Гаремы. Все зло от баб?

– Я постараюсь научить, – вот блин, как научить тому, что сам не знаешь, может реально попробовать тут производство антибиотика наладить? Нужно почитать, что по этому поводу есть в библиотеках коммуникатора.

– Ну что, Мазур я провожу Алексея до Арены, завтра утром ты тогда шуруй в церковь, на исповеди расскажешь, что я за тобой послал Силку, он остался на родине, а ты пошел сюда под видом воина, что встретил я тебя перед городом и тайно провел на Арену, что задача была твоя в учебном поединке убить Хана и спровоцировать шайку его. Награда твоя: участие в турнире и шанс выйти в рыцари. Силка – это земляк твой, он в нашем городе был воином-пилигримом да сломал хребет в прошлом году в лесу неподалеку, но про то и не знает никто.

Мазур сидел, не проронив ни слова, видно было, что он думает, и я уже практически собрался уходить, когда он произнес:

– Так-то ты, конечно, достойнее Липина, но боюсь, что есть в тебе опасность гораздо выше, чем просто голод, в который Липин обязательно ввергнул бы город, как только пришел бы к власти, так как он глуп и самонадеян, не понимает механизмов работы города и областей. А Церковникам голод только на руку, они будут еще хлеще про кару небесную проповедовать. Но в тебе есть то, чего нет даже во мне. Ты не боишься этой кары небесной, я видел, как ты посмотрел на Фатия, тебе он был неприятен, и это я могу понять, но ты его не боишься, а этого в нашем городе себе позволить не может никто. Ты боялся меня на арене, я это видел. Ты боялся, когда вошел в дом мой сегодня с запахом крови, от тебя пахло страхом. Но ты не испугался священника, сила которого в данном городе неизмеримо выше моей. И я скажу тебе, что помогу в твоих делах Алексей в обмен на то, что просит Сафий! Так как я тоже не хочу его бояться! Может, я тысячу раз прокляну этот день, но я так хочу, и я так сделаю.

Ох, если мне и повезло встретиться с людьми этого измерения, так сразу с двумя, причем с самыми умными. Это были действительно два человека, на которых держалось благосостояние этого города. Я бы сказал, что эти двое – это Отец и Сын. Но, судя по всему, тут не было прямых родственных связей.

– Сафий, проводи завтра его сам до церкви и обратно, и расскажи ему все, что он у тебя спросит, и город наш покажи со всех сторон.

– Хорошо, Мазур, так и сделаю. А ты завтра сиди в доме, и не ходи никуда пусть один день перед турниром все думают, что ты все-таки помер.

И они вдвоем засмеялись в голос. Сафий проводил меня до Арены, я прошел в казарму, разделся и лег спать. Сон не шел, мысли о том, как я бездарно вляпался, просто не давали мне уснуть. Разведчик из меня был плохой, хотя, наверное, разведчики и прогорают всегда на мелочах. «С какой стороны-то вы яичко бьете», – спросил генерал Блефуск у Гулливера…

Утро наступило, как только мне показалось, что я только что уснул. Полночи я ворочался и не мог уснуть, несмотря на физическую усталость, полночи мне снилось, как я сражаюсь. На меня изо всех дворов нападали по очереди все, кто только мог, а я отбивался, чем только мог. То в моих руках были мечи, то вдруг мечи стали неподъёмными и тяжелыми, и я сражался кусками сыра и хлеба. То вдруг на меня пошел Милл, мило улыбаясь и вертя в руках какое-то страшное устройство, типа тисков для гениталий, а у меня в руках была дубина, и я боялся, что Милл зажмет этими тисками мне руку, и она отвалится. Я проснулся весь мокрый и практически не отдохнувший, но радостный от того, что наконец-то наступило утро. Я вскочил и решил, что если не смою с себя эту ночь, то весь день пойдет насмарку. Я пошел к колодцу, который был во внутреннем дворе и вылил на себя два ведра воды, стараясь стоять под струей и медленно ее выливать на себя, а не махом опрокидывать все ведро. После второго ведра я пришел в себя.

– Что, не спится тебе?

Я аж подскочил от неожиданности, за моей спиной стоял сотник Хилт.

– Да вот, проснулся уже, не могу уснуть.

– Ну, понимаю, понимаю, Сафий мне вчера рассказал про тебя немного, какой ты герой. Ну, одевайся, пошли, я за тобой-то и шел как раз, чтобы поднять. А ты вон уже процедуры банные принимаешь.

– Так Сафий сам хотел ведь проводить?

– Ну, пожалей старика, на нем дел городских столько, что тебе и не снилось, он придет после службы за тобой. Но ты не бойся, я-то свой человек.

Ох уж эти мне свои люди, ладно главное, что нужно помнить, молчание золото. Ну а мечи -серебро.

– Сегодня последний день перед турниром, день отдыха, все будут спать до обеда потом как раз на исповедь и на вечернюю службу, но для тебя, видимо, исключение сделали за подвиги твои, так что пошли, до обеда уже вернешься.

Я оделся и хотел, было, повесить мечи, как Хилт меня остановил:

– Стой, нельзя оружие, в церковь идешь, а не на арену, оставь тут. Теперь-то твоего никто ни за что не тронет, не переживай и доспех не трогай, вот рубаху и штаны, и хватит с тебя.

Я послушался Хилта, но вдруг понял, что чувствую себя на улице, без доспехов с мечами, каким-то голым. Так я уже свыкся с этим видом одежды за последнее время. Мне хотелось хотя бы палку в руки взять. Руки сжимались и разжимались в кулаки совершенно бессознательно. Хилт усмехнулся:

– Что, привыкла букашка к панцирю? Ну да ничего, терпи, нужно иногда и без побрякушек в люди выходить.

Видимо, воин без доспехов, что букашка без панциря, действительно было чем-то вроде психической болезни, особенно после вчерашних событий. Мы шли с Хилтом в сторону большой церкви, которая была в другой стороне от дома Мазура, а я все пытался понять его слова: «Ты его не боишься, я тоже так хочу». Я должен бояться священника? Нужно не забывать, что все их боятся. При подходе к церкви я изо всех сил пытался изобразить на лице «страх божий», и у меня не выходило, так как я с трудом сдерживал смех. Все эти священники и попы в рясах смешили меня с самого детства, и я никак не мог воспринимать всерьез тот факт, что люди ходят со свечками по кругу и что-то бормочут с самым серьезным видом. И все вокруг многозначительно молчат, благоговейно внимая словам, которых не понимают. Даже теперь, когда я понимал, что, в общем-то, за религиями действительно стоят создатели и это действительно просветлённые люди, я не мог заставить себя относиться к этому серьезно. Я и сам стал уже кем-то вроде злого божества в одном из измерений, и от этого мне было еще смешнее. Ну, какое из меня божество? А ведь могут и культы Лехи Злодейского возникнуть, и вот так будут ходить по кругу со свечками и бубнить: «Помилуй нас, Леха, сукин сын». От всех этих мыслей мой живот скрутило от подавляемого смеха, и я понял, что в церковь мне в таком настроении нельзя, побьют точно. Но потом я вдруг вспомнил про Милла с его «милой» комнаткой под церковкой, и тут мне стало не до смеха. И живот уже закрутило в другую сторону, и, может быть, они и служат Богу, но инструменты у них, конечно, для этого реально страшные. Стараясь не упускать из головы воспоминания об инструментах Мила, я и дошел до церкви. Церковь все-таки была больше католической, огромной, для большого числа прихожан. В зале были деревянные сидушки, видимо, многочасовые проповеди были тут делом обычным и постоянным. Сейчас тут еще не было народу, но священники уже ждали. Я сразу увидел отца Фатия, он стоял спиной ко входу, в белой праздничной рясе, ну или как она там называется по-умному, не знаю. Хилт тихонько прошептал мне на ухо:

– Алексей, подойти к нему и скажи: «Отец мой, душа путника исповеди просит, отпусти грехи мне мои», – он тебя пригласит вон туда, в кабинку. Там уже рассказывай, все, что тебе вчера Сафий говорил. От себя старайся не прибавлять ничего и все время кайся. Говори мол, душа горела, но долг требовал, и что вот как только все сделал, сразу прибежал вот спозаранку.

Новая волна смеха, было, начала расти внизу живота, но, посмотрев, насколько серьезен взгляд Хилта, я сразу вспомнил комнатку Мила. Причем в этот раз на той самой дыбе я увидел уже самого себя, и смех улетел, а я проникся всей серьезностью момента, и пошел по направлению к отцу Фатию и, подойдя, все-таки оробел. Слегка прокашлявшись, я произнес:

– Кхмм, это, я тут это, путник, душа моя раскаяния, ой, исповеди просит, грехи мне нужно простить, – Вот блин, все слова перемешались, в итоге ржал-ржал, а сам-то и струсил в итоге, так, что горло то аж перехватило. Но видать мой язык с акцентом сгладил мою неказистую речь, так как Фатий, повернувшись ко мне лицом, милостиво показал мне рукой в сторону кабинок, куда я и отправился. Ну а дальше я валял дурака, в кабинке страх отпустил, и на его место вернулось веселье, которое я решил выдать за надрыв страдающей души. Я вдохновенно начал пересказ истории, которую вчера мне велел передать Сафий, приукрашивая страданиями надрывающегося сердца и играя дурачка и простофилю.

– Вот, мой старый друг Силка, он прибыл такой, говорит нужно срочно и тайно в Эгиль ехать. А я вроде как один-то в городе, вашему языку-то и обучен. Ну, я у отца нашего благословился, да в путь и тронулся. Вот при подходе к городу-то меня Сафий и остановил. Я говорю, мне бы в церковь надо, а он мне дело, говорит, государственной важности, и в городе нужно быть, как там это слово-то, инкогнито. Ага, вот, а у меня-то душа не на месте. А он говорит, ну потом, значит, покаешься обязательно, сейчас вот дело безотлагательное и срочное. В общем, говорит, озорничает у вас в городе кто-то, а кто, понять вот не могут и нужно вычислить. Оружие мне, значит, по наследству-то врученное, хорошее оружие, говорит, посвети им на арене, обязательно, значит, на тебя клюнут. Ну, я ему опять говорю, в церковь мне надо, а он говорит дело очень секретное и нельзя, значит, чтобы меня видели где, – и так далее, и в таком духе, как на духу я нес полную околесицу, стараясь выглядеть намного тупее, чем был на самом деле.

И, по-моему, мне это удалось, так как на второй минуте моей жаркой исповеди священник по другую сторону задремал. Видимо, ночка была не из простых, и потому мой монотонный, хоть и жаркий рассказ сморил бедного Святого Отца, и он повесил голову на грудь, а я продолжал бубнить, и бубнить на всякий случай, не отходя от своей основной легенды. Когда я закончил, я подождал с минутку и позвал:

– Святой Оте-е-ец, святой Оте-е-ец, – немного подождав еще, я громко хлопнул в ладоши.

– А! Кто тут! – встрепенулся священник.

– Это-о-о я-я, путник.

– А, да, – видно было, что он усиленно собирается с мыслями, пытаясь понять, кто перед ним и что случилось. – Так, скажи мне, сын мой, как перед Богом скажи, болен ли Мазур?

– Это воевода-то ваш? Да плох совсем, еле ходит.

– Ты не обманываешь меня?

– Да какой там, да вы понюхайте его, гнилью от него за милю несет, совсем плох. Уж прямо и не знаю как вам тяжело это.

Я увидел, что священник просветлел лицом от моих слов, значит, смерти Мазура ждали не только Липин, но и эти светлые-светлые люди.

– Иди, сын мой, епитимия тебе, что сердца своего не послушался и сразу на исповедь не явился, каждый день после турнира ко мне на исповедь будешь ходить в течение трех недель и службу утреннюю стоять на коленях.

– Да, Отче.

Вот, блин, я попал, еще и на службу ходить на эту, да еще каждый день. Ну ладно, может, Мазур отмажет после исповеди-то. Я пошел на выход и увидел Сафия, который сидел на лавочке около входа в церковь. Он улыбнулся мне старческой улыбкой и встал. Сейчас, при свете дня я увидел, что он действительно стар. И еще я понял, что стариков в данном измерении не видел. Он был один такой тут старый, но все-таки еще очень крепкий. На вид ему было лет шестьдесят или семьдесят, но возраст в этом мире обманчив, так как условия жизни тут совсем другие.

– Пойдем, Алексей, пойдем, я смотрю, все хорошо прошел, исповедовался?

– Да, Сафий.

Мы вышли из церкви, и Сафий спросил:

– Так, что тебе известно о нашем городе, а чего нет?

– Да сложно сказать, что известно. Вы расскажите мне сами, что считаете нужным, слушать я умею.

– Так, ну хорошо. Вот церковь, из которой мы вышли это церковь первого пророка.

– А вот, можно с этого прямо места поподробнее? Кто такой этот первый пророк?

Видимо, мой вопрос опять поверг Сафия в шок:

– Мда, ты настолько издалека, что даже про первого пророка не знаешь?

– Ну, да, в общем-то.

– Тогда ты мне все-таки расскажешь, откуда ты и что тут делаешь?

– Ну, если вы мне сможете поверить. Я из другого мира, совсем из другого, могу вам показать, как туда переходить, но нам нужно найти безлюдное место.

В глазах Сафия засветился интерес с недоверием, но он провел меня в безлюдный дворик, и я перевел его в соседнее измерение, в которое мог выйти из этого мира. В соседнем измерении был красивый сосновый лес, ну или точнее деревья, максимально похожие на сосны с минимальным подлеском. Тут шел небольшой дождик и шумел ветер. Сафий удивленно озирался, но, что удивительно, он не был напуган.

– Так, и ты отсюда?

– Нет, до моего мира нужно пройти еще порядка шести миров.

– То есть их много?

– Очень много, как я понимаю.

– И зачем ты тут?

– Это очень сложно объяснить, меня отправил сюда на разведку эльф Элронд, он говорит, что в вашем мире, что-то не так, он остановился в развитии, и потому Создатель просит помощи, а я вроде как наемник, который ради интереса путешествует по мирам и помогает, чем может.

– Создатель просит помощи? Это ведь богохульство в самом понимании! И что же, по-твоему, в нашем мире не так?

– Ну, я еще не разобрался, но вот женщины у вас как-то все отдельно живут. Такого я не встречал еще.

– Вот как? Это становится интересно, давай, наверное, вернемся к нам и пойдем потихоньку. А то тут дождик, мы промокнем, а я все-таки уже стар, и простуда мне ни к чему.

Я вернул Сафия и перешел сам, и мы с ним пошли по городу на обещанную мне экскурсию.

– Так у вас женщины-то что, вместе с мужчинами живут?

– В мире, откуда я родом, да, живут и работают наравне с мужчинами.

– Интересно, а есть ли у вас войны?

– Да, воюем регулярно.

– Вот, первый пророк как раз и принес весть, что если женщин не отделить от мужчин, то наш мир будет захлебываться в войнах и интригах. И, в общем-то, после изменения мироустройства мы и перестали воевать. Вся мужская агрессия выплескивается на турнирах, награда за которые – доступ к женщинам. Больше трехсот лет в нашем мире действует это железное правило, все младшие государства подчинены крупным государствам, все малые города подчинены крупным. Дети отбираются у женщин в пятилетнем возрасте и передаются на воспитание церкви, где их воспитывают и потом передают по способностям, которые они продемонстрировали в момент своего обучения.

Сафий взглянул на меня внимательно, видимо, мое лицо отражало мои мысли, и продолжил, уже обратившись ко мне:

– Алексей, ты молодой парень, молодость – это тот возраст, когда ты знаешь ответы на все вопросы, даже если это и не так. Не торопись осуждать наш путь, даже если он и завел нас в тупик, не торопись осуждать церковь, даже если в ней и полно людей неправедных. Все возникло не просто так, и каждому событию предшествовало очень много предпосылок. Твой опыт, конечно, сейчас доказывает тебе, что наш опыт неправильный, но все ли так хорошо в вашем мире?

Сафий бил по самым больным точкам, и он был прав. Я надменно глядел на это измерение, которое зависло в глубоком средневековье. И он был прав по поводу цены, какие кровавые войны проходило, да и проходит человечество в Родном? Мы за одну войну кладем миллионы жизней, а сейчас вообще находимся опять на лезвии бритвы, соскользнув с которого можем запросто уничтожить все живое на планете в течение нескольких часов. Да и не говорил про наше измерение ничего позитивного тот же Элронд. Откуда я могу знать, может и у нас есть какие-то разведчики, которые ходят и собирают информацию.

– Да, ты прав, старик, у нас тоже не все так уж и гладко.

– Вот про это я тебе и хочу сказать. Первый пророк пришел к выводу и создал определенные установки, которые вывели мир из постоянной войны, и позволил создать устойчивое общество, которое вот уже четвертый век существует. Но церковники захватили слишком много власти в моем понимании, и не дают развиваться человечеству. Так что я тут-то твой сторонник, а не противник. И ты удивишься, сколько у нас людей, которые бы хотели изменить эту систему. Но система слишком устойчива и умеет сама себя защищать, и потому очень непросто ее изменить. Фильтрация детей с самого детства по их признакам уже закладывает прочность этой системы, самое ее основание. Я вместе с Мазуром смог только сдвинуть этот камешек настолько, чтобы население перестало голодать, мы наладили свободную торговлю, и это нам удалось почти за десять лет. Хорошо, что достижения одного города видно другим, и они тоже стараются подтянуться до нашего уровня. Плохо то, что Церковь чувствует, что начинает терять власть над умами, и начинает сопротивление, ей нужно наказывать жителей, чтобы они несли подати, чтобы управление умами было на самом высоком уровне. Поэтому-то Мазур и я – фигуры, крайне не приятные для церкви, а молодой Липин, который просто мечтает иметь золотые ярлыки без сражений, крайне желателен, так как максимально управляем.

– Я тут у вас не все до конца понял, то есть женщины живут отдельно совсем самостоятельно?

– Ну не то что бы совсем, есть мужчины у них в подмогу, но все скопцы. Так-то нет ничего проще, чем попасть к женщинам без яиц, но вот, чтобы попасть к ним с яйцами, нужно постараться. Это у нас пословица такая. Когда мы все проходим обучение в церковной школе, любое серьезное правонарушение заканчивается именно этим наказанием.

Вот это да, то есть тут, конечно, фашизм в чистом виде. В Родном, пожалуй, такого не было в истории. Даже в самых ортодоксальных исламских республиках в самые суровые времена было мягче. Хотя Сафий, с другой стороны, прав, нет серьезных конфликтов, и даже правонарушений. Все ярые и смелые кастрируются еще в молодом возрасте. Мы гуляли по городу, и Сафий в роли экскурсовода рассказывал мне об устройстве города, поясняя, что где и как. Тут все было понятно дальше, женщины жили в центре города, охраняемые и снабжаемые мужчинами. Женщины тоже производили полезную продукцию для города, ткали ткань и пряжу. Дети до пяти лет оставались внутри женского круга, вместе с матерями, после пяти лет их забирала на воспитание церковь до двенадцати лет, и потом, в зависимости от навыков воспитуемого, он получал имя на определенную букву и передавался как ученик взрослым мужчинам. Так вот Сафий взял Мазура к себе в двенадцать лет и сделал из него рыцаря и градоначальника. Но Сафий был редкостью, так как дожить до его возраста в этом городе могло очень маленькое число людей.

– А много в городе людей твоего возраста Сафий?

– Да, пожалуй, двое я и Фартин, священник. О, кстати, а какую епитимию на тебя наложил Фатий?

– Да, исповедь и присутствие на службе, в течение трех недель.

– Хорошо, ты легко отделался. После турнира хоть?

– Да после турнира.

– Тоже хорошо, ну, в общем, когда придешь к нему в следующий раз, скажи. Отче, ты же ведь самый заслуженный и самый занятой священник в городе, можно мне епитимию нести у старца Фартина, я думаю, он тебе не откажет. А Фартина я предупрежу, просто с ним будет проще, он стар, но мудр.

– Хорошо, спасибо, тут, конечно, я больше на вас полагаюсь, для меня и слово-то это новое, «епитимия», я только по тональности догадался, что это наказание.

– А что, Церковь в твоем мире не играет такой роли?

– Ну, как сказать, для кого-то играет, для кого-то нет. По крайней мере, она не является чем-то, обязательным для всех. Но у нас много разных стран и у каждой страны по-разному с этим вопросом дело обстоит.

– Удивительно, я бы хотел побывать в твоем мире и посмотреть, что он из себя представляет.

Глава 5. Турнир

Первый день турнира начался с рева труб, которые оглашали его начало. Я проснулся от этого, скорее неприятного звука, чем музыки, но мои друзья по казарме были абсолютно счастливыми, так как все они в мыслях были уже в гареме в объятиях своих любимых женщин. Все вечерние разговоры сейчас были только про них:

– Я обязательно найду Эмилию, если она, конечно, будет в доступности! Кто ее тронет, оторву все! – строго и назидательно вещал Хвант. Ему вторили в один голос:

– А моя Энда, а моя Надра, – и т.д., и т.п., ну и воспоминания о прошлых посещениях гарема.

Никто из моих новых друзей ни разу не получал серебряного ярлыка, все получали бронзовый за участие. Победитель прошлого турнира, по слухам, погиб через две недели от полученных ран. Как я и говорил, получение ранения в данном измерении могло оказаться фатальным, даже несмотря на кажущуюся простоту полученной раны. Победить в турнирах и не получить совсем ран получалось очень не у многих, ну а придать всю серьезность полученной ране, когда перед тобой открываются двери гарема, видимо, было непосильной задачей для молодого мужчины. Может быть, и стоит попробовать научить Сафия производству простых антибиотиков, все-таки дать шанс на выживание этим ребятам. Я нашел уже в библиотеке коммуникатора схему производства пенициллина, и теперь думал, как ее передать Сафию. Но это все потом, сейчас был праздник! Турнир! Все-таки, дух праздника тут был даже выше, чем в Родном на Новый год. Народу в городе прибавилось порядочно, кругом были повозки и торговые ларьки. На каждом углу были передвижные харчевни, и отовсюду несло запахом приготовляемой пищи. Арена тоже не составила исключение, все ниши, которые я воспринимал как просто дырки в стенах, превратились в торговые палатки, в которых тоже готовка шла полным ходом. Первые турнирные сражения должны были начаться через пару часов, а через час должно было начаться что-то вроде концертной программы.

Конечно, все это было сугубо мужским, и украшение города, и харчевни, все. Не хватало красок и женской фантазии. Поэтому, несмотря на то, что все старались из-за всех сил, все выглядело серым. Мужики были мужиками, и красивое у большинства местных равнялось чистому. Я вот, по крайней мере, подготовился к празднику именно таким образом, просто повязал поверх своего доспеха белый шарф, который был у меня с собой, предварительно его постирав и бережно высушив. И теперь я, вроде как, тоже выглядел празднично для самого себя. Правда, были, конечно, и павлины, точнее рыцари и кандидаты в рыцари. Эти украшались, как только им хватало фантазии. Но фантазии было не так много, и, в основном, это были раскрашенные природными красителями во все существующие цвета доспехи.

Лучники украшали луки и стрелы, копейщики – копья, мои друзья-мечники украшали эфесы мечей, а я решил, что мне и шарфа достаточно, и вешать на мечи побрякушки я не буду. Еще я заметил, что стало очень много священнослужителей, которые тоже занимали ниши и тоже, видимо, чем-то собирались торговать. Я решил наблюдать за ними издалека, чтобы не попасть в неловкую ситуацию со своими вопросами.

Через час началась программа и прошла жеребьевка первого раунда. Мне выпало сражаться третьим. В первом раунде мы сражались с «Грушами», но уже с боевым оружием. Прохождение первого раунда гарантировало получение бронзового ярлыка. Прохождением для «Груш» считалось выживание, а для нас победа. Второй раунд мы сражались с командой, которая прибыла из другого города. Наградой в этом раунде служило оружие и амуниция побежденной стороны, и потому выйти из этих поединков живым было очень сложно, так как для проигравшего было очень большим позором покинуть арену в подштанниках. Ну и третий раунд был финальным. За победу в финале наградой был серебряный ярлык и шанс сразиться с рыцарем. Для рыцарей мы были первым раундом, то есть мы были грушами. Победа над рыцарем давала шанс получить звание Рыцаря в Большом турнире, и подготовку в рыцари за счет города. Я не хотел знать, с кем и как мне предстоит сражаться, так как мысль о том, что, скорее всего, чтобы выжить, мне опять придётся кого-то убить, вызывала то самое неприятное чувство в солнечном сплетении. И я старался отвлечься от этих мыслей и проникнуться духом праздника. С погодой нам повезло, светило осеннее солнце, было не жарко, но и не холодно. Как бы у нас сказали, «Бабье лето», да и сражение шло за право к этим самым бабам попасть. Скажу честно, мысль о возможности посещения гарема меня грела, загадочный целый городской гарем, где женщины доступны и хотят этого. Фантазия рисовала самые смелые мечты и фантазии того, что могло там происходить, и мотивация получить серебряный ярлык, который, по слухам, вообще был чем-то феерическим, меня подогревала очень хорошо.

Я решил посвятить оставшееся время до сражения своей амуниции и оружию, проверил все подвязки и щитки, протер все специально выданными для этих целей материалами. Мой доспех не выглядел праздничным и красивым, но я бы не променял его ни на один самый продвинутый доспех этого мира. Мой доспех представлял собой тонкий металл, очень высокой прочности, закрытый сверху твердой светло-коричневой кожей. Эльфийская работа вызывала уважение, сколько раз я ни старался разглядеть швы, не мог. Такое впечатление, что эта кожа сама по себе наросла на металле (после посещения дома Элронда, я не удивился бы, если бы так и было.) Сам металл тоже был необычным, он был теплым и легким. Когда я одевал весь доспех на себя, то был похож на японского воина из старых фильмов, и снаружи казалось, что доспех не сильно крепкий и его можно проткнуть стрелой или мечом, но я понимал, что это совсем не так. У моего доспеха двойной или тройной запас прочности. Я бы мог получить ранение по незащищенному месту, например, по внутренней поверхности бедра, но все основные мои жизненно важные органы были под надежной защитой. И даже мои соседи по казарме не знали всей мощи моего доспеха, так как я не допускал того, чтобы он попал к ним в руки. Благо тут к такой моей привычке все относились с пониманием, так как все оружие и доспехи моих собратьев по оружию были с секретными заговорами от каких-то там великих мастеров. И все эти заговоры, естественно, боялись чужой руки, поэтому, когда я чуть не вскрыл брюхо при нашей первой встрече Харту, это было воспринято как совершенно нормальное действие. Несмотря на полное церковное подчинение, суеверие воинов было на максимально возможном уровне, но и церковные обряды типа благословения оружия и молитвы для защиты небесными силами были обязательной традицией. В общем-то, именно это меня и отвлекло от проверки амуниции и протирки с проверкой

– Алексей, там Фартин пришел, он святой! Пойдем, он благословит нас на сражение.

О, Фартин, это здорово, Сафий просил меня к нему на епитимию напроситься. Вот и познакомлюсь. Я быстро проверил по третьему разу, все ли на местах, одел шлем и пошел на выход. Фартин, видимо, очень почитался среди воинов, так как в нашем дворе сейчас было не протолкнуться. Я вышел и встал с краю, решив не проявлять особенного религиозного рвения, в надежде схватить Святого Отца за рукав или поцеловать ему руку, как делали сейчас все во дворе, а спокойно дождаться, когда народу станет поменьше. Как я понял, появление Фартина было редким явлением и, конечно же, величайшим предзнаменованием для воинов нашего города, и они просто светились от счастья. Когда народу стало чуть поменьше, я наконец-то разглядел старца. Он действительно был стар, длинные седые волосы и длинная седая борода, черная одежда. Он что-то шептал каждому воину, который подходил к нему, потом накрывал рукой его голову на секунду, закрывая глаза, и отпускал. После чего воин в святом благоговении пятился назад и уходил с нашего двора. Если бы у Фартина на груди висел бы серебряный крест, и он бы крестил воинов, то я бы сказал, что он точно святой старец из Родного. Но тут кресты были не в ходу, и крестное знамение, видимо, тоже. Еще минут через десять моего ожидания во дворе не осталось никого, последним Фартин благословил Харта, и тот ушел в казарму, и я остался с ним вдвоем во дворе, и он посмотрел на меня очень внимательно.

– Приветствую тебя, Алексей. Сафий рассказал мне про тебя, ты хочешь моего благословения?

Я внимательно посмотрел на Фартина. Интересно, что именно ему рассказал про меня Сафий? Лучше, наверное, не нарушать местных традиций и все-таки сыграть эту роль до конца.

– Конечно, хочу, Святой Отец. Просто ждал, чтобы не было тут никого. Благословите меня на турнир, дабы оружие мое не подвело меня, – я слышал эти фразы от тех, кто подходил к Фартину ранее.

– Благословляю тебя, чужеземец, на выступление от славного града нашего, во имя пророков и святых. Пусть оружие твое не затупится, а доспех не пропустит удара!