь в городе, работала на крупном заводе, была замужем и растила дочь.

На полочке в красном углу комнаты, там, где раньше ставили иконы, хранила Мария среди ценных бумаг и документов письма от Валентины. Валя много раз приглашала в гости, просила навещать и помогать деду Василию. Иногда слала из города гостинцы. Но Мария так ни разу и не была у нее в гостях. Стыдно. Все совесть мучает, что не созналась тогда про краску.

Ох часто Мария недовольна собой. Суетливо живет. Увидела как-то, соседи новый комод привезли, сердце заныло, нет у нее такого. И всегда так: у кого что хорошее увидит — завидует.

Дмитрию, брату, пожаловалась на свои затруднения, а тот в ответ:

— Не так живешь, Мария! Без интересу. Устроил я тебя на склад попервоначалу, думал, пока присмотришься, а там и на дельную специальность. А ты застряла, трактором тебя не сдвинешь. Ведь никакого же росту. Человеку без этого нельзя, душа паутиной затянется.

…За окном проплывали выспевающие поля, засеянные хлебом и кукурузой. Среди полей зеленые острова разбросаны — березовые колки.

Автобус мягко покачивался. Шум мотора и людской говор слились в один монотонный гул.

Мария задремала.

Снились ей платья. Много платьев. Мария примеряла их, смотрелась в зеркало. «Ну, как?» — спросила у Вовки. Платье из голубого шелка, и туфли на высоких каблуках… «Хорошо!» Но это отвечает не Вовка, а какой-то молодой красивый мужчина. И вот уж она идет с ним под руку. А люди кругом и говорят: «Хороша пара! Дай бог им счастья!..»

Вовка трясет Марию за руку:

— Мамка, город уже! Вон, гляди, телевышка.

Мария открыла глаза.

Сначала автобус пробирался по узким улочкам пригорода, и его сильно болтало из стороны в сторону, а потом он вырвался на асфальтированное шоссе, только что политое дождевальной машиной, и колеса липко шелестели; и как-то сразу свежее и легче стало дышать после долгой и пыльной дороги.

Проезжая по улицам города, Мария всегда волновалась. Она уже начала торопиться. Не терпелось куда-то бежать, где-то поспеть, что-то не пропустить.

Как только автобус остановился на автобусной станции, где было много машин и толпилось много народу, Мария нетерпеливо схватила Вовку за руку и потащила к выходу, перешагивая через мешки и сумки и проталкиваясь между людьми.

Какой-то старик проворчал:

— Куда прешь-то? Не поспеешь, что ли?

— Не поспею, — буркнула Мария, спрыгивая с подножки на землю.