Женщина с Марса. Искусство жить собой

На глазах своих детей мы прожили любовь, отношения и их завершение. Мы прошли через разделение и отпускание чувств, держась за руки. Потому что 15 лет отношений, два брака и двое любимых детей – прекрасная основа для дружбы на всю жизнь. И для того, чтобы показать детям, как взрослые люди могут и умеют проживать перемены, позволять себе чувствовать, оплакивать и отпускать. И делать это с достоинством и честностью.

Наши дети будут знать, что отношения могут заканчиваться.

И что это – не конец.

Отношения учат.

Когда все ужасно, важно понимание и молчание. Не надо ерзать словами от страха.

Я научилась давать пространство для чувств другого.

Заботу, помощь, внимание нельзя выдрессировать. То есть можно, но на кой она, такая, сдалась.

Взрослая Я учит просить. Учится просить.

Любовь – это не чтобы он был навеки привязан к тебе. Любовь – не стоять на его пути, когда он счастлив без тебя.

Мы отпустили друг друга в уважении и любви.

Единомышленникам

– Вам не страшно одной идти против мнения толпы?

– Я не одна.

Одной из важнейших ценностей для меня является человечность – в смысле не милосердия, а проявления себя живым, неидеальным человеком. А живые люди, как известно, невероятно сложны и противоречивы.

С одной стороны, они стремятся быть лучшей версией себя, какая бы она ни была в разных системах ценностей. Это стремление соответствовать каким-то внутренним принципам, постулатам, обычно жестким в своей категоричности. Это наша важная, но неживая часть. Скрипт.

С другой стороны, наши поступки обусловлены нашим воспитанием, средой, опытом, травмами, психологическим состоянием, темпераментом, эмоциями, погодой, здоровьем, окружающими нас отношениями и еще миллионом вещей. Это делает нас спонтанными. Непоследовательными. Эмоциональными. Чувствующими. Изменяющимися. Ранящими. Ранеными. Неидеальными.

Это наша живая часть.

Жизнь.

Наши принципы и ценности – это компас, направление.

Мы можем его менять и пересматривать. Можем приносить свою живость в жертву и можем отступать, отвоевывая живость. Можем отходить и возвращаться. Передумывать и снова укрепляться.

Наш путь – это единственное, что на самом деле есть.

Во мне очень много сочувствия и тепла к живому.

И свою публичную миссию я вижу прежде всего в признании живого, а не в утверждении правильного – для последнего достаточно вещателей и без меня, да и я, надо признаться, вложила туда уже достаточно, чем не особо горжусь.

Для меня это про смелость жить такой, какая я есть, стремиться, ошибаться, противоречить себе, противоречить общественно одобряемому. Про Искусство Жить Собой.

И у меня есть единомышленники, для которых увидеть, каким сложным, неидеальным и неоднозначным может быть путь каждого отдельного живого человека важнее, чем лишний раз объявить, как надо жить правильно.

Вот эта готовность вновь и вновь вглядываться в живое и неправильное, открытость к постоянному осмыслению и пересмотру неживых «так надо», стремление воспринимать и понять реальное – для меня маркер своих.

Как в триатлоне, выдыхая горячие и шершавые собственные легкие, бросаемся после полумарафона в 10-километровый заплыв и, выползая после него, со звенящими от усталости мускулами, вскакиваем на велосипед, – так мы бежим.

И часто нет вокруг деревни и общины, нет надежных партнеров, за чей счет можно было бы позволить себе подвыгореть и нервно сорваться, нет питающей, заботливой любви, чтобы искупаться в ней, как в живительной воде. Только спланированные батончики самоподдержки и заначенные по карманам крохи прощения себя за то, что сделала сколько могла.

И свои. Единомышленники.

Уникальный ресурс горизонтальных связей.

Целая армия своих за твоей спиной, как бы ты ни оступилась.

Люди учат.

Правота не стоит ломаного гроша. В выборе: остаться правой в споре или сохранить отношения – всегда выбирай отношения.

Взрослая Я выбирает человечность. И не знает, как правильно жить.

Внутренним голосам

– Ты куда смотрела?

– Я вас не видела, простите.

Четыре года назад после 15 лет безаварийного вождения я поцарапала чужую машину: выезжала из слепого поворота и не заметила. Вышедший из автомобиля водитель ошарашенно спросил: «Вы куда смотрели?» «Я вас не видела, простите», – не менее ошарашенно ответила я. А он там был, ощутимо и присутственно ехал, но я не видела. Смотрела по сторонам, смотрела назад, смотрела прямо на него, но не видела. На заднем сиденье устроили скандал дети – вопили, ругались, – и хотя я смотрела, я на самом деле не смотрела. И не увидела.

Мы каждый день куда-то едем, и каждый день на заднем сиденье гвалт. Внутренний страх начинает вопить, что вперед нельзя и срочно надо остановиться. Потребность в одиночестве требует немедленно всех высадить и красиво втопить педаль газа в пол. Обида вкрадчиво рисует демотиваторы и тычет пухлым пальчиком в пустую карту дорог, ей всегда есть куда ткнуть, но куда ехать – нет. Сомнения тройняшками причитают, вопрошая, зачем мы вообще куда-то поперлись, сидели бы тихо дома. Тревога трясется и охает на поворотах. Паника визжит и клекочет, что не доедем. Зависть бесконечно брюзжит, что она заслужила большее, чем семиместный семейный Peugeot. Амбиции орут, что мы еле тащимся. Упрямство пытается всех перекричать, чтобы заткнулись.

Я научилась в дороге ставить детям музыку и аудиокниги. Научилась говорить железным, не терпящим пререканий голосом: «Я за рулем. Всем молчать и не мешать». Дети, в свою очередь, почти научились вести себя тихо, но еще чаще я научилась отключаться от их склок и нытья. И научилась видеть черные машины справа.

Весь наш внутренний багаж – курятник воплей и брюзжания – там, на заднем сиденье. Когда есть время, я высаживаю на обочину одиночество, обещаю амбициям купить Tesla и пристегиваю страх пятиточечным ремнем. Но чаще времени нет. Мне осталось каких-то 30 лет, и мне надо на Север. И визит в психдиспансер со всей этой гоп-компанией не вписывается в мой маршрут. А если во время движения обернуться и потребовать, чтобы все заткнулись, я не увижу черную машину справа.

На заднем сиденье периодически свара и гвалт. Но мне надо на Север. И я – за рулем.

Один внутренний голос кричит изнутри прямо в висок: «Так нечестно: Я хорошая – Я маленькая – пожалейте МЕНЯ – МНЕ трудно – МЕНЯ никто не любит – все МЕНЯ бросили – Я совсем-совсем одна – Я не хочу ничего решать – Я не хочу ничего делать – это ВЫ во всем виноваты – Я хочу на ручки!»

Другой голос диктует в другой висок холодно и жестко: «Ишь чего захотела – ТЫ не заслужила – посмотри на СЕБЯ – кому ТЫ нужна – ХВАТИТ ныть – ТЫ ничего не доводишь до конца – всем на ТЕБЯ плевать – ТРЯПКА – ДОСТАЛА – УРОДКА – СЛАБАЧКА!»

Они бродят по разным комнатам – обиженный ребенок и критик – и борются за доступ к микрофону, чтобы выплюнуть наружу больное. Ребенок проклинает критичного и черствого родителя. Критик презирает слабого и неуверенного ребенка. Ребенок ищет себе родителя – заботливого, эмпатичного, терпеливого, чуткого. Ищет в каждом партнере, ищет в каждом встречном – и неизбежно разочаровывается. Критикующий родитель ищет себе другого ребенка – удобного, собранного, послушного, трудолюбивого. Этот не заслуживает ничего, кроме пинков и критики. Без жестких мер эта размазня просто никогда не повзрослеет, не справится, не выживет. Ищет другого, правильного ребенка – в детстве, в школе, в университете, на первой работе, второй, в клубе, театре, библиотеке – и не находит, потому что другого не существует.

Они не знают, что они есть друг у друга, там, внутри, за стеной. Неужели они правда не знают?

Я сидела на кухне и размышляла. Дети спали, ночь, тишина. После первого развода прошел год, и я так устала слышать плач этого недолюбленного одинокого ребенка внутри, что сказала себе: «Эй! Ты же умеешь! Ты же умеешь быть с детьми терпеливой, чуткой, честной, поддерживающей! Ты же самая лучшая мама, верно? Ну так вот, той девочке внутри очень нужна такая».

Так у меня голове появилась моя собственная, заботливая, любящая мама.

Ей можно рассказать, как страшно, как нужна любовь, как одиноко, нечестно. И она скажет: «Прости меня. Я не видела, как тебя плохо. Я с тобой. Я за тебя. Я никому не дам тебя в обиду».

И девочку отпустит немного:

«Ничего, мам. Я понимаю. Ты просто переживала».

И маму отпустит немного:

«Ты знаешь, я себя ругаю, когда ругаюсь. У меня не всегда получается быть чуткой».

И девочка внезапно повзрослеет:

«Я знаю. Виню тебя иногда, но это от усталости. Не всегда получается быть самостоятельной».

И в тот момент я дала себе обещание.

И произнесла его вслух в пустой кухне:

«Я сама себе ребенок, и я сама себе родитель».

С тех пор они дружат. Когда ребенок ноет и жалуется – родитель смотрит нежно и с терпением. А когда родитель ругается – ребенок улыбается и знает, что это не всерьез. Оба твердо уверены, что вместе прорвутся.

На моем обручальном пальце кольцо, бриллиант в платине. Я заказала его у дизайнера сама, чтобы знать и помнить, что кроме всех партнеров, родителей и друзей мира у меня есть я.

Когда грустно или в голове снова начинается перепалка, я смотрю на игру света в камне и вспоминаю, что я у себя – да. Та самая пресловутая «любовь к себе» – это вовсе не аффирмации про самую обаятельную и привлекательную. Любовь к себе – это про целостность. Про право на существование – и ребенка, и родителя. Про право быть вот такими и друг у друга. Про взаимное обещание.

И еще про то, что, когда они оба говорят друг другу хорошее, кажется, что звучит только один голос.

Теплый. Спокойный. И… мой.

Глава 3

Больше всех надо

– Все эти разговоры – они все про труд. А жить надо в удовольствие.

– Кому надо?

– Тебе. Расслабься, тебе что, больше всех надо?

– Даже не представляешь насколько.

Современная гедонистическая культура кидает лозунги:

«Живи одним днем!»;

«Жизнь должна быть в удовольствие!»;

«Никто никому ничего не должен!»;

«Не напрягайся!».

Она восстает против «надо» и «должно». Легкость бытия противопоставляет себя тяжелому труду, чувству долга, долгосрочным целям.

Ты должна

Учиться. Быть хорошей девочкой. Поступить в университет. Сделать карьеру. Выйти замуж. Родить ребенка. Родить второго ребенка. Посвятить себя детям. Быть образованной. Читать книги. Уметь играть на инструменте. Развиваться. Быть заботливой. Быть независимой. Быть мудрой. Вести здоровый образ жизни. Уметь давать отпор. Быть послушной.

Неудивительно, что реакция на «надо» сродни бунту, в котором и рождается отрицание.

Бунтуя против диктатуры, мы заодно отрицаем труд, усилия, упорство, увлеченность, сосредоточенность, работу на перспективу, готовность поступиться удовольствием.

«Тебе что, больше всех надо?»

«Зачем ты напрягаешься?»

«На фига убиваться?»

Мне действительно больше всех надо. Надо очень, надо настолько, что я поступлюсь удовольствием и принесу жертвы, буду вкалывать до последнего пота, буду выкладываться, забывая о пролетающих часах, напрягаясь до рези в глазах и цепляясь за каждый выступ, терпеливо шаг за шагом восходя к цели.

Потому что это «надо» – мое.

А чужое «надо» – чужое, потому что должен ты кому-то, а не себе.

Не цели бессмысленны, чужие цели бессмысленны.

Бесполезно приучать ребенка к трудолюбию, заставляя его решать поставленные нами задачи. Он будет бунтовать против самого процесса решения, а бунтовать-то стоит непосредственно против чужих задач.

Все усилия загнать в труд, все коучи, мотиваторы, книги по самопомощи, распечатанные цитаты на стенах, меры борьбы с прокрастинацией и списки дел будут ощущаться насилием и вызывать бунт, пока мы идем за чьим-то, а не нашим собственным внутренним «надо». Дело в том, что цели – чужие.

Успех и трудолюбие рождаются, когда идешь к своему. Когда внутри беспрекословным императивом горит собственное, бесконечно прекрасное «надо». Путь к нему в сто раз прекраснее любых удовольствий. Такой путь дает смысл. Такой путь делает счастливым.

Когда этого нет, мы бросаемся в сиюминутные наслаждения, раскачиваясь на допаминовых качелях: вверх – новизна, яркость, вкус и счастье; вниз – грусть, упадок сил и опять поиск нового на взлете. Примерно так же, как со сладким и инсулиновыми качелями. Примерно так же, как с искусственным окситоцином. Примерно так же, как с любой зависимостью…

Представьте себе, что вы проснулись, зная, чего хотите, весь день в потоке трудились ради достижения цели, видели результаты, шаги и рост и к вечеру к вам пришло ощущение выполнения чего-то важного. При этом можно жутко устать, выполнять трудные и некомфортные дела, справляться со страхом и неуверенностью, но на вопрос: «Счастливы ли вы?» – ответить твердое «да». Мне кажется, что это чувство реализованности, осмысленности на интуитивном уровне знакомо всем. Но не у всех оно есть в реальной жизни.

Когда его нет, труд тяжек и неприятен и мы способны трудиться, только компенсируя свои усилия «быстрым сахаром».

Посмотрите на счастливых людей вокруг. Они много трудятся.

Одним из величайших богатств, подаренных мне родителями, было их невмешательство в то, кем мне надо быть и чем заниматься. Я читала что хотела, училась чему хотела, работала где хотела, выходила замуж за кого хотела и двигалась куда хотела. Им не всегда было легко с этим смириться, но они предоставляли мне свободу выбора. Поэтому, когда я снова и снова отвечаю на вопрос, откуда я черпаю энергию и как заставляю себя столько впахивать, почему не выгораю, не пью стимуляторы и не мечтаю «ничего не решать и платьишко», я отвечаю одно:

«Просто это мне очень надо».

Больше всех.

– А с чего ты взяла, что это правильный путь?

– Он мой.