— Но, папа, разве я не должен обратиться к солдатам с речью?

— Пожелай им просто Божией помощи. Теперь пойдем, и помни, что, как бы ты ни был утомлен, ты должен выглядеть веселым и довольным.

К полудню я понял предупреждение отца. Понадобилось четыре часа, чтобы осмотреть все шестнадцать рот полка, который весь состоял из бородатых великанов, забавлявшихся видом своего молодого, полного собственного достоинства шефа. Шестнадцать раз я повторил Здорово, первая рота, Здорово, вторая рота и т. д. и слышал в ответ оглушительный рев из двухсот пятидесяти грудей, которые кричали здравия желаем. Я с трудом поспевал за огромными шагами моего отца, который был на голову выше всех солдат, специально подобранных в Шефский полк за свой высокий рост. Никогда в жизни я ещё не чувствовал себя таким утомленным и счастливым.

— Ты бы отдохнул, — предложила мне мать, когда мы вернулись во дворец.

Но разве я мог думать об отдых, когда четыре тысячи моих солдат шли походным порядком прямо на фронт?!

Я тотчас же подошел к рельефной карте Кавказа и начал внимательно изучать путь, по которому пойдет 73 Крымский пехотный полк.

— Я никогда не слыхал, чтобы так звенели шпорами, — воскликнул брат Михаил и с презрением вышел из комнаты. Хоть он и был на три года старше меня, я тем не менее перерос его в эту зиму на полтора дюйма, и это его очень беспокоило.

3

Неделю спустя отец ухал на фронт. Мы завидовали отцу и не разделяли горя плакавшей матери. Мы очень гордились им, когда он сидел в широкой коляске, запряженной четверкой лошадей, с шестью казаками, скакавшими сзади, и тремя спереди. Один из них держал в руках значок Наместника Кавказского, с большим православным крестом на фоне белых, оранжевых и черных цветов и надписью: С нами Бог! Древко было также украшено массивным золотым крестом. Бесчисленное количество экипажей с генералами и чинами штаба следовало за коляской отца под охраной сотни конвоя. Величавые звуки национального гимна и громовые приветствия толпы усиливали торжественность минуты.

Мы, конечно, не могли и думать о наших правильных ежедневных занятиях. Мы интересовались только войной. Нам хотелось говорить только о войне. Строя планы на будущее, мы надеялись, что если война продлится ещё два года, то мы сможем принять участие в боевых действиях.

Каждое утро приносило захватывающие новости. Кавказская армия взяла турецкую крепость. Дунайская армия, под командой нашего дяди Великого Князя Николая Николаевича Старшего, переправилась чрез Дунай и двигалась по направлению к Плевне, где должны были произойти самые кровопролитные бои. Император Александр II посетил главную квартиру, раздавая боевые награды многочисленным генералам и офицерам, имена которых мы хорошо знали.

Первая партия турецких пленных прибыла в Тифлис.

Имена многих сподвижников моего отца, в особенности имя генерала Лорис-Меликова повторялось беспрестанно. Было приятно сознавать, что все эти генералы, бывшие нашими близкими друзьями, вдруг стали отечественными героями. С радостью расстались мы с нашим военным воспитателем, который скоро после объявления войны, должен был выехать на фронт, вследствие чего наступило значительное смягчение режима нашего воспитания. Как это ни стыдно признаваться, но я втайне надеялся, что шальная турецкая пуля освободит нас навсегда от этого жестокого человека.

Однако, совесть моя может быть спокойной: он возвратился с фронта целым и невредимым, украшенный боевыми отличиями, но его место при нас уже было занято воспитателем с менее суровым характером.

Была установлена связь при помощи особых курьеров между дворцом Наместника и ставкой командующего фронтом в Александрополе, что позволяло нам быть всегда в курс всех военных новостей. Ежедневно, по прибытии сводки, мы бросались к карте, чтобы передвинуть разноцветные флажки, обозначавшие положение на фронте. Сводка не щадила красок, чтобы описать подвиги нашей армии и дать подробные цифры убитых и пленных турок.

Турецкие потери звучали в наших ушах сладкой музыкой. Много лет спустя, командуя русским воздушным флотом во время мировой войны, я постиг не совсем обычный механизм издания официальных военных сводок и уже не мог вновь пережить энтузиазма одиннадцатилетнего мальчика, следившего с блестящими глазами за продвижениями русской армии в Турции, не думая о тех гекатомбах человеческих жизней, которые она составляла на своем пути продвижения.

В 1914 году я понял, что тяжелые потери, которые понес быстро отступающий противник, неизменно сопровождались ещё более тяжелыми потерями нашей славной победоносной армии. Мне кажется, что никто не в состоянии изменить оптимизма официальных реляций, а также психологии военных, способных смотреть хладнокровно на горы трупов в отбитых у противника окопах. С другой стороны, следует признать, что этика войны значительно изменилась за последние сорок лет.

Тот налет рыцарства, который был ещё заметен в действиях противников в войне 1877–1878 г.г., уступил место зверскому взаимоистреблению людей. Достаточно вспомнить Верден, с его 400 тыс. убитых! Читая описания кошмарных условий, в которых проходила жизнь военнопленных во время мировой войны, я всегда вспоминал о той симпатии и уважении, с которыми мы, русские, обращались в 1877 году с турецкими пленными. Александр II счел долгом принять в личной аудиенции Османа Пашу, командира турецкой армии под Плевной, возвратил пленному паше его саблю и его обласкал.

Тридцать семь лет спустя генералу Корнилову, взятому в плен австрийцами, был оказан прием, достойный преступника.

4

Относительная свобода, которой пользовались я и мои братья за время пребывания Наместника на фронте дала нам, наконец, возможность ознакомиться с различными классами тифлисского населения и их социальным бытом.

При наших посещениях госпиталей, а также на прогулках по улицам, мы сталкивались с ужасающей нуждой. Мы видели нищету, страдания и непосильный труд, притаившиеся около самого дворца. Мы слышали рассказы, которые разрушали все ваши прежние иллюзии и мечты. То, что я носил голубую шелковую рубашку и красные сафьяновые сапоги, казалось мне теперь постыдным в присутствии мальчиков-одногодок, у которых были рваные рубашки, а ноги — босы.

Многие из них голодали; и они проклинали войну, которая лишила их отцов. Мы рассказали о наших впечатлениях воспитателям и просили, чтобы нам дали возможность помочь этим бедным подросткам с изнуренными, серыми лицами. Нам ничего те ответили, но вскоре наши прогулки ограничились опять пределами дворцового парка, хотя эта мера и не стерла в нашей памяти тяжести пережитых впечатлений. Наше сознание вдруг проснулось, и весь мир принял другую окраску.

— Вам, сыновьям Великого Князя, хорошо живется, — сказал один из наших новых знакомых, — вы все имеете и живете в роскоши.

Мы запомнили эту странную фразу и удивлялись, что такое роскошь? Разве это правда — что мы имеем все, а те, остальные — ровно ничего?

Перед нашим дворцом мы часто видели одного часового, красивого, веселого парня, который приветствовал нас по утрам широкой улыбкой, как-то не соответствовавшей серьезности момента отдания чести. Мы привыкли к нему, и его внезапное исчезновение заставило нас призадуматься, не послали ли и его на фронт? Как-то во время завтрака мы услышали разговор двух офицеров свиты: молодой часовой покончил самоубийством и найденное при нем письмо с известием о смерти жены являлось единственным объяснением его смерти.

— Вы ведь знаете этих деревенских парней — говорил один из адъютантов, — они всегда хотят присутствовать при погребении своих близких, и если им это не удается, то на них нападает тоска.

Это все, что было оказано про улыбающегося солдата, стоявшего на своем посту в далеком Тифлисе и считавшего дни, которые отделяли его от свидания с женой.

Но эта одинокая смерть поразила меня более, чем гибель десятков тысяч русских и турок, о которой говорила официальная сводка. Я постоянно ходил к тому месту, где солдатик стоял на часах. Его преемник — ветеран средних лет, с грудью, украшенной медалями, с любопытством посмотрел на меня. Он взглянул сперва на свои сапоги, затем начал считать пуговицы на мундире, подозревая, что в его форме одежды что либо не в порядке. Мне хотелось поговорить с ним и спросить, когда, он в последний раз видел свою жену. Я знал, что с часовыми разговаривать не полагается, а потому молча стоял пред ним, и мы оба, старались прочесть мысли друг друга. Я старался разгадать его горе, он же терзался мыслью о том, не оторвалась ли у него на мундире пуговица. Я уверен что, если бы мне теперь удалось каким-нибудь способом попасть в Тифлис, я бы без труда нашел бы то место, где русский солдат-часовой в 1878 году оплакивал потерю своей жены.

5

Мир был подписан летом 1878 г., а осенью мы отправились в С. Петербург на свадьбу моей сестры Анастасии Михайловны с Великим Герцогом Фридрихом Мекленбург-Шверинским.

Так как это было мое первое путешествие в европейскую Россию, я волновался более всех. Не отрываясь от окна вагона, я следил за бесконечной панорамой русских полей, которые показались мне, воспитанному среди снеговых вершин и быстрых потоков Кавказа, однообразными и грустными. Мне не нравилась эта чуждая мне страна, и я не хотел признавать её своей родиной. В течение суток, по нашем выезде из Владикавказа (до которого мы добрались в экипажах), я видел покорные лица мужиков, бедные деревни, захолустные, провинциальные города, и меня неудержимо тянуло в Тифлис обратно. Отец заметил мое разочарование.

— Не суди обо всей России по её провинции, — заметил он: — и вот скоро уж увидишь Москву с её 1600 церквей и Петербург с гранитными дворцами.

Я глубоко вздохнул. Мне пришлось уже столько слышать о храмах Кремля и о роскоши императорского двора, что я заранее был уверен, что они мне не понравятся.

Мы остановились в Москве, чтобы поклониться чудотворной иконе Иверской Божией Матери и мощам Кремлевских Святых, что являлось официальным долгом каждого члена Императорской фамилии, проезжавшего через Москву.

Иверская часовня, представлявшая собою старое, маленькое здание, была переполнена народом, который хотел посмотреть на Наместника и его семью. Тяжелый запах бесчисленных свечей и громкий голос диакона, читавшего молитву, нарушили во мне молитвенное настроение, которое обычно навевает на посетителей чудотворная икона. Мне казалось невозможным, чтобы Господь Бог мог избрать подобную обстановку для откровения своим чадам святых чудес. Во всей службе не было ничего истинно христианского. Она скорее напоминало мрачное язычество. Боясь, что меня накажут, я притворился, что молюсь, но был уверен, что мой Бог, Бог золотистых полей, дремучих лесов и журчащих водопадов, никогда не посетит Иверскую часовню.

Потом мы поехали в Кремль и поклонились мощам святых, почивавших в серебряных раках и окутанных в золотые и серебряные ткани. Пожилой монах в черной рясе водил нас от одной раки к другой, поднимая крышки и показывая место, куда надлежало прикладываться. У меня разболелась голова.

Еще немного в этой душной атмосфере, в я упал бы в обморок.

Я не хочу кощунствовать и ещё менее оскорбить чувства верующих православных. Я просто описываю этот эпизод, чтобы показать, какое ужасное впечатление оставил этот средневековый обряд в душе мальчика, искавшего религии красоты и любви. Со дня моего первого посещения Первопрестольной и в течение последовавших сорока лет, я, по крайней мере, несколько сот раз целовал мощи кремлевских святых. И каждый раз я не только не испытывал религиозного экстаза, но переживал глубочайшее нравственное страдание. Теперь, когда мне исполнилось шестьдесят пять лет, я глубоко убежден, что нельзя почитать Бога так, как нам это завещали наши языческие предки.

Линия Москва-Петербург, протяжением в 605 верст, была оцеплена войсками. В течение всего пути мы видели блеск штыков и солдатские шинели. Ночью тысячи костров освещали наш путь. Сперва мы думали, что это входило в церемониал встречи Наместника Кавказского, но потом мы узнали, что Государь Император предполагал в ближайшем будущем посетить Москву, а потому правительством были приняты чрезвычайные меры по охране его поезда от покушений злоумышленников. Это несказанно огорчило вас. По-видимому, политическая обстановка принимала крайне напряженный характер, если для поезда Императора Всероссийского необходимо было охранять каждый дюйм дороги между двумя столицами. Это было так не похоже на то время, когда Император Николай I путешествовал почти без охраны по самым глухим местам своей необъятной Империи. Отец наш был очень огорчен и не мог скрыть своего волнения.

Мы приехали в Петербург как раз в период туманов, которым позавидовал бы Лондон. Лампы и свечи горели по всему дворцу. В полдень становилось так темно, что я не мог разглядеть потолка в моей комнате.

— Ваша комната, приятна тем, — объяснил нам наш воспитатель, — что, когда туман рассеется, вы увидите напротив через Неву Петропавловскую крепость, в которой погребены все русские государи.

Мне стало грустно. Мало того, что предстояло жить в этой столице туманов, но ещё недоставало соседства мертвецов. Слезы показались на моих глазах. Как я ненавидел Петербург в это утро. Даже и теперь, когда я тоскую по Родине, то всегда стремлюсь увидеть вновь Кавказ и Крым, но я совершенно искренно надеюсь никогда уже более не посетить прежнюю столицу моих предков.

Мне вспоминается, как я спорил на эту тему с моими родителями. Они любили Петербург, где провели первые счастливые годы своей супружеской жизни, но не могли, вместе с тем, порицать и моего пристрастия к Кавказу. Они соглашались с тем, что в то время как Кавказ своей величавой красотой успокаивает и радует душу, Петербург неизбежно навевает давящую тоску.

6

Все большие семьи страдают от чрезмерного честолюбия их мужских представителей. В этом отношении русская Императорская семья не являлась исключением.

Два течения были в семье во время моего первого пребывания при петербургском дворе в 1879 г.

У Императора Александра II было 6 сыновей: Александр (будущий Император Александр III), Владимир, Алексей, Сергей и Павел.

Его брат, Великий Князь Михаил Николаевич (мой отец), имел шестерых сыновей: Николая, Михаила, Георгия, Александра, Сергея и Алексея Михайловичей.

Его второй брат Николай Николаевич имел двух сыновей: Николая (ставшего в 1914 году Верховным Главнокомандующим) и Петра Николаевичей.

Его третий брат Константин Николаевич имел четырех сыновей: Константина, Дмитрия, Николая и Вячеслава, Константиновичей.

Два старших сына Императора: Наследник Цесаревич и Великий Князь Александр Александрович и Великий Князь Владимир Александрович женились рано, и у каждого было по три сына.

У Наследника: Николай (Никки) — будущий Император Николай II, Георгий, (умерший в июне 1899 г. в Аббас-Тумане), и Михаил, — от брака с принцессой Дагмарой Датской, у Великого Князя Владимира Александровича от брака с Марией, герцогиней Мекленбург-Шверинской: Кирилл, Борис и Андрей. Это были представители молодого поколения династии. За исключением Наследника и его трех сыновей, наиболее близких к трону, остальные мужские представители Императорской Семьи стремились сделать карьеру в армии и флоте и соперничали друг с другом.

Отсюда — существование в Императорской Семье нескольких партий и, несмотря на близкое родство, некоторая взаимная враждебность. В начале мы, кавказцы, держались несколько особняком от северян; считалось, что мы пользовались особыми привилегиями у нашего дяди — Царя. Мы же обвиняли северян в смешном высокомерии. У нас пятерых были свои любимцы и враги. Мы все любили будущего Императора Николая II и его брата Георгия и не доверяли Николаю Николаевичу. Вражда между моим старшим братом Николаем Михайловичем и будущим главнокомандующим русской армии Николаем Николаевичем — вражда, начавшаяся со дня их первой встречи ещё в детские годы, — внесла острую струю раздора в отношения между младшими членами Императорской Семьи. Нужно было выбирать между дружбой к высокому Николаше или к начитанному Николаю Михайловичу.

Хотя я и был новичком в области придворных взаимоотношений, ещё задолго до нашей встречи, которая произошла в 1879 году, я начал относиться неприязненно к врагу моего старшего брата. Когда же я его увидел (впервые на одном из воскресных семейных обедов в Зимнем Дворце, то не нашел причины изменить свое отношение к нему. Все мои родные без исключения сидели за большим столом, уставленным хрусталем и золотою посудой.

Император Александр II, мягкость доброй души которого отражалась в его больших, полных нежности глазах, Наследник Цесаревич — мрачный и властный; с крупным телом, которое делало его значительно старше его тридцати четырех лет; суровый, но изящный Великий Князь Владимир; Великий Князь Алексей — общепризнанный повеса Императорской Семьи и кумир красавиц Вашингтона, куда он имел обыкновение ездить постоянно; Великий Князь Сергей, сноб, который отталкивал всех скукой и презрением, написанными на его юном лице; Великий Князь Павел — самый красивый и самый демократичный из всех сыновей Государя.

Четыре Константиновича группировались вокруг своего отца Великого Князя Константина Николаевича, который из-за его либеральных политических взглядов был очень непопулярен в семье.

И наконец, наш враг Николаша. Самый высокий мужчина в Зимнем Дворце, и это действительно было так, ибо средний рост мужских представителей династии был шесть футов с лишком. В нем же было без сапог шесть футов пять дюймов, так как даже мой отец выглядел значительно ниже его. В течение всего обеда Николаша сидел так прямо, словно каждую минуту ожидал исполнения национального гимна. Время от времени он бросал холодный взгляд в сторону кавказцев и потом быстро опускал глаза, так как мы все, как один, встречали его враждебными взглядами.

К концу этого обеда мои симпатия и антипатия установились: решил завязать дружбу с Никки и с его братом Георгием, с которым был уже знаком во время нашего пребывания в Крыму.

Точно также я был не прочь избрать товарищами моих игр Великих Князей Павла Александровича и Дмитрия Константиновича. Что же касается остальных Великих Князей, то я решил держаться от них подальше, насколько мне позволить этикет и вежливость. Глядя на гордые лица моих кузенов я понял, что у меня был выбор между популярностью в их среде и независимостью моей личности.

И произошло так, что не только осенью 1879 года, но и в течение всей моей жизни в России, я имел очень мало общего с членами Императорской Семьи, за исключением Императора Николая II, и его сестер и моих братьев. Бедный Георгий умер от скоротечной чахотки у нас под Боржомом. Великий Князь Павел (отец Великой Княгини Марии Павловны младшей) заключил в 1902 году морганатический брак и должен был покинуть пределы России. Что же касается Великого Князя Дмитрия Константиновича, то в нем с ранних лет развился интерес исключительно к лошадям и к военной службе, что не могло способствовать установлению между нами интимных отношений, хотя мы и были хорошими друзьями.

Когда-нибудь романист, обладающий талантом Золя, который не побоится потратить долгие годы на архивные изыскания, изберет историю последних Романовых в качестве сюжета для большого романа хроники, и это будет произведением, не менее замечательным, чем История Ругон-Макаров. Отцы и сыновья, кузены и братья, дяди и племянники — мы были между собою так не похожи характерами, наклонностями и интересами, что почти невозможно поверить, что всего какие-нибудь сорок лет и два царствования прошли между смертью железного правителя Европы Николая I и вступлением на престол его несчастного правнука, последнего Императора Всероссийского Николая II.

7

Брак моей сестры Анастасии послужил как бы прологом к расколу нашей личной семьи. Трое моих старших братьев начали службу в гвардии, и нужно было принять решение и о моей дальнейшей судьбе. Во всяком случае, мне стало ясно, что мы скоро все будем друг с другом разлучены. Анастасия первая начала взрослую, самостоятельную жизнь.

Высокая, стройная и темноволосая, в тяжелом платье из серебряной, парчи (традиционном для Великих Княгинь) — она была изумительно хороша, когда Император Александр II повел ее, во главе свадебного шествия, в котором приняли участие представители всех царствующих домов Европы, чрез залы Зимнего Дворца в дворцовую церковь. Сейчас же вслед за венчанием по православному обряду, состоялось второе — по протестантскому. Таким образом и Император Всероссийский и Император Германский были удовлетворены, и их родственники — Великая Княжна Анастасия Михайловна и герцог Фридрих Мекленбург-Шверинский были дважды в течение сорока минут соединены брачными узами.

Семейный завтрак, поданный после второй брачной церемонии, и большой торжественный обед заполнили программу дня. Следующее утро было посвящено приему иностранных дипломатов, придворных и представителей духовенства. Потом состоялся ещё один семейный обед. Только к концу второго дня жених и невеста могли сесть в специальный поезд, который должен был доставить их в Германию. Раздался свисток, почетный караул отдал честь, и мы потеряли из виду нашу Анастасию.

Мать плакала, отец взволновано теребил перчатку. Суровый закон, предписывавший членам Царствующего Дома вступать в браки с равными, по крови членами иностранных династий, впервые поразил нашу семью. Этот закон тяготел над нами вплоть до 1894 года, когда я первый его нарушил, женившись на Великой Княжне Ксении, дочери моего двоюродного брата, Императора Александра III.

Брак моей сестры Анастасии был поводом отъезда моей матери весною заграницу. Официальным предлогом этой поездки было её желание, чтобы мы познакомились с её братом, Великим Герцогом Баденским, неофициально — мать мечтала повидать свою любимую дочь.

В течение четырех месяцев тысячи верст будут отделять нас от нашего любимого Кавказа. Напрасно я пробовал прибегнуть к всевозможным хитростям, чтобы остаться в Тифлисе, мои родители не хотели считаться с моими желаниями. Так летом 1880 года в Бадене я впервые встретил представителей нации которым было суждено занять такое значительное место в моей жизни. Невдалеке от герцогского дворца, в парке, играли в теннис две хорошенькие молодые американки.

Я влюбился в обеих сразу и не мог решить, которую из них я предпочитаю. Однако это не могло ни к чему привести, так как мне было строжайшим образом запрещено разговаривать с кем-либо из американцев, и за этим строго следил адъютант великого герцога. Девушки заметили мои влюбленные взгляды, и не имея представления о суровом приказе моей матери, решили, что я или застенчив или же глуп.

Каждый раз, когда они оканчивали трудный сэт, они садились на скамейку неподалеку от того места, где я стоял. Громко разговаривая, он делали замечания, которые мало щадили мое мужское самолюбие.

— Что такое, с этим мальчиком, — говорила более высокая из них — неужели он глухонемой? Может быть, нам придется изучить язык глухонемых?

Я молил Бога, чтобы этот проклятый адъютант оставил бы меня хоть на минуту в покое, дабы я мог опровергнуть убеждение этих прелестных барышень в отсутствии у меня дара речи, но немецких офицеров учат в точности исполнять приказания.

В случае надобности, он был способен простоять около меня, не отходя, круглые сутки. Мои робкие попытки улыбнуться незнакомкам стали вскоре известны и во дворце и явились поводом к тому, что два моих брата и немецкие кузены, под предводительством будущего рейхсканцлера Макса Баденского, стали меня беспощадно дразнить. Я начал находить под подушкой коротенькие записки, написанные рукой Михаила или Георгия: Любящие вас американские девушки.

Маленькие американские флажки втыкались мне на пальто или же, тогда я входил в гостиную, то меня встречали звуками популярного американского марша, который играл один из моих мучителей на рояле. Только после двух недель молчаливой борьбы, я уступил и стал держаться в отдалении от тенниса и в течение всего остального нашего пребывания в Баден-Бадене.

К началу осени, мы возвратились в Тифлис.

Глава IV. Княгиня Юрьевская

1

Зимой 1880 года, в один из туманных, тихих вечеров, сильный взрыв потряс здание Зимнего Дворца. Было повреждено помещение, которое занимал караул Л.-гв. Финляндского полка; было убито и ранено 40 человек офицеров и солдат. Это произошло как раз в тот момент, когда церемониймейстер появился на пороге столовой и объявил: Его Величество!

Маленькая неточность в расчете адской машины, помещенной в фундамент дворца, спасла личные покои Царя от разрушения. Было разбито только немного посуды и выбито несколько стекол в окнах.

Судебное расследование обнаружило совпавшее с взрывом внезапное исчезновение из дворца одного, недавно нанятого камер-лакея. Последний, по-видимому, принадлежал к партии, которая получила название нигилистов — людей, задавшихся целью уничтожения, ниспровержения существующего строя и форм жизни и являющихся, в сущности, зародышем будущего большевизма.

Партия эта начала свою террористическую деятельность в семидесятых годах и значительно усилила её после введения Императором Александром II суда присяжных, который заранее обеспечивал этим господам полное оправдание за их преступления и убийства. Так и после покушения Веры Засулич, пытавшейся убить в 1878 году Петербургского генерал-губернатора Трепова, русское общество впервые услышало, как представитель судебной власти, в своем резюме, произнес красноречивую речь в защиту нигилизма.

Писатели, студенты, доктора, адвокаты, банкиры, купцы и даже крупные государственные деятели играли в либерализм и мечтали об установлении республиканского строя в России, стране, в которой только девятнадцать лет перед тем было уничтожено крепостное право.

Восемьдесят пять процентов русского народа было ещё неграмотно, а наша нетерпеливая интеллигенция требовала немедленного всеобщего избирательного права для созыва Учредительного Собрания. Готовность Монарха пойти на уступки ещё более разыгрывала аппетиты будущих премьер-министров, а пассивность полиции поощряла развитие самых смелых революционных планов.

Идея цареубийства носилась в воздухе. Никто не чувствовал её острее, чем Ф. М. Достоевский, на произведения которого теперь можно смотреть, как на удивительные пророчества, грядущего большевизма. Незадолго до его смерти, в январе 1881 г., Достоевский в разговоре с издателем Нового Времени А. С. Сувориным заметил с необычайной искренностью:

— Вам кажется, что в моем последнем романе Братья Карамазовы было много пророческого? Но подождите продолжения. В нем Алеша уйдет из монастыря и сделается анархистом. И мой чистый Алеша — убьет Царя…

2

При известии о покушении в Зимнем Дворце отец сразу собрался в Петербург. В такое время он не мог оставаться вдали от своего любимого царственного брата. Нам было сказано готовиться провести эту зиму в столице.

Тяжелые тучи висли над всей страною. Официальные приемы, устроенные нам властями по пути нашего следования на север, не могли скрыть всеобщей тревоги. Все понимали, что покушения на Государя, ставшие хроническим явлением, прекратятся лишь тогда, когда более твердая рука станет у власти. Многие предполагали, что мой отец должен взять на себя полномочия диктатора, ибо все уважали в нем твердость убеждений и бесстрашие солдата.

Но мало кто из русского общества сознавал, что даже самые близкие и влиятельные члены Императорской семьи должны были в то время считаться с посторонним влиянием женщины на Государя. Мы, дети, узнали об её существовании накануне прибытия нашего поезда в Петербург, когда нас вызвали в салон-вагон к отцу.

Войдя, мы тотчас же поняли, что между нашими родителями произошло разногласие. Лицо матери было покрыто красными пятнами, отец курил, размахивая длинной, черной сигарой — что бывало чрезвычайно редко в присутствии матери.

— Слушайте, дети, — начал отец, поправляя на шее ленту Ордена Св. Георгия Победоносца, полученного им за покорение западного Кавказа: — я хочу вам что-то сказать, пока мы ещё не приехали в С. Петербург. Будьте готовы встретить новую Императрицу на первом же обеде во дворце.

— Она ещё не Императрица! — горячо перебила моя мать, — не забывайте, что настоящая Императрица Всероссийская умерла всего только десять месяцев тому назад!

— Дай мне кончить… — резко перебил отец, повышая голос: — мы все — верноподданные нашего Государя. Мы не имеем права критиковать его решения. Каждый Великий Князь должен так же исполнять его приказы, как последний рядовой солдат. Как я уже начал вам объяснять, дети, ваш дядя Государь удостоил браком княжну Долгорукую.

Он пожаловал ей титул княгини Юрьевской до окончания траура по вашей покойной тетушке Императрице Марии Александровне. Княгиня Юрьевская будет коронована Императрицей. Теперь же вам следует целовать ей руку и оказывать ей то уважение, которое этикет предписывает в отношении супруги царствующего Императора. От второго брака Государя есть дети, трое: мальчик и две девочки. Будьте добры к ним.

— Вы, однако, слишком далеко заходите, — сказала матушка по-французски, с трудом сдерживая свой гнев.

Мы пятеро переглядывались. Тут я вспомнил, что во время нашего последнего пребывания в Петербурге, нам не позволили подходить к ряду апартаментов в Зимнем Дворце, в которых, мы знали, жила одна молодая красивая дама с маленькими детьми.

— Сколько лет нашим кузенам? — прервал вдруг молчание мой брат Сергей, который даже в возрасте одиннадцати лет любил точность во всем.

Отцу этот вопрос, по-видимому, не понравился.

— Мальчику семь, девочкам шесть и четыре года, — сухо сказал он.