Воевода

Часть первая

Петушиное Хотьково

         Как над белым         Стольным градом         В белом облаке проём,         Белый беркут         Цепким взглядом         Озирает окоём.         А под чёрною горою         В чёрной речке         Чёрный сом         Просыпается порою,         Чуя беды,         Бьёт хвостом.         Между рыбою и птицей         Вся людская круговерть,         Быль в обнимку с небылицей,         Боль и радость,         Жизнь и смерть…

1

         Кочевые инженеры —         Неизученный народ,         Сколько вас, какой вы веры,         Что вас по свету несёт?         Мы с приятелем на пару         По дождю да по воде,         Обернув плащом гитару,         Бродим в старой слободе.         Вот крыльцо, вот баба с дедом,         Пёс лохматый, рыжий кот.         …Сговорились, чтоб с обедом.         – Деньги, – дед сказал, – вперёд.         Мой приятель любит Тоню,         Та от мужа ни на шаг,         Мой приятель в чувствах тонет,         Тоня думает: «Дурак!»         А случилось всё в Хотьково,         Где приезжим каково —         Здесь у местных через слово         Фраза: «Нам-то хоть кого!»         Что кого? – побить, ограбить,         Объегорить, обокрасть,         Спесь крутому поубавить,         Девку ль в сене позабавить,         Чужаков избрать во власть?         Что за присказка такая,         В толк никак не можем взять.         Помогла нам баба Рая,         Попыталась рассказать.

2

         – Ехал царь вдвоём с возницей         Много сотен лет назад         Помолиться, попоститься         В лавру, в Сергиев Посад.         Почему отстала стража,         Не понятно нам досель,         То ли ночь была как сажа,         То ли жуткая метель…         Аль стрельцов сморила бражка —         Трёхведёрная баклажка,         И возницу сон догнал,         Только царь, очнувшись тяжко,         Обнаружил, что упряжка         В темноте бредёт одна,         И опешил – вот те на!         Царь десницей торк возницу         (Мало что не по зубам):         – Ты куда завёз, тупица!         Где Посад и божий храм?         Тот в ответ:         – Не знаю сам…         Темень – что в утробе мавра,         Стог, изба ли впереди?         Уж давно должна быть лавра,         Коль не сбились мы с пути…         Вдруг какие-то людишки,         Тёмный промысел творя,         Хлоп возницу! И под мышки         Тянут батюшку царя!         Полсть медвежью распахнули,         Рвут песцовую доху,         Шубу с царских плеч стянули         На собольем на меху!         Стонет царь, в сугробах лёжа:         – Черти, грабите кого!         Я же царь вам, ваш надёжа…         Те в ответ:         – Нам хоть кого!         Богомольца побогаче,         Аль заморского купца,         Али писаря на кляче,         Али пьяного стрельца —         Было б только поживиться         Чем от путника того,         Да людишкам прокормиться,         Словом, нам-то – хоть кого!         На Москве, когда прознали         Про разбой да разговор,         Подивились и прозвали         Это место «Хоть кого».         Дьяк в чертёж вписал: «Хотького»,         Утвердил то царский двор.         «Хотького» или «Хотьково» —         Мы зовёмся с давних пор.         От названия такого —         Петушиного, родного —         Мужикам большой резон:         Только выпьют – и готово —         Сразу лезут на рожон!

3

         Встрял тут голос деда Пети:         – Это, братцы, всё брехня,         Надоели сказки эти,         Вы послушайте меня.         Жил в Мытищах воевода,         Князь Мстислав, царёв племяш,         В общем, знатная порода,         Не какой-нибудь алкаш.         Говорит ещё преданье,         Что жена его Еланья,         Дочка князя из Торжка,         Та не ведала желанья         До любезного дружка.         В молодице всё как надо:         Ясноглаза как луна,         Спереду смотри аль сзаду —         И красива и стройна.         И в дому всё чин по чину,         Не сварлива, не жадна,         Мужу лишь одно в кручину:         К ласкам дюже холодна.         Он к ней соколом влетает,         Да прильнёт как лисий мех,         А она дрожит-страдает         От супружеских утех.         Князь не бражник, не похабник,         Но боец и удалец,         С молодых ногтей был бабник,         Чай, не схимник, не скопец.         Но отнюдь не басурманин,         Православных был кровей,         Обвенчавшись, наш боярин         Верен был жене своей.         …Дед добавил в чашку чая,         Налил в блюдце, остудил.         Головой слегка качая,         Философски рассудил:         – Вот такая незадача,         Вот такая кутерьма,         Для кого копна как дача,         А кому дворец – тюрьма,         Для кого любовь – отрада         С жаркой женщиной земной,         А кому – одна досада         С неразбуженной женой,         Ну хоть плачь, хоть волком вой!         …Ходит-бродит воевода         По усадьбе день за днём,         Настроенье, что погода —         То с порошей, то с дождём.         Вдруг затеет бой кулачный,         То застынет у огня,         То в поля умчится мрачный,         Не жалеючи коня.

4

         Раз, в кафтане нараспашку         Да на взмыленном коне         Ехал князь. И старикашку         Встретил в ветхом зипуне.         – Издалёка ли, скиталец,         Не из беглых ли людей?         Поклонился князю старец:         – Я не вор, не лиходей.         Звать Никишкой, сын Егоров,         Родом сам из Карпогоров,         По святым хожу местам         Да за родичей-поморов         Бью поклоны всем крестам.         Ну а нынешней зимой         Чую, надо на покой,         Вот и топаю домой.         – Чем же кормишься, убогий,         Побираешься небось?         – С той поры, как носят ноги,         Нищим быть не довелось.         Нужен я честному люду         Для поддержки живота —         У мальцов лечу простуду         Да чесотку у скота,         Надо – выгоню трясучку,         Мужеских добавлю сил…         – Дед, а бабью нехочучку         Ты когда-нибудь лечил?         В бороде поскрёб бродяжка         Да в затылке почесал,         А потом, вздыхая тяжко,         – Было всякое, – сказал. —         Пять секретов в той хворобе:         Гарам дуд, кара кудук,         Рысь в глазу, змея в утробе,         Зазамоченный сундук…         – Молвишь больно ты мудрёно,         Мне ж загадки ни к чему,         Коли ты такой учёный,         Поживёшь в моём дому.         Как хворобу распознаешь         Да разбудишь мне жену,         Дам тебе, что пожелаешь —         Хоть именье, хоть мошну.         Коль не сдюжишь с хворью этой,         В дальний скит жену запрут,         А тебе тогда, не сетуй,         На конюшне кнут да прут…         – Из-за бабы, князь, негоже         Живота меня лишать…         – Ты, старик, не вышел рожей         За меня дела решать!         Хохотнул боярин дико,         Хвать беднягу за зипун         Да на круп его! И лихо         К дому их понёс скакун…         В чёрной яме в чёрной речке         Чует чёрный сом во сне:         Смерть отыщет не на печке         Тех двоих, что на коне.

5

         Так случился в княжьем доме         Интересный человек,         Будто шёл на богомолье,         Попросился на ночлег.         Приказал хозяин, баньку         Истопили мужики,         Ключаря позвали Ваньку,         Тот раскрыл все сундуки:         Вот обувка, вот одёжка —         Гладью шитый петушок,         Пояс – медная застёжка,         На тесёмке гребешок.         И напарен, и ухожен,         Мясом потчеван в обед,         К князю в гридницу провожен         Белый дед – в окошке свет.         Молвил князь :         – В потёмном деле         Ты уж тропку отыщи,         Положу тебе неделю,         Не отыщешь – не взыщи.         У меня ж дела поспели         Ехать в Сергиев Посад,         В аккурат к концу недели         Буду, думаю, назад.         Ты же здесь сбежать не пробуй,         Я лукавства не спущу —         В дупе лешего сыщу,         И тогда твою утробу         Диким псам на корм пущу!         Не во чистом поле пахарь,         Не во кузнице кузнец,         Во палате княжьей знахарь,         Коль не знахарь – не жилец.         Дед седой да сухопарый,         Ровно свечка в поставце,         Где там свечка – так, огарок,         Но с достоинством в лице.

6

         Повезло же нам, ребята,         Встать у деда на постой,         И гостиницы не надо —         Дом стоит, считай, пустой.         Пять сынов да девять дочек         Раскатились по стране,         Глянь на карту – сколько точек         Дед отметил на стене.         Раскатились как колечки…         Вот уже который год         С бабой Раей на крылечке         Дед сидит и писем ждёт —         Из Рязани да Казани,         Из Тюмени и Твери,         В радость или в наказанье —         Тут попробуй разбери.         Лишь меньшая Антонина,         Их последний колобок,         За соседкиного сына         Укатилась за порог.         Вышла замуж слишком рано —         С ученической скамьи,         За буяна-хулигана         Из неправильной семьи.         А девчонка – загляденье,         Что фигурка, что глаза,         Моего дружка в смятенье         Враз повергла егоза.         Мы сидим у самовара         Как хорошая семья —         Миша-друг, в руках гитара,         Дед да баба, кот да я.         Для уюта-колорита         На столе свеча горит,         Чашка чая недопита —         Песня с сердцем говорит.         Антонина забегает,         Чтоб проведать стариков         Да послушать, как играет         Гитарист. А тот каков —         Засияет, распрямится,         Лишь объявится она,         Зажурчит, засеребрится         В пальцах нервная струна.         Он такую песню вспомнит         Да такие в ней слова —         Как в сметане сердце тонет         От такого волшебства.         Да и голос гитариста —         Бас красивый, с хрипотцой,         Тут бы в парня и влюбиться —         И умён, и холостой,         Да поплыть бы по стремнине         Речки песенной к нему…         Только нашей Антонине         Эти страсти ни к чему.         Посидит чуток меж нами,         Встрепенётся – и домой,         Баба Рая с пирогами         Сунет ей пакет с собой.         Крякнет дед, сомкнувши брови —         Всё у дочки кувырком,         Пусто в доме у свекрови,         Шиш в обнимку с ветерком…         Да под локоном заметит         Дед у дочери синяк,         Больно видеть деду Пете:         Зять-дурак охоч до драк.         Дед сорвался как-то с места         Без сапог, зато с колом —         С этой «нотою протеста»         Заявился к зятю в дом.         Дочь в сенях заголосила,         Не впустила старика…         Эх, вернулась кабы сила         Иль сыны издалека!         Дед вздохнёт, протянет тонко:         – Ты бы, Миша, не глупил,         Умыкнул бы, что ли, Тоньку,         Я б охотно подсобил…         Баба Рая ужаснётся:         – Что удумал, асмодей!         Всё у Тони утрясётся         И без этаких затей,         Вот родит, бог даст, детей.         Мой приятель любит Тоню,         Та от мужа ни на шаг,         Мой приятель в чувствах тонет,         Тоня думает: «Дурак!»         Впрочем, может и не так…         Дом пониже, дом повыше,         Садик, дворик – гладь да тишь,         Ан почти под каждой крышей,         Слышь, своя скребётся мышь.

7

         Вечер. Долгая суббота.         Что-то петь желанья нет.         – Кстати, как там воевода,         Что там дед – в окошке свет?         – Глядь-поглядь, уже прижился         В доме князя Белый дед,         С княжьей челядью сдружился,         Будто знался много лет.         Тут на чирей лук приладит,         Там ячмень заговорит,         Вправит кость, живот наладит —         Подходи, коль что болит!         А ещё за прибаутку         Привечал его народ —         Вырвет зуб, приложит шутку,         Да притопнет, да споёт:         «Тит за косу Дуньку ловит,         А она его – за чуб,         Тит от этакой любови         Проглотил молочный зуб!         Бабе Марфе каша люба         Да милы ей кисели —         Два её последних зуба         С дому ноги унесли.         Не женить никак Захара,         Долго собирается,         От зубов осталась пара,         Да и та шатается!»         …И не так уж жалко зуба,         Да и боли, вроде, нет.         – Где ты раньше был, голуба?         – Ай да лекарь, ай да дед!

8

         Но особою любовью         Дед Еланьей окружён,         И без жалоб на здоровье         В ближний круг допущен он.         Мамки, бабки, приживалки         Им чуток потеснены,         По скамьям сидят как галки         Вдоль расписанной стены.         Дед же рядышком, ошую,         У хозяюшкиных ног         Сказ ведёт про речку Шую,         Где живёт Король Миног,         Да про Мудрого Тюленя —         Ведуна ледовой тьмы,         Да про Синего Оленя,         Да про ведьму из Тотьмы…         И хозяйка молодая         Не шелохнется сидит,         Вслед за сказкой улетая,         Белой лебедью парит.         Спелой клюквой рот лоснится,         Зубки снежные блестят,         Колонковые ресницы         Завораживают взгляд.         Ан недолго – грусть поспеет         Будто ночка на крыльцо,         Остудится, потускнеет         У Еланьюшки лицо.         Дед и так и эдак с нею,         В прибаутках кривит рот,         Песню, что поозорнее,         Дурьим голосом споёт:         «Привозили из-за леса         Жуткий срам от бугая,         То ль от Чура, то ль от беса,         То ль от Ваньки Холуя.         Через кочки и ухабы         По долам да по горам         Скачут девки, лезут бабы         Поглазеть на этот срам…»         Захохочут в покатушку         Мамки: «Ишь ты, старый чёрт!»         А Еланьюшка в подушку         Вся уткнётся и замрёт.         И ни ласкою, ни силой         Ту печаль не скинуть с плеч…         Эх ты, старое кадило,         Полезай назад на печь.         Вот на пятый день, в середу,         Отослав на время слуг,         Молвила Еланья деду         Полушёпотом, не вслух:         – Ох, дедочек-голубочек,         Белоглавый мой мудрец,         Замоталась жизнь в клубочек,         Чую, близится конец.         Услужи мне, месяц ясный,         Соболёк мой, горностай,         Раскатай клубок несчастный,         Мою долю разгадай.         Молвил дед:         – Твою кручину         Я и сам бы рад унять,         Да боюсь, мне не по чину         Ту причину распознать.         Помолчал, сказал серьёзно:         – Погадаю, так и быть,         Прикажи, пока не поздно,         На ночь баньку истопить.         Да помягче, не для пару,         И лампад вели подать —         В полночь будем мы на пару         На судьбу твою гадать.

Часть вторая

Слово князя – что топор

9

         Инженер, командировка —         Где частушка, где романс,         Днём – завод, в обед – перловка,         В долгий вечер – преферанс.         Быт в гостинице известный:         Стол дежурной, телефон,         Номер тесный пятиместный,         Койки, тумбочки, плафон.         Допотопный телевизор         Сел на царство в голый холл,         Весь этаж на нить нанизан         Потребляет там футбол.         По ночам в углу недужный         Чей-то кашель, рядом – храп,         Да за стенкой хор недружный,         Смех и визг весёлых баб.         Кто испытывал ракеты,         Строил лодки и АЭС,         Эти университеты         Проходил. (Или ликбез?)         Пару слов скажу о Мише.         Наш душевный гитарист         Невысок, лицом не вышел         И не очень-то плечист.         Но ещё одним талантом         Был зато отмечен он —         Меж компьютерных атлантов         Признан был как чемпион.         За компьютером неистов,         И красив, и сноровист,         Среди лучших программистов         Самый первый программист.         Угодив в командировку,         За каких-то пару дней         Проявив в делах сноровку,         Он и здесь обрёл друзей.         Где какая заковыка —         Сбой в программе, в деле спад,         Сразу: «Миша, помоги-ка»,         Сразу Миша – друг и брат.         День к концу. Усталость в теле.         Все домой. Наш программист         В «полузвёздочном» отеле         Нарасхват как гитарист.         В день любой вдоль коридоров         Хоть в одном из номеров         Повод сыщется для сборов,         Для приятельских пиров.         День приезда, день рожденья,         Сдали мост, пришёл «заказ»,         Где застолье, там и пенье,         И гитара в самый раз!         Робкий стук, улыбка леди:         «Миша, вас с гитарой ждут»…         Незнакомые соседи         Друга под руки ведут.         Каково же музыканту —         Каждый день сюжет один,         Будешь сам не рад таланту,         Коль ему не господин.         Братцы, други, россияне!         Беззащитен музыкант,         Люди мы иль марсиане,         Чем мы платим за талант?         – Ну-ка, рюмку гитаристу         (гармонисту, скрипачу)!         Чтоб играл легко и чисто,         Пей хоть через «не хочу»!…         Сколько их по всей России,         Да и прежде на Руси,         Скольких на руках носили,         Да куда же занесли?         Правда, можно по-другому,         Коль отель не по тебе,         Поброди от дома к дому,         Поищи приют в избе.         Лучше, если с бабой, с дедом,         Да с собакой, да с котом,         С молоком парным, с обедом         И с беседою потом.         А ещё, чтоб распевали         Петухи изрядно там,         Да с крыльца лесные дали         Открывались по утрам.         Вот крыльцо, вот баба с дедом,         Пёс весёлый, сонный кот…         Никому ещё не ведом         Тот сюжет, что нас тут ждёт.         Кочевые инженеры,         Что таится за углом?         Что там видит         Беркут белый,         Что там чует         Чёрный сом?

10

         Звон да стук, да гул станочный,         Споры в цехе и в КБ,         В поздний час, а то в полночный         Возвращаемся к себе.         Баба Рая как родная         Накрывает вечерять:         – Что за надобность такая         Вам без роздыху пахать?         Ладно б наши заводские —         Тем в цеху хоть ночевать…         Вставит дед: «Дела мужские —         Это, мать, не щи хлебать».         – Дед, как сделаем работу,         На всю улицу гульнём,         А сейчас про воеводу         Расскажи-ка перед сном.         Дед доволен интересом,         Только виду не подаст,         Издали, как из-за леса,         Начинает свой рассказ:         – По Мытищам ветер рыщет,         Снежный вихрь глаза слепит,         Волки воют на кладбище,         Добрый люд по избам спит —         Спят швецы и кожемяки,         Гончары и звонари…         Чу! Залаяли собаки,         Замелькали фонари.         Отчиняет-отворяет         Страж ворота. В меру пьян         На надворье заезжает         Князь Мстислав в толпе дворян.         Бородата да румяна         Служба – сытое житьё,         В соболях поверх кафтана,         В шапках – золото шитьё.         Ратник девицу целует,         Конюх гонит сон с лица,         Подбоченясь, князь гарцует         До высокого крыльца.         Там ключарь лишь, Ванька рыжий,         Ждёт его, главой склонясь.         – Что-то я жены не вижу? —         Вопрошает грозно князь. —         Ездил я не на гулянье,         И в седле который день,         Где жена моя Еланья,         Али к нам спуститься лень?         И буравит взглядом Ваньку:         – Где Еланья, рыжий вор?         – Господин, я видел, в баньку         Шла хозяйка через двор…         Князь, насупясь, правит к бане,         Остальным махнув отстать.         Что ж ты, Ваня, эх, ты, Ваня,         Где бы взять да промолчать…

11

         Баня русская парная,         Пусть не церква и не дом,         А как будто мать родная —         Столько жизни в слове том!         Эх, и пар! Да коли с квасом!…         От макушки и до пят         Ходит веник раз за разом         По местам по толстомясым,         Обжигая грудь да зад —         Тут тебе и рай и ад!         Жар с духмяными ветвями         Да с водою ключевой,         Любо париться с друзьями         Аль с купеческой вдовой,         Али с девкой озорною         Из дворовых, заводной,         А как женишься – с женою,         С половинкою родной.         Здесь зачаты будут дети,         Здесь супруга их родит.         И однажды на рассвете,         Отгостив на этом свете,         Будешь в баньке ты обмыт,         Белым саваном покрыт…         То, боярин мой, не скоро,         И не срок о том тужить —         Молодой, могучий, спорый,         Жить тебе ещё да жить,         Царю-батюшке служить.         …После драки и работы,         Банька-баня, гой еси,         Ты от грязи и от пота,         Да от хвори нас спаси.         Хорошо придумал кто-то         Строить бани на Руси!

12

         Еле теплятся лампадки,         Плошка сальная чадит,         Над углями в чёрной латке         Дед на корточках сидит.         Под рукой крыло воронье,         Торба с зельем да топор,         Струйка сладких благовоний         Завивается в узор.         Дед гундосит. Не мигая,         Что-то в углях сторожит,         А боярыня нагая         Перед ним кружит, кружит…         Не под гусли, не под пенье         Троеструнного гудка         Хороводят в бане тени         Под бурчанье старика.         Мрачен так и так ужасен         Танец духов темноты,         И поистине прекрасен         Танец женской наготы!         Сон боярынею правит,         Кружит по стране надежд         Без тоски извечных правил,         Без стесняющих одежд.         Руки зыбкими волнами         То взметнутся, то падут,         Следом белыми челнами         Груди спелые плывут.         Ноги стройные ступают         На носочках плавно, в лад,         Бёдра матово сияют         В свете призрачном лампад —         Словно впрямь по светлым водам         Лебедь белая скользит…         Оробевший воевода         На жену свою глядит.         Ведал он, что басурманы,         От баранины сомлев,         Накурившись трав дурманных,         Смотрят пляски голых дев.         И судил довольно просто:         В Диком Поле – дикий люд…         Отчего ж в глазах у росса         Стены стругами плывут?         Ан сильнее непотребной         Заговорной духоты         Оказался вид волшебной         Потаённой красоты.         Князь сорвал с себя одёжки,         Разрывая узелки,         С корнем дёргая застёжки —         Хитроумные силки.         Крутоплечий, распалённый,         Из темна вступает в круг,         Словно буйвол разъярённый,         Разом воин и супруг!         Развернул жену за плечи —         Ни кровиночки в лице,         Где-то там она, далече,         Во заоблачном дворце…         Он жену легонько, мягко         Чуть встряхнул, очнулась, ах!         Тонко вскрикнула, обмякла         На супружеских руках.         Подхватил жену боярин,         Тёплой плоти наготу —         Будто кто под дых ударил,         Стало так невмоготу.         Настрадавшийся дотоле         Без супружеских утех         Распалился ещё боле         Главный мужеский доспех.         Муж своё уже собрался         Право в дело воплотить…         Тут от углей оторвался         Дед, зрит беса во плоти!         Бес могуч, с косматой грудью,         Тычет в ладушку копьё,         Мнит сгубить своим орудьем         Душу бедную её!         На него старик метнулся,         Кулачком в скулу попал,         Князь десницей отмахнулся —         Белой щепкой дед упал…         Чертыхнулся князь и встал.

13

         Вот неделя на исходе.         Белый дед – в окошке свет         Поутру зван к воеводе         Не на сказки, на ответ.         – Вышел срок, что был положен.         Тайный мрак, старик, развей:         Что за лёд под белой кожей         Студит кровь жене моей?         – Князь, жена твоя здорова,         Но с молочных малых лет         Установлен ей суровый         В небе кованый запрет.         И не нам умишком скудным,         Суемудрием срамным         Возражать заветам судным         Да наказам неземным.         – Дед, безлепицу ты молвил,         Мнишь лукавством обойти         Слово князя. Ан запомни:         Нет возвратного пути.         Дам тебе ещё я сроку —         День да ночь. Коль до утра         От тебя не будет проку,         В скит Еланью со двора         Увезут. Тебя ж на зорьке         Будут сечь – таков укор,         Как бы ни было мне горько,         Слово князя – что топор!         А покуда вас с Еланьей         Мы в холодную запрём,         Глядь, и явишь ты старанье         Передумать кой о чём.

14

         Ночь. Погребица-темница.         На соломе аржаной         То не тать сидит с блудницей,         И не молодец с девицей,         И не муж с родной женой —         Белый дед да молодица         Разговор ведут ночной.         – Ты прости, мудрец мой славный,         Что наутро словно тать         Из-за бабы бесталанной         Должен будешь смерть принять.         – Ах ты, репка золотая,         Не печалься, не тужи,         Не страшна мне доля злая,         Я своё уже отжил.         А и жил ни вкось, ни боком,         Кривдой душу не темня,         Ты в скиту своём далёком         Помяни когда меня.         – Как мне жить, когда на муки         За меня ты должен встать —         Наложить мне легче руки         На себя, чем век страдать!         – Чур тебя! Тогда обоим         Нам заказан будет вход         На крылечко золотое —         Сволокут сквозь чёрный ход         В пекло задом наперёд…         Уж не лучше ль нам смириться,         Да недолю не кляня,         Мне под плети становиться,         А тебе всю жизнь молиться         За себя и за меня.         …Ночь глухая на изломе,         Сторожей шаги скрипят,         Мыши возятся в соломе,         Двое узников не спят.         В темноте растут печали         Как лягушачья икра.         – Эвон как мы заскучали,         Не свихнуться б до утра. —         Дед придвинулся к хозяйке. —         Дай подмаслю грусть твою,         Стану сказывать я байки         Аль потешки пропою.         Поутру, чай, в преисподней         Будет не до этих дел…         Дед уселся поудобней         Да вполголоса запел:         «Поглядите-тка, ребята,         Не в болоте, не в лесу         Повылазили опята         На Емелином носу!         Как у нашей у Параши,         Свиньи ложками едят,         Мыши пашут, кошки пляшут,         Гуси борова доят!         Ходят девки переплясом         От двери и до печи,         Как притопнут девки разом —         Скачут в печке куличи!»         Дед старается, храбрится,         Сидя топнуть норовит.         Всё напрасно – молодица         Пуще прежнего скорбит.         – Нынче шуток не приму я, —         Всхлипнув, молвит старику, —         Ты-то сам любовь земную         На своём познал веку?         – Что таить, познал… Бывало,         Как с ватагой из морей         Ворочусь, так с сеновала         Мы с Авдотьюшкой моей         Не слезали по семь дней.         Дабы завтра мне под плетью         Ровно бабе не орать         Да порток не замарать,         Сладко буду перед смертью         Я Авдотью вспоминать,         Целовать да миловать…         – Ну, а мне, уйдя далече,         За лесами во скиту         Вспомнить будет вовсе неча         Ни во тьме, ни на свету,         Вроде я какая травка…         Как тебя мне упросить?         Хочешь, стану как чернавка         Ноги мыть да воду пить?         Сделай, чтоб замка не стало         На денёчек хоть один,         Чтобы я любовь познала,         Да чтоб князь, мой господин,         Той любви испил истому         Полной чашей-ендовой.         Мне ж потом – хоть в скит, хоть в омут,         Али по миру с сумой.         – Для единственного раза         Подсобить-то я горазд…         Да и сердце час за часом         Исстрадалось из-за вас —         Чай, и я не бочка с квасом,         Подсоблю в последний раз.         Но запомни, молодица:         На возврат дороги нет.         Прежде чем греху случиться,         Ты исполни мой совет:         Съездим в лавру помолиться,         Поклониться, повиниться,         Посягнувши на запрет.

Часть третья

Назовём теперь Хотьково!

         Над мирскою маятой,         Над людскою суетой         Над удачей и бедой         Белый беркут,         Страж седой,         Круг за кругом плавно ходит,         Будто в прятках вечно водит,         Серебром крыло блестит,         Ветер в перьях шелестит…         Что он видит, коль не спит?         За горами, за долами         Поле Дикое – ковыль,         С ночи стелется валами         То ли дым там,         То ли пыль…         В чёрной яме         В чёрной речке         Черноглазый         Чёрный сом         В иле спит тяжёлым сном.         С леской в пасти         Как в уздечке,         Да с заржавленным крючком         Вековечный чёрный сом         Спит и видит         Чёрный сон…

15

         Сани, сани вереницей         Средь заснеженных полей,         Верховые и возницы         Погоняют лошадей.         – Эй ты, лапоть, прочь с дороги!         Зазевался – быть беде,         Береги башку да ноги         При такой большой езде!         Чья подвода там в хвосте?         Белый дед в санях убогих         Не в подушках на пуху         Едет, в сено сунув ноги,         Спрятав бороду в доху.         На одре трясётся рядом         Ванька, рыжий мужичок,         Глаз – недремлющий зрачок.         Глядь, из головы отряда         Резво скачет казачок,         За версту уже орёт:         – Дядько Ваня! Князь зовёт!         Князь не в бархатных нарядах —         В чёрном простеньком сукне —         Во главе рысит отряда         На буланом скакуне.         Уступают кони злые         Путь одру не торопясь,         Ванька рыжий тянет выю,         Ключаря приветил князь.         – Как там дед, тужить изволит?         Часом в лес не убежит?         – Да куда там… Балаболит,         Всех окрест себя смешит.         Как садился он на дровни,         Я ему как будто ровне         Уважительно помог         Примоститься поудобней,         Да нащупал под шумок         Под сермягою комок.         Дед с испугу сразу вздрогни,         Да пихни меня чуток         Кулаками прямо в бок!         – Что таишь, колдун треклятый,         Под сермягой? – говорю. —         Али камень там припрятал         Про головушку мою?         Отбрехался тать несчастный:         «В решете везу кисель.         Ты бы, Ваня, нос свой красный         Не совал во всяку щель!»         Вот такая карусель…         Наказав своим дворянам         Шаг походный не сбавлять,         На красавчике буланом         Князь Мстислав пустился вспять.         Там в хвосте седло оставил,         В сани к деду пересел.         – Видишь, дед, я против правил         Всё вершу, как ты хотел —         Побросавши все дела,         В лавру правлю удила.         Посему велю: открой мне,         Чем же снимешь ты запрет?         – Как вернёмся, в твоём доме         И раскрою свой секрет.         Князь вспылил:         – Никак со мною         В прятки силишься играть?         Да зачем же нам с женою         С дому было уезжать?!         Старика тряхнул десницей,         Вырвал тряпочный кулёк         И извлёк, сорвав тряпицу,         С тёмным зельем пузырёк:         – А-а, болотная порода!         Яды варишь на людей?         – Бог с тобою, воевода,         Лекарь я, а не злодей.         – Пей тогда своё лекарство         И посмотрим, что к чему,         Отойдёшь в иное царство —         Несть печали никому.         – Так-то, князь, не по уму —         Для Еланьи это зелье,         Много ль станет в том веселья,         Быть истраченным ему?         Князь вскочил в седло проворно,         Скакуна вперёд погнал,         Где в возке большом узорном,         Сидя тихо и покорно         У замёрзшего окна,         Едет с мамками жена.

16

         Выгнав в сани бедных мамок,         Взгромоздился князь в возок,         Из кафтана – из кармана         Вынул дедов пузырёк:         – Вот измыслил Белый дед         Питиё от бабьих бед.         Ты, Еланья, без затей         Сей же час его испей.         Ещё пуще побледнела         Воеводова жена,         Ан перечить не посмела         Мужу грозному она.         Быстро сотворив знаменье         На походный образок,         В дых один, в одно мгновенье         Опростала пузырёк.         Тут же обмерла Еланья,         Веки тёмные сомкнув,         Повалилась без сознанья,         В шубы голову уткнув.         Князь застыл в оцепененье,         Взгляд в супругу уперев,         Весь всклокочен аки лев.         В эти тяжкие мгновенья         Что им правит – боль иль гнев?         Что за думы под кудрями         Пузырятся пузырями —         Не узнаем отродясь.         …То метельными полями,         То дремучими лесами         Едет-бредит хмурый князь.         Ночь к дороге подступает,         В свой дозор встаёт луна.         Чу! Как будто оживает         В шубах юная жена —         Чуть заметно шевельнулась,         Щёки гладкие горят,         Долго, сладко потянулась,         Веки вскинула, проснулась,         В полутьме искрится взгляд,         Губки влажные блестят.         – Князь… Мстиславушка… Родимый…         Господин мой, муж любимый,         Утоли мои желанья,         Поцелуй скорей меня!         Князь опешил. И к Еланье         Буйну голову клоня,         Потянулся. Встрепенулась         Молодица среди шуб,         К мужу жаркая метнулась,         Второпях не сыщет губ!         – Обойми сильнее! Где ж ты?         Да на что тебе одежды?!         Где тут князь, царёв наместник,         Воевода боевой?         Нынче он любви наездник         С забубённой головой         Да с весёлой булавой!

17. Песня лихого наездника

         Белых ног твоих угодья         Как желанные поводья         Чувств моих и дум скоромных,         Да желаний неуёмных,         И венчает их узда —         Вожделенная звезда!         В этой упряжи отменной         Скачет мой рысак надменный —         И не лошадь, и не птица,         Круп размашистый лоснится,         Грива чёрная вспотела —         Застоялся он без дела,         И теперь, дорвавшись к полю,         Пусть натешится он вволю!         И не надо нам нагаек —         Я нагой и ты нагая,         Я лихой и ты лихая,         Булавой своей играя         Проскочу весь дол до края,         Головой не дорожу         И тебя не пощажу!         Конь почувствовал барьер,         Вот теперь давай в карьер!         С буйной силушкой собраться,         Раньше времени не сдаться,         Сердце рвётся из груди,         Ну, дружок, не подведи!         Эй, давай ещё быстрей,         Сил, приятель, не жалей,         И по-нашему – в намёт,         С дикой удалью вперёд!         Жару, милый мой, поддай —         На скаку иль в ад, иль в рай!         Всё!… Прыжок!…         И стоны встречь,         Словно в рану воткнут меч,         Словно молний круговерть —         Среди мрака вспышка, смерть!         Погружаемся в туман,         То ли в сказку, то ль в дурман,         В небе будто бы парим,         Ничего не говорим…         Свой клинок из жаркой раны         Тронул чуть и понял – рано,         Полон жизни меч-колун,         Застоявшийся скакун.         Ненасытного браня,         Тихо трогаю коня.         Полшажка… Через мгновенье         Там внизу недоуменье,         Слабое сопротивленье…         Не робеть и не сдаваться,         На мольбы не поддаваться,         Раз уж тронулся – держись,         С шага перейди на рысь,         Да не рви, не торопись,         Коль с умом да с головой,         Да с весёлой булавой…         Вызов принят, снова в бой!         Вот теперь пошла потеха —         Не до шуток, не до смеха,         Отдыхать нам не досуг —         Затеваем новый круг!         В этой скачке молодецкой,         Словно в пляске половецкой —         То ли крики, то ли вой,         То ли игры, то ли бой!         Конь гарцует племенной —         Плоть единая с тобой…

18

         Вкривь и вкось встают упряжки,         Съехав, вязнут во снегу,         Ломятся дуга в дугу…         Треухи, папахи, пряжки,         Полушубки и сермяжки —         Всё смешалось на лугу!         То счастливый воевода,         Почитай, в конце похода         Из возка махнул рукой:         – Поворачивай домой!         В чёрной речке под обрывом         Кожей дёрнул         Чёрный сом,         Чёрный омут чёрным илом         Замутил своим хвостом.         …Наконец все накричались,         Развернулись, разобрались,         Снова вытянулись в строй,         Рысью двинулись домой.         Шубой князь себя прикрыв,         Дверь немного приоткрыв,         Справился о ключаре.         Тот подъехал на одре.         – Я гляжу, всё едем лесом,         Как зовётся это место?         – Господин мой, да никак,         Просто лес да буерак.         Скоро выедем к опушке,         Будут там торчать избушки —         То ль Татьково, то ль Кутьково,         Речка Воря посередь…         – Назовём теперь – Хотьково,         Что от русского «хотеть»!         Тут проснулась вновь Еланья         И нежна и горяча,         Князь махнул: «Изыди, Ваня!»         Шуба прянула с плеча.         Конь копытами сучит,         Ванька в бороду ворчит:         – Нет конца господской блажи,         Вот и едем скопом вспять…         А чтоб эту блажь уважить,         Надо место обозвать,         Дабы помнили все впредь:         Тут случилось захотеть         Что-то князю. И готово —         Будет тут теперь Хотьково.         И грешно-то и чудно…         Ну, да нам-то всё одно,         Как прикажут будем петь,         Задери их всех медведь!         А в кибитке затворясь,         Не нарадуется князь:         – Вот она, пришла услада         Ныне, присно – навсегда,         От Еланьиного хлада,         От сердечного разлада         Не осталось и следа.         И теперь моя Еланья         И хотенье, и желанье!         А про то названьем новым         Это самое Хотьково         Будет всем напоминать —         Вот такое моё слово!         Надо дьяку наказать         Впредь по-новому писать.         И решил: продолжу род,         Зачиная каждый год         Только в ласке и любви         Чада многие свои!

19

         Дед умолк. И мы ни слова.         Вот и сказочке конец…         Да-а, дед Петя, молодец,         Из названия «Хотьково»,         Столь привычного, родного         Сказку вылепил хитрец,         Прямо расписной ларец!         Пётр Фомич в кулак зевнул,         Сверх очков на нас взглянул:         – Ночь, ребята, за окном,         Бабка спит уж третьим сном.         Чтоб и вам спалось получше,         Так и быть уж, удружу,         Пару слов на сон грядущий         Про Мстислава расскажу.         Пир горой, гудит усадьба!         Слышен бубен, крики «Пей!»         Будто вновь играет свадьбу         Князь Мстислав. Как соловей         Нежен он с женой своей.         От неё к столам вернётся         И с дружиной вместе пьёт.         То к певцам вдруг развернётся         Да как голосом возьмёт —         Всех певцов перепоёт!         То монеты сыплет нищим,         То в костёр швырнёт хвои,         То устроит по Мытищам         Скачки ратникам своим,         Да с оружием игрища,         Да кулачные бои…         Как-то утром спохватился:         – Как там дед – в окошке свет?         Под рукой ключарь случился:         – На усадьбе деда нет,         По весне простыл и след.         – Отрядите в Карпогоры         Посмышлёней молодца,         День даю ему на сборы,         Пусть разыщет мудреца.         Соберите с ним обоз —         Жито, сено да овёс,         Двух коров, двух лошадей         Да гостинцев две подводы —         От меня, от воеводы         И Еланьюшки моей.         – Молодца, так молодца,         Есть у нас Анфим Овца,         Он хоть норовом и вздорный,         Но смышлёный и проворный.         Вмиг доставит в Карпогоры         Деду в дар златые горы.         …Снова князь шумит-гуляет,         Рассупонь моя супонь!         Вдруг к усадьбе подлетает         Резво всадник одвуконь —         Из самой Москвы гонец,         Государев посланец.         На ходу перекрестился,         Из ковша воды напился,         Быстро в гридницу идёт:         – Князь! Прощайся с молодицей,         Государь тебя зовёт —         Поле Дикое дымится,         Туча чёрная встаёт,         Степь войной на нас идёт!         Под обрывом         В чёрной речке         Мрак кромешный даже днём.         После спячки вековечной         Вдруг очнулся         Чёрный сом.         Белопёрый         Старый беркут         Промеж облаков парит,         Острым взором видит сверху:         Степь ковыльная горит.

Часть четвёртая

Не скопец и не самец

20

         Инженера кочевого         Жизнь – сплошная чехарда:         Нынче за окном Хотьково,         Завтра, глядь, Караганда.         Нынче ты на стенде в стрессе         Ищешь сгинувший контакт,         Завтра где-нибудь в Одессе         Редактируешь контракт.         Отмахав почти полсвета         По земле и по воде,         Снова я сижу у деда         В милой старой слободе.         Слишком пусто в доме что-то         И на кухне тишина.         Миши нет. Видать, работа         В цехе держит допоздна.         – Пётр Фомич, а где жена?         Дед цигарку сочинил,         Затянулся, задымил:         – Ты пока за сине море         По делам своим летал,         Наш зятёк, ядрёна-корень,         Тут такое оторвал —         Что там бабкин сериал…         Ну да он, Вадюха Власов,         Ты, небось, слыхал каков —         Предводитель лоботрясов         Из окрестных кабаков.         Шут бы с ним, кабы не дочка,         Куролесь, пока один,         А женился, значит, точка,         Жизнь веди как семьянин —         Загружай свой дом до края         И достатком и детьми…         – Дед, ты душу не томи,         Что случилось с бабой Раей?         – Бог с тобой, да ничего.         Всё у ней обыкновенно,         То есть, не совсем отменно —         Возле Вадьки своего         С Антониною посменно         В хирургическом сидит,         Чтоб не сбёг куда глядит…         А почто в больнице зять,         И не знаю, как сказать —         И срамно-то и смешно,         Да и тешиться грешно…         В общем так: наш молодец         Откромсал себе конец.         Мой затылок взмок от пота,         Ток по жилам пробежал —         То ли я не понял что-то,         То ли дед не то сказал.         – Правду говорю как сыну,         Легче было б, коль враньё,         Отхватил как пуповину,         Он достоинство своё —         Первородную причину,         Детородное ружьё…         Ладно бы несчастный случай         При его дурных делах,         Скажем, в драке на ножах         Кто-то спьяну врезал в пах…         Нет же, сам, собственноручно         При свидетелях-дружках,         Что вокруг сидели кучно,         Раззадорился и – жах!         Видишь, как живём нескучно,         Чай, не в ваших Парижах…         У меня в паху заныло,         Заколодило в груди:         – Как же можно? Ведь не мыло…         Дед, ты сам-то рассуди.         – Рассудить, приятель, можно         За нормальных мужиков,         А за этих чудаков         Рассуждать довольно сложно,         Да и вовсе невозможно —         Рассудительный аршин         Не для этаких мужчин…         Я слыхал, один художник         Чем-то стал себе не мил,         Взял и ухо отхватил,         Будто срезал подорожник.         А обычный мужичок,         Слесарь там или сапожник,         Никогда бы так не смог,         Потому и не художник…         А ведь глянь, в придачу к уху         Тот отсёк и невезуху —         Стал художник знаменит.         А имей он оба уха,         Верно, был бы уж забыт.         – Так не пьяный для забавы,         А для этой самой славы         Зять лишил себя конца?         – Жаль, конечно, огольца,         Только всё не просто так…         К нам свалился тут земляк,         С нашей улицы сопляк.         А теперь американец —         Весь как новенький пятак,         Бриллиант на каждый палец         И машина «Кадиллак».         Зять с дружками тут как тут,         В кабаках жуют и пьют.         Хорошо, видать, пошло,         На природу понесло —         Шашлыки, костёр, рыбалка,         Шалых долларов не жалко,         Пей-гуляй, коль платит гость!         …Там всё это и стряслось.

21

         Дед уставился в окно,         За окном темным-темно…         Вот цигарку докурил         И опять заговорил:         – На рыбалке побывать         Да про рыбку не соврать —         То себя не уважать.         Вот и наш хотьковский янки         Начал хвастаться по пьянке:         В Альпах, мол, ловил форель,         На Маврикии – макрель,А рыбачил на Карибах,         Из пучин явилась рыба —         То ль муртила, то ль туртила,         Ростом чуть не с крокодила.         Он её не упустил,         В пасть ей зонтик запустил,         Там раскрыл и зацепил —         Вот каких он рыб ловил!         Машет пухлыми руками         Над дружками-рыбаками,         Над разинутыми ртами:         Вот такую вот форель!         Вот такую вот макрель!         Наши как-то растерялись,         Врать навстречу постеснялись,         Как такую карту бить,         Чем под гостя походить?         Не удили на Карибах,         Не бывали дальше Вязьмы,         И понятий нет о рыбах,         Кроме тех, что ловят в Клязьме,         Не найдутся, что сказать…         Тут за Русь вступился зять —         Хоть задаром ест и пьёт,         Не совсем же идиот         Наш хотьковский патриот.

22

         От костра по сторонам         Огляделся, будто там         Леший бродит. Лишь потом         Начал полушепотком:         – Есть недалеко отсюда         Старой мельницы запруда,         Где камней заросших груда,         Конский череп на шесте,         Да ворона на кресте.         Там под чёрным колесом         Обитает чёрный сом.         Говорят, за сотню лет         Натворил он кучу бед —         То проглотит гусака,         То утопит рыбака,         Тянет в омут всё подряд —         Уток, баб да поросят.         Среди наших мужиков         Нет толковых рыбаков,         Чтоб разбойника унять —         Всё никак не могут взять         Ни на удочку, ни сетью,         Ни острогою, ни клетью…         Если ж ты рыбак такой         И везучий и крутой,         Про форель-макрель не врёшь,         То легко его возьмёшь.         Говорю тебе как другу —         Прогремишь на всю округу,         Твоим именем, как знать,         Деток станут называть!         Новоявленный наш янки         Тоже сделан был не в склянке,         Говорит, когда был мал,         Про того сома слыхал.         Ездил как-то в Самоа,         Рассказал там про сома.         Дал совет ему шаман:         – Бедокурит там кайман.         Чтобы выманить шайтана,         Сжарьте чёрного варана         В листьях красного банана…         Гость: «Да нет там ни кайманов,         Ни варанов, ни бананов —         Только череп на шесте         Да ворона на кресте».         – Это тоже не беда,         Вот что сделайте тогда:         Отсеките у врага         Золотого червяка,         Что самцам в награду дал         Мудрый бог Йелды-Йердал.         Лишь на этого живца         С кровью тёплою самца         И позарится шайтан,         Сам залезет в ваш капкан.         Сразу съёжились ребята,         Стало как-то жутковато.         – Да зачем же отрезать,         Можно просто показать…         – Эх, телята, мне вас жалко,         Что он баба иль русалка?         Тем разбойник и хорош,         Что не купится на грош.

23

         Помолчав, сказал им гость:         – Раз приехать довелось,         Значит, так тому и быть,         Буду я сома ловить.         Приготовьте-ка пока         Для наживки червяка.         Есть здесь ухарь-удалец,         Кто пожертвует конец?         Всем бы тут развеселиться,         Острой шутке подивиться,         Небылицы позабыть         Да продолжить водку пить.         Только нет, не тут-то было,         Гостя будто зацепило         И под горку понесло         Вдруг проснувшееся Зло.         – Что все разом приумолкли,         Иль подштанники промокли?         Я сома добыть хочу,         Сотню баксов заплачу!         Мужики переглянулись,         Почесались, улыбнулись:         – За такого «червяка»         Сотня баксов разве ж деньги         Даже в нашей деревеньке!         – Среди нас ещё пока         Нет такого чудака,         Ты хоть встань на четвереньки,         Не упросишь!         Ха-ха-ха…         Побелел у гостя нос:         – Сотни мало? – не вопрос!         Я не лавочник, а босс —         Торговаться не хочу,         Сверху тысячу плачу!         А зятёк и говорит:         – Зря в твоём заду свербит,         Нет такого здесь сома,         Так что не сходи с ума.         И дружки загоготали,         Зашумели, загалдели,         Быстро кружки похватали,         По огурчику поддели…         Только гость, что вурдалак,         Прохрипел:         – Я не простак,         Я и сам соврать мастак!         Не бывал я в Самоа,         И плевать мне на сома!         Я охоч до приключений,         Самых диких ощущений,         Смельчака озолочу —         Десять тысяч заплачу!         Все ухмылки сразу скисли,         Шутки на губах повисли,         Оборвался пьяный смех…         – Кто из вас умнее всех?         Десять мало для утех?         Тридцать тысяч! Ну, так как?!         И в придачу «Кадиллак»!

24

         Мужики вдруг онемели,         Как-то сразу протрезвели,         Про себя соображают,         Ноль на ноль перемножают.         Кто-то буркнул: «Вроде он         На кон ставит миллион»…         Для хотьковских лоботрясов         Шесть нолей да чтобы разом —         Значит сдвинуть ум за разум…         Как представят миллион —         Видят выпивки вагон,         А на сдачу с миллиона         И закуски три вагона!         От субботы до субботы         Ни работы, ни заботы —         Карты, песни, бабы, шубы,         Бриллиантовые зубы…         В общем, наши пацаны         Стали стаскивать штаны!         Гаркнул вдруг зятёк:         – Не сметь!!!         Всем сидеть и замереть!         Шевельнулся – сразу смерть!         Распустил свой ремешок,         На костре топор обжёг,         Приспособил на пенёк,         Дико крикнул и… отсёк!         Вот и всё. Прощай, дружок.         Пацаны, все, как сидели,         Вдруг от страха онемели,         Замерли, разинув рот -         На глазах у дурачья         Кровь хлестнула в три ручья.         Видят дурни: отворот         Происходит от ворот,         Да от сказочной черты,         От несбывшейся мечты.         Тут к костру из темноты         Да из бликов от костра         На деревьях и кустах         Вдруг шагнул хромой монах.         Он над раной наклонился,         Крест трёхперстный сотворил,         Да рукою поводил,         Будто тесто замесил,         Коротенько помолился         И исчез. И растворился,         Будто вовсе не был он.         – Да неужто сам Гевонд?         – Тише, ты…         – В сам деле, он.

25

         Ох, и выдалась же ночка…         Прибежала в полночь дочка:         – Помирает муж Вадим!         Я спросонья:         – Хрен-то с ним!         (Мы немного поясним         Парадоксы языка:         Дед-то ведь не знал пока,         Что предмет от мужика         Отделён, уже не с ним…         Так что, фразу повторим,         Не сбивая старика).         – Я спросонья:         – Хрен-то с ним!         А как сон утёр с лица         Да дослушал до конца,         Стало жалко огольца —         Хоть не стоит и гроша,         Но живая же душа…         Он, пока к врачам попал,         В ящик мало не сыграл,         Рана хоть не велика —         Не нога ведь, не рука,         С виду дело-то пустое,         Оказалось, не совсем —         Место очень не простое,         Узел всяческих проблем.         Весь больничный персонал         До утра его спасал.         Вот такой вот сериал,         Век его бы не видал…         С дедом выпили мы чаю,         Сели в шахматы играть.         Хоть неважно я играю,         Надо ж деда поддержать         Да и вечер скоротать.         Дед в игре хитёр и прыток —         Быстро пешки разменял,         Левый фланг мой с двух попыток         Раздраконил, растерзал,         И, шутя, катушкой ниток,         Заменяющей коня,         Сдаться вынудил меня.         Был бы здесь наш умный Миша,         С ним бы этот трюк не вышел.         Дальше – больше, нету спаса,         Мерно ходики стучат,         Не отмерили и часа,         Дед мне ставит третий мат!         Пётр Фомич стал оживать,         Что-то тихо напевать.         Чтобы дальше не срамиться,         Я решил остановиться.         – Что-то Миши долго нет…         – Миша твой лежит в больнице,         – Огорошил меня дед. —         По его-то доброте         Нынче времена не те,         Вот и влип как кур в ощип —         Лоб ему зятёк расшиб.

26

         Дело было день на третий         Как случились страсти эти,         Вновь под утро дочь стучится:         – Кровь закончилась в больнице!         Зять – лентяй и парень грубый,         Но имеет от рожденья         Кровь особо редкой группы,         Что некстати для леченья.         Из столицы обещали         Подсобить в такой печали,         Но не вдруг, а через день —         Вот такая дребедень.         Дочь слезами донимает,         Бабка капли принимает,         Поднялась у Миши бровь:         – У меня такая кровь!         Вот скажи мне, если сможешь,         Как подстроила природа,         Что у двух людей несхожих —         У трудяги и урода —         Кровь одна бежит под кожей,         Да притом особой марки?         Видно, спутала в запарке…         Впрочем, сходство всё же есть,         Рассуждаю я как тесть —         Ведь недаром потихоньку         Оба-два влюбились в Тоньку.

27

         Рядышком лежат в больнице         Два товарища по крови,         Только с разных грядок лица:         Щёки Миши – в цвет моркови,         У зятька же – в цвет капусты,         Потому как в жилах пусто.         И по трубкам до зятька         Кровь сочится нужной группы,         Вот порозовели губы,         Веки дёрнулись слегка…         Так от умного к дебилу         Перекачивают силу,         Тёплый жизненный кумач.         Заглянул к ним главный врач.         Видит, что зятёк очнулся,         Стул придвинул, улыбнулся:         – Ну ты, Власов, и пострел,         Я с тобою постарел…         Штопал я ребят из боя,         Да ведь то была война.         А какого же рожна         Ты-то сотворил такое?         И в итоге – не родитель,         Не любовник, не боец —         Инвалид-членовредитель,         Не скопец и не самец…         Правда, можешь стать мужчиной,         Коль добудешь миллион —         Современной медициной         Сей вопрос давно решён.         Можешь стать за деньги бабой         С тонким голосом и слабой,         Можешь даже поп-звездой —         Голосистой и пустой.         Прохрипел зятёк с трудом:         – Нынче нет проблемы в том,         Стать мне снова мужиком —         Я за этакий урон         Банк сорвал на миллион…         Врач в ответ на эту фразу         Проворчал, хотя не сразу:         – Ты на этот каравай         Рот-то свой не разевай —         Утром милиционер         К нам по делу приходил,         Говорит, миллионер         Той же ночью укатил…         Так что поскорей вставай,         Дом свой, что ли, продавай,         Да обшарь весь белый свет         На предмет житейских бед —         Где погубит случай глупый         Мужика с твоею группой.         Мишка в разговор вмешался,         Пошутил, не удержался:         – Да зачем же брать у трупа,         У меня такая группа!         Мне мой вроде как не нужен —         Ни подружек нет, ни жён,         Пусть тебе ещё послужит,         Коль заплатишь миллион.         А чтоб у твоей жены         Плакать не было причины,         Уступлю за полцены         Для прекрасной Антонины!         Зять скосил налево глаз:         – Кто там вякает у нас?         Уж не ты ли музыкант,         Что у тестя квартирант,         День-деньской         Бренчишь-играешь,         Моей Тоньке мозги паришь?         Хочешь, чтоб я согрешил,         Орган твой себе пришил…         Вижу, ты большой наглец,         Ишь придумал что хитрец —         Своим органом дурацким         До моей жены добраться,         Да использовать меня         Как рабочего коня!         Улыбнулся Михаил:         – Ну ты, парень, накрутил!         Я же просто пошутил.         – Да зато я не шучу,         И за шутки проучу —         Чтобы не было повадно         Впредь свой орган предлагать,         Оторву его бесплатно,         Нечем будет торговать,         Миллионы загребать!         Тут такое началось!         Да откуда что взялось —         Вроде только помирал,         Синих век не поднимал,         Вдруг, схватив с сосуда крышку,         По лицу ударил Мишку,         Трубки тонкие срывает,         Стены кровью поливает!         Разлетаются тампоны,         Инструменты и флаконы,         Крики, звяки, тарарам —         Всё в осколки, в клочья, в хлам!         Вот такие вот напасти —         В дураке взыграли страсти.         Только-только в квёлом теле         Булькнула живая кровь,         Тотчас в жилах закипели         Ревность, злоба и любовь.         Тут, милок, как говорится,         Не попишешь ничего —         Кровь, и вправду, не водица!         Так что, Мишка твой в больнице,         Завтра выпишут его.

Часть пятая

Не то уже Хотьково

28

         Мы продолжим нашу повесть,         Опустив почти семь лет.         В петербургский новый офис,         В свой просторный кабинет,         Я созвал большой совет:         Наш хотьковский филиал,         Что и так едва дышал,         Влез в финансовый скандал.         Долго думали, рядили,         Так и этак покрутили,         Наконец совет решил,         Что спасать там производство         От развала и банкротства         Будет Благов Михаил.         Да, конечно же, друг Миша —         Бывший лучший программист,         А теперь, бери повыше,         Главный наш экономист,         Из моих надёжных замов         Самый умный и упрямый,         Но по-прежнему тот самый         Холостяк и гитарист.

29

         Там средь стареньких избушек         Встал помпезный магазин,         Будто в стае кур-несушек         Распустил свой хвост павлин.         Здесь меж серых легковушек         Припаркован лимузин —         Как меж сгорбленных старушек         Встрял во фраке господин.         Тихий вечер. С Мишей снова         Мы идём по слободе.         Да, не то уже Хотьково,         Да и мы уже не те.         Как там дед и баба Рая,         Антонина и Вадим?         На крыльце, невозмутим,         Рыжий кот лежит, зевая.         Дверь открылась. Вылетает         Нам под ноги, звонко лает         Замечательная псина —         Золотистый колобок         Чуть крупнее апельсина.         И выходит на порог…         Неужели Антонина?         Та же яркая краса,         Те же ясные глаза,         Только стало всё контрастней         И острее во сто крат —         И лицо ещё прекрасней,         Выразительнее взгляд!         Главный наш экономист         Как-то вдруг отпрянул вниз.         Нет, так дело не пойдёт!         Мне пришлось шагнуть вперёд,         Улыбнувшись для почина:         – Здравствуй, Тоня–Антонина!         Убери свою собаку —         Миша еле жив со страху.         – Что же он такой пугливый? —         Говорит она игриво, —         С виду же ка-а-кой мужчина —         Представительный, красивый…         Да не Тоня я, Полина.         А сестра четвёртый год         За границею живёт.         Из сеней за дочкой вслед         На широкое крыльцо         Выползает Петя-дед —         Как осунулось лицо…         Взгляд же прежний, петушиный,         Да и голос – ровный, чинный:         – Вы откуда, молодёжь,         От какого кандидата?         – Пётр Фомич, не узнаёшь?         Жили мы у вас когда-то.         Глаз сощурил добрый дед:         – Ну-ка, выйди-ка на свет…         Братцы! Мишка! Вот так гости!         Жаль, Раиса на погосте,         Вот бы рада-то была.         Да уж нету… Померла.

30

         Тот же дом добротный, старый,         Тот же, вроде, да не тот —         Нет родного самовара,         Из угла исчез комод.         Где буфет и табуретки,         Домотканый половик?         В доме вазы, статуэтки,         Мебель новая, салфетки,         Пианино, стопки книг…         Лишь Николы тёмный лик         Сохранил в углу старик.         Стол Полина накрывает,         Миша свёртки достаёт.         Вот ведь как оно бывает,         Тот же дом, да и не тот —         Бабы Раи не хватает,         Антонина не зайдёт…         Да не будем мы о грустном.         Тут таким запахло вкусным         Настоящим пирогом,         Будто нынче баба Рая,         На часок сойдя из рая,         Свой пирог нам испекла —         Как внесла его Полина,         Тёплых запахов лавина         Всё вокруг заволокла.         Дед расплылся до ушей:         – В пирогах, ребята, сила!         Да уж, Поля, угодила —         Как прознала про гостей,         Из каких таких «Вестей»?         С ночи тесто замесила,         Напекла, глядите сами,         И с капустой, и с грибами…         – Всё должно быть как при маме.         – Так какими же судьбами         Вас на старые круги         Занесло на пироги?         – Пётр Фомич, небось слыхал,         Тут наш местный филиал         Пузыри пускать вдруг стал.         – Да уже который год         Загибается завод…         Ходят слухи по Хотьково,         Едет, мол, директор новый.         Вы-то что слыхали сами?         – Вот директор, перед вами —         Боевой мой первый зам,         А теперь назначен к вам,         Чтобы вытащить завод         Из финансовых болот.         – Это новость – так уж новость!         Неужели в нашу волость,         До кривых хотьковских грядок         Вдруг дотянется порядок?         Я же рад удаче редкой:         Миша, ты – и вдруг директор!         Значит, снова заживём,         Снова песни запоём!

31

         Рыжий кот свился клубком         С апельсиновым щенком,         В тёплой рыжей тесноте         Дремлют оба на тахте.         Славно так сидеть у деда,         Льётся чай, течёт беседа,         Дед в уютной полутьме         Вспоминает годы те:         – Зять тогда нам удружил,         Будто ос разворошил,         Ведь у нас народ – беда,         На язык остёр всегда.         Пусть зятёк меня простит,         Стал он «Вадик – Кран свистит».         Улыбнулась нам Полина:         – Мне писала Антонина,         Тут народ её «достал»,         Мол, Вадим – транссексуал.         Всяк приклеить норовит —         Кто «кастрат»,         Кто «трансвестит»,         Потихоньку «трансвестит»         Перешили в «кран свистит».         Дед вздохнул:         – Мы все тогда         Натерпелись с остряками,         Кабы не мои года,         Лез бы в драку с кулаками.         Что теперь таить греха,         С дочкой я тогда повздорил,         Мол, уйди от дурака,         Не живи в таком позоре.         Грешным делом думал я         Мишу получить в зятья,         Видел же, что много дней         Ты, бедняга, сох по ней.         О! Полина встрепенулась,         К Михаилу повернулась:         – Михаил Петрович, вы         Были в Тоню влюблены?         Друг мой Миша-Михаил         Очи долу опустил.         Понял дед, не то сказал         И руками замахал:         – Дело прошлое теперь,         Слава богу, без потерь         Обошлось. Спасибо Мише,         Помнишь, из больницы вышел,         В свой любезный интернет         С головой ушёл чуть свет.         И ушёл, да не пропал,         То, что надо, откопал —         То ли в Йене, то ли в Вене,         Уж в какой, не помню, хрени,         Обнаружился приют,         Вроде частный институт,         Где желающим за деньги         Хоть лицо, хоть пол заменят,         Там отрежут, тут пришьют,         Хочешь – сердце, хочешь – почку,         Только деньги ставь на бочку.         Как узнали, в ту же ночь,         Чтоб сородичу помочь,         Полетели телеграммы,         По межгороду звонки —         Ой вы, доченьки–сынки,         Вам поклон от папы–мамы,         Повод грустный и смешной         Всей родне тряхнуть мошной.         Трудно Рая их растила,         Кое в чём помог и я.         Но зато какая сила,         Коли дружная семья         Да великая родня!         И к концу второй недели         Переводы подоспели         Да из клиники ответ —         Пригласительный пакет.         В этих хлопотах–заботах         Мы вас, братцы, проглядели,         Как вы сделали работу,         Как в свой Питер улетели.         – Не до нас тогда вам было…         – Да что было, то уж сплыло…         Вскоре Вадику пришили         Орган, присланный из Конго         От какого-то Мумбонга,         Что расшибся там на гонках.         Мы уж с бабкою решили,         Будут внуки–негритятки —         Гладки, кругленьки да сладки,         Как конфетки–шоколадки.         Только чуда не случилось,         Ведь на то и божья власть,         Вскоре двойня народилась,         Оба-двое в нашу масть.         Девочку назвали Рая,         Это бабке честь такая,         А мальчонку – Михаил.         Так Вадим постановил —         Мол, когда б не Благов Миша,         Я бы, может, и не выжил,         Да и не было б ребят,         Словом, он мне кровный брат.         Так что, Миша, в твою честь         У меня внучонок есть —         Это веская причина         Мне считать тебя за сына.         Улыбнулась вновь Полина:         – Вам отец как сыну рад,         Значит, вы теперь мой брат,         Самый младший брат, шестой,         И пока что холостой.         А сестра, что та же мать,         Не позволю вам скучать,         Буду вам жену искать.         Друга Мишу не узнать —         Не нашёлся, что сказать.

32

         Старых ходиков не видно,         Стук их заменил собой         Бой часов больших, солидных,         Из каких-то снов старинных         Полнозвучный, ровный бой.         Дед вздохнул:         – Я б затянулся,         Да Полина не даёт,         Всё следит, чтоб не загнулся…         Да, представьте, в тот же год         Прикатил тот самый янки,         Что сбежал с дурацкой пьянки.         Повинился чин по чину,         Перевёл на зятя счёт,         Отписал ему машину         И в Америку зовёт —         В свою фирму на работу.         Мол, имеет он заботу         Подобрать себе людей         Для рождения идей.         И уже нашёл двух умных,         Рассудительных, не шумных.         Тем двоим в противовес         Нужен третий, сущий бес —         И бедовый, и азартный,         С головою нестандартной.         А таких как Вадик-зять         Во всём свете не сыскать.         Вот ведь как всё повернулось —         Заглянуло горе в дом,         Всё поставило вверх дном,         Крутанулось, кувыркнулось         Да удачей обернулось.         Долги были разговоры         Но не долги были сборы,         Ребятишек похватали         Да и поминай как звали.         Вновь остались мы одни,         Как на месте леса пни.         Сели с Раей на крылечке,         Две бесхозные овечки.         Ан на этот случай бог         Нам Полину приберёг.         К тому времени она,         Мать и верная жена,         Нажилась да натерпелась         С мужем, горе-скрипачом,         Алкашом да трепачом.         Поля вспыхнула, зарделась:         – Папа, это тут причём?         – Да уж, Полюшка, притом,         Так судьба распорядилась,         Чтоб ты с сыном в отчий дом         Очень кстати возвратилась.         Тут уж я не удержался         И поинтересовался:         – Где же, милая Полина,         Вы от нас укрыли сына?         – Мой Петруша-Петушок,         Дедов тёзка и дружок,         Улетел в Иокогаму.         Их компьютерный кружок         Сделал лучшую программу.         Днём учитель нам звонил,         Очень Петушка хвалил.         Миша ожил:         – Я читал,         Там у них сейчас финал!         Наша детская команда…         Значит, сын ваш… Это ж надо!         Программист… Не ожидал…         Вижу, друг совсем пропал.

* * *

         Дремлет в кресле Петя-дед,         Ласково укутан в плед.         За раскрытым пианино         В платье шелковом Полина         Звуки чудные творит.         Миша рядом с ней стоит,         Опершись на инструмент,         Слушает дивертисмент.         Где душа его парит?

Часть шестая

С поля брани возвратясь

33

         Горы, как рука в перчатку,         Входят в воды океана,         На песке Копакабана         Развлекает негр мулатку,         А вокруг танцует Рио         Беззаботно и игриво!         Где-то сбоку тут и мы —         Первый день как из зимы.         …Ночь в Бразилии. В отеле         Я ворочаюсь в постели:         День по Питеру шагает,         Там – одиннадцать часов.         Организм не поспевает         Вслед за сменой поясов —         Здесь у нас лишь третий час,         Вот такой вот перепляс.         На балконе в кресло сяду.         Рио спит. Лишь иногда         Прошуршит машина рядом         Ниоткуда никуда.         Улочка Отавиано         Подо мною, а за ней         Старый форт Копакабана.         Лижут волны океана         Соль его крутых камней.         Зыбкой ниточкой огней         Светит город Нитерой.         Где-то слева за горой         Как за пазухой у бога         Приютился Ботафого,         Фешенебельный район,         Где Спаситель вознесён         Над утёсом Корковадо.         Смотрит он отцовским взглядом         На коттеджи и бульвары,         На простор Гуанабары,         В мир ребячливый и старый,         Смотрит пристально и строго.         В этом самом Ботафого         И назначен тот конгресс,         Что имеет интерес         К нашим праведным трудам.         Ждут нас с Мишей завтра там.         Спят безлюдные балконы,         Ни огня до самых крыш.         За спиною вдруг знакомый         Слышу голос: «Что не спишь?»         Миша на своём балконе         В белоснежном балахоне         Улыбнулся: «Раз не спим,         Заходи, поговорим».         Тёмной ночи посредине         Как в подвешенной корзине         Над Бразилией парим,         Пиво тянем, говорим.         Вспоминаем, как когда-то         Попросились к деду в хату.         Пётр Фомич… Уже пять лет,         Как оставил белый свет         Этот добрый, мудрый дед.         – Миша, помнишь то преданье         Про Мстислава и Еланью?         Между делом я, нет-нет,         Вспоминаю тот сюжет…         Что там дальше? Воевода,         Он вернулся из похода         Или без вести пропал?         Дед ведь так и не сказал…         – Ты, наверное, забыл,         С тестем я два года жил         И, конечно же, финал         Той истории узнал.         До сих пор тревожит душу         Эта сказка…         В общем, слушай.

34

         Я уселся поудобней,         Веки чуточку прикрыл,         И уж будто на балконе         Нет ни кресел, ни перил —         Под седлом и при попоне         Полукругом встали кони,         Полк колени преклонил,         Всех владыка окропил.         Колокольный звон и пенье,         Вдоль по улице народ,         Ногу князь вдевает в стремя,         Выезжает из ворот.         На крыльце стоит Еланья,         Молчалива и бледна,         Ни рыданья, ни стенанья —         Чуть шевелит белой дланью         Воеводова жена.         Кобылица в поле бродит         В поредевшем табуне,         Видит: конница выходит         Под хоругвью и в броне,         Витязь войском верховодит         На буланом скакуне.         Задрожала вороная         Да заржала, заклиная:         «Конь буланый, погоди,         Воротись, не уходи!»         И ответил издалеча         Громким ржаньем         Друг сердечный:         «Наше дело – дальний путь         Да в степи далёкой сеча,         Ворочусь когда-нибудь,         Вспоминай, коль делать неча»…         Пыль осела за заставой,         Кто и как придёт назад?         Слишком долгий и кровавый         В этот вечер был закат.

* * *

         Дни прошли, а то и годы,         Не узнаем до конца,         Нет вестей от воеводы,         Нет ни слухов, ни гонца.         Стонет по ночам Еланья,         Сбросив тонкое бельё,         Точат плотские желанья         Тело белое её.         То ли дед перестарался,         Круто травы заварив,         То ль нечистый надсмеялся,         Знак над зельем сотворив,         Жар в нём адский растворив.         И припомнилось невольно,         Как вещал ей Белый дед,         Будто небом установлен         Был ей чувственный запрет.         Вот и лезут в ночь напасти         Ей на горе и на страх,         Разрывают плоть на части         В простынях-пуховиках         Необузданные страсти,         Испечённые в грехах.

35

         За горами, за долами,         Где-то за Почай-рекой         Впору петь за упокой —         Поле устлано телами         Будто скошенной травой.         Трое русичей, калеки,         Днём по балкам хоронясь,         Куль везут домой в телеге,         А в куле том мёртвый князь.         И настала ночь слепая         Да напала буря злая —         Вихри, вспышки, грохот, ужас,         Бесы в дикой пляске кружат,         Душу метят взять в полон,         Вышибить из тела вон!         Ливень движется стеной…         Чу! Она уж за спиной,         Толстоструйная стена —         Наигрался сатана         Да погнал чертей за Дон,         Снова ночь да тишина.         В голове как будто звон…         Или это чей-то стон?         Вылезли из-под телеги         Ошалевшие калеки,         Навострили слух, крестясь…         Ба! Да это стонет князь!         Хорошо, когда со славой,         На коне и со щитом         Развесёлый, разудалый         Богатырь вернётся в дом.         Слава всем, кто лёг в курганы         На далёком берегу,         Нанеся урон и раны         В свой последний час врагу.         Мир тем воинам-калекам,         Что по всей Руси от века,         Отстоявши свой редут,         По обочинам бредут.         Им, увечным и убогим,         И безруким, и безногим,         Сердобольный наш народ         Где подаст, а где нальёт.         Только вот какая штука —         Скажем, ты пришёл назад         Раненный не в грудь, не в руку,         А пронзён, простите, в зад.         Вот уж повод всей округе,         Языкастым шутникам,         Не бывавшим сроду там,         Позабавиться от скуки —         Мол, не рана то, а срам!         Мол, ты, Ваня, расскажи-ка,         Чем Россию прикрывал,         Ну-ка, Ваня, покажи-ка,         Не торчит ли там кинжал,         Али резво ты бежал?         И совсем нелепый случай,         Пусть один на миллион         Но сбывается и он,         Коли богатырь могучий         Промеж чресел поражён.         Руки, ноги – всё на месте         И курчава борода,         Только он к своей невесте         Не вернётся никогда,         Потому как наш боец         Не самец и не отец.         – Что ж ты, Ваня, в том бою         Прятал голову свою?         Да и прятал так неловко,         Что сложил свою головку         Храбрый маленький Иван,         То-то посмеялся хан!         И не раз в угаре пьяном         Бывший храбрый мужичок,         Меченосец и стрелок,         Пожалеет, что в курганы         Сотоварищи не лёг.         Это самое увечье         Получил наш человече,         Воевода князь Мстислав.         Он лежал на поле бранном,         В небо бороду задрав,         С виду вовсе бездыханный.

36

         Торжествующий степняк         Слез с коня и кое-как,         От усталости шатаясь,         Счастьем бранным наслаждаясь,         С мёртвых собирал ясак —         Тут отрежет с перстнем перст,         Там сорвёт нательный крест,         Деревянную иконку         Да серьгу работы тонкой,         Да кису с монеткой звонкой —         Всё во вьючную суму,         Всё сгодится самому.         Вдруг – глаза свои таращь —         Среди тел пурпурный плащ,         Серебром горят поножи,         На ремне узорной кожи         Бляха с золотым орлом,         Рядом княжеский шелом —         Вот уж будет дар для хана,         Позавидует охрана!         Тать нахрапистый и прыткий         Снял с бедняги всё до нитки,         Напоследок, взяв кинжал,         Глянул коршуном окрест         И от тела откромсал         Естества мужского пест —         То ли так, из озорства,         То ли впрок, для хвастовства,         Право, этакий трофей         Будет в зависть для друзей!         Сгинул маленький Мстислав,         Под кинжал кривой попав,         Не вернётся из похода         Гордый кроха-воевода…         Ну а сам Мстислав, он что же?         В окровавленной рогоже         Еле тащится домой.         Без коня. Зато живой.

37

         Жизнь притихла в княжьем доме,         Полушёпот, полузвяк,         Князь-Мстиславово здоровье         Брезжит в теле кое-как.         Семь лампад у изголовья         Полуночный лижут мрак.         Тень загробная, Еланья         Рядом бдит, не ест, не пьёт,         То бормочет заклинанья,         То в углу поклоны бьёт.         То с чернавкой затевает         Тела квёлого мытьё,         Как ребёнка пеленает,         В чёрные уста вливает         Заварное питиё,         Чтоб воспряло житиё.         Челядь выстлала прилежно         Вдоль по улице снопы,         Дабы от колёс тележных,         От подкованых копыт         Неполезный стук железный         Не тревожил слух болезный,         Не мешал суду судьбы.         Потому и не слыхали,         Потому и прозевали         Деда белого приезд         Из полночных дальних мест.         Ванька, рыжий чёрт, ключарь,         Борода что киноварь,         Гнал кобылу, что есть мочи:         – Ну-тка, вороная тварь! —         И, приехав среди ночи,         Старца потащил скорей         До узорчатых дверей         Да втолкнул его взашей         Пред хозяюшкины очи:         – В ноги кланяйся, кощей,         Да гляди, не околей!         То Еланья увидала,         Зыркнула на ключаря,         Сдвинув брови, прошептала:         – Знать, учила тебя зря,         Дедушку как глаз беречь         Да сдувать пылинки с плеч!         Старец спину разогнул,         Пригляделся и вздохнул:         – Исхудала-то с лица,         Знать, горюешь без конца…         – Ох, живу как в тяжком сне,         Да ведь речь не обо мне, —         Старца мягко обняла         И к Мстиславу подвела.         – Видишь, экая беда,         Без тебя нам никуда…         Пособи свершиться чуду,         Век, родимый, не забуду.         Дед перины распахнул,         На увечного взглянул         Да ладошкой вдоль лица,         Как над латкой холодца,         Плавно эдак поводил,         Про себя проговорил:         «На беду ты, воевода,         Возвратился из похода…         Дабы Лихо не будить,         Взять тебя да усыпить…         Ан на то не наша власть.         Да и птаха извелась…»         Покряхтел да помолчал,         А Еланье так сказал:         – Не печалься, не журись,         Всем угодникам молись,         Может, дело поправимо…         Покумекаем, вестимо,         Выгоним дурную слизь         Развернём супруга в жизнь.

* * *

         Ванька бражку пьёт в людской,         Голову подпёр рукой:         – Пять ночей, считай, не спал,         Двух коней лихих загнал,         А спасибо – ждёшь-пождёшь —         Не отвесят ни на грош!         Снова Ванька не хорош…

Часть седьмая

Хромоногий воевода

38

         Минуло ещё полгода.         Хромоногий воевода         С можжевеловой клюкой         Колобродит день-деньской,         Ликом тёмен что колода,         И сердитый, и смурной.         То досмотрит кладовые,         То заставит бельевые         Передвинуть сундуки,         То трясти половики         Выгонит старух на снег,         Будто не трясли их век,         А не дале как вчера         Притащили со двора.         – Ванька, где ты, асмодей,         Распустил, гляжу, людей —         Что ленивые коты         Пялят рты от зевоты.         В сумерках январских ранних         Подвалили к дому сани —         Из поездки богомольной         По церквам Первопрестольной         Возвратилась в дом Еланья.         В шубу кутаясь, крестясь,         По ступенькам поднялась,         Там её и встретил князь.         Молча в трапезной поели,         Возле печки посидели,         Встали, молча обнялись,         По покоям разошлись.         И опять ночные страсти         Рвут боярыню на части -         В ложе тёплом и большом         Извивается ужом.         Шепчет бедная молитвы,         Ан в ночи не то что днём —         До утра бушуют битвы         Между телом и умом,         Между светом и грехом.         Спит, не ведая о том,         Воевода тяжким сном.         Глаз прикроет, сразу снится:         Лебедь, царственная птица,         Одинокая парит,         Белый беркут налетит         Да ударит её в лёт!         И как будто снег пойдёт —         Перья падают, кружась,         А внизу их ловит князь,         Шепчет сам себе: «лови»,         Глядь, а руки-то в крови!         Весь в поту проснётся он         И поймёт, что это сон,         Да провалится опять         Беспокойным снам внимать.         Вновь лебёдушка приснится,         Будто на воду садится         Да по той воде плывёт,         Князя жалобно зовёт.         Он к ней кинется бегом,         А навстречу чёрный сом,         Хляби мерзкой господин,         Выбросится из глубин,         Глазом чёрным косо глянет         Да лебёдушку утянет         В глубь коряжистой норы,         В чёрные тартарары!         Князь за ней нырнёт, стеная,         А вода-то – кровь сплошная!         Третий сон зато был славный —         Будто конь его буланый         Жив остался в том бою         Дикой степи на краю         И несёт его на волю         По ромашковому полю!         Князь и сам здоров и молод,         Не порубан, не проколот,         Ловок, весел и кипуч,         И во всех делах могуч.         В поле милое созданье         И красива, и стройна         Ждёт-пождёт его Еланья,         Разлюбезная жена.         Он к ней лихо подлетает,         Наземь сходит, обнимает,         И в ответ ему Еланья         Дарит жаркие лобзанья!         В жилах мужа в одночасье         Закипает кровь от счастья,         Разгораются желанья!

39

         Князь встаёт, не просыпаясь,         Половиц едва касаясь,         В темноте сплошной идёт,         Как по облаку плывёт.         Не задевши рундуков,         Ларей, лавок, сундуков,         Входит в милые покои,         И… на ложе снова двое,         Как в былые времена —         Муж и верная жена.         Вежд своих не разнимая,         Он супругу обнимает,         И голубит, и ласкает,         Бородой щеку щекочет,         Нежно на ухо бормочет:         – Ладушка моя, голуба…         Что ж Еланья? Стиснув зубы,         Слёзы горькие глотает,         На любовь не отвечает.         Страсть же волком тело гложет,         Уж сдержать себя не может         Молодица… С дикой силой         Шею мужа обхватила,         Льнёт к желанному Мстиславу,         Грудь целует кучеряву,         Повторяя: «Княже милый»…         И слились в одно горенье         Два огня, два исступленья,         В самый раз уже извлечь         Битв любовных жаркий меч…         Только где он?!         Князь проснулся,         Вспомнил всё и ужаснулся!         Молния в кручёных жилах,         Всё сжигая, пронеслась,         Оторвать жену не в силах,         Заревел медведем князь.         Отшвырнул таки Еланью         Головою к изразцам,         И того не ведал сам,         Что затихла без сознанья         Та, белее чем крахмал…         Князь к себе в пустую спальню,         Завывая, похромал.         Не видать во тьме ни зги —         Обивая косяки,         Тычась в стенки, закутки,         Закипает князь от злости         Да несказанной тоски…         А когда больною костью         Сильно стукнулся об лавку,         Он её ногой шарахнул!

40

         Этот треск да этот стук         Всполошил по дому слуг.         Скрип дверей пошёл да шорох —         Вылезают из каморок,         Выползают из людской         Кто с лучиной, кто с клюкой.         Тут раздался новый грохот,         Несусветный чей-то хохот,         Чу! Неужто от Еланьи,         Из боярыниной спальни?         По оказии такой         Люди кинулись в покой         Да отпрянули назад —         От разбросанных лампад         На коврах круги горят,         И боярыня… о, боже,         Без платка и без одёжи         По-над тем огнём резвится,         И хохочет, и кружится!         Ниточкой по белой коже         Кровь с чела её сочится,         Очи злым огнём горят,         Не мигаючи глядят…         А и вправду дьяволица,         А и вправду сущий ад!         Уж постель заполыхала.         Между Глашек и Афонь         Рыжий Ванька, ровно конь,         Проскочил да сбил огонь         Византийским покрывалом.         Кто-то притащил ушат,         Да водою из ковша         На ковры пошёл плескать,         Тряпки дымные топтать.         А Еланья голымя         Среди чада-полымя         Пляшет, голову сломя,         В руки слугам не даётся,         Диким хохотом смеётся.         Вдруг на рыжего наткнулась         И, незнамо что творя,         Рысью дикою метнулась         На Ивана-ключаря!         Обвила его руками         И бесстыжими ногами         Да целует его всласть:         – Обойми скорее, князь!         Челюсть Ванькина отвисла,         Будто сгрёб его нечистый         Так, что рук нельзя поднять,         Ни вздохнуть, ни слов сказать.         Ан людишки подсобили —         Навалились, отцепили         Ту безумную любовь,         Полотенцами связали,         Будто куклу спеленали         Да с лица утёрли кровь.         Плачет барыня, трясётся,         Челядь же по стенкам жмётся,         Горю горькому дивясь,         За хозяюшку молясь,         Просит милости у бога.         Постепенно суматоха         Поутихла, улеглась…         Тут вошёл хозяин, князь,         На сундук большой присел,         Старца привести велел.

41

         Мудрый старец, Белый дед,         Сердце – маленькая печка,         Сколько зим да сколько лет         Люд её теплом согрет…         Ан мелеет жизни речка,         Белый дед – в окошке свет         Нынче кожа да скелет…         Привели. Перекрестился.         В свете жиденьком лампад         На колени опустился         И, уставив тусклый взгляд         В этот умственный разлад,         Долго слушал бормотанье,         Вздохи, всхлипы да стенанья.         Уж в окошке рассвело,         Дед, сложив ей на чело         Свои высохшие длани,         Тихо молвил: «Спи, Еланья».         Кукла пару раз моргнула,         Веки синие сомкнула         И притихла. И уснула.         Кончилась дурная ночь,         Потянулась челядь прочь.         Слуги, что у стен стояли         Да топтались на пороге,         Старца подняли на ноги,         Кукле руки развязали         С сундука, кряхтя, крестясь,         Кое-как поднялся князь:         – Не прожить, видать, без бед…         Вызволяй Еланью, дед.         Смотрит тот слезливым оком,         Смотрит далеко-далёко…         – В том уже не наша власть,         Нет назад дороги, князь.         Был ведь чувственный запрет         На Еланье али нет?         Кабы не снимать его,         Не стряслось бы ничего,         И с боярыней без бед         При увечиях твоих         Прожили б вы много лет         В уваженьи да любви.         Только нам всегда неймётся,         По заветам не живётся.         Закусили удила —         Лишь копыта засверкали!         Всё, боярин, прискакали —         Это божии дела.

* * *

         День прошёл, другой… И вскоре         Снова слёзы в княжьем доме.         Князь в окно глядит, молчит,         Ванька на людей кричит,         Те лошадок запрягают,         В путь Еланью собирают —         Как велел хозяин, в скит.

42