Знатная полонянка

Видно, ставил его умелец – венец к венцу, любо-дорого посмотреть. Такой он был ладный, ухоженный, словно и ненастоящий. Но высокое крыльцо носило на себе следы многих ног, а вышедшая из избы хозяйка тоже выглядела вполне настоящей.

Любомир женщину узнал не сразу. В какой-то миг ему даже показалось, а та ли она? Уж не ошибся ли, приведя сестру к дому человека вовсе незнакомого?

Та, встреченная им на опушке, выглядела если не старой, то близко к старческому возрасту подошедшей. Серый поношенный платок, повязанный по самые глаза, изменял её до неузнаваемости.

Эта же, на крыльце, была одета в скромный миткалевый сарафан, украшенный бусами, под которым угадывалось крепкое тело женщины средних лет. Русые косы, в которых, впрочем, мелькали седые нити, обвивали голову будто корона.

– Заходите, гости дорогие! – певуче пригласила она.

Любомир замешкался, и на помощь ему пришла сестра.

– Ты – Прозора? – спросила она.

– Так меня кличут, – кивнула женщина. – За то, что вижу другому глазу невидимое.

– А ты – знахарка? – продолжала допытываться Анастасия.

Прозора лукаво улыбнулась.

– Можно сказать, знахарка. Злые люди ведьмой рекут, да разве ж я похожа на ведьму?

– Не похожа, – пробормотал Любомир, слегка отступая назад. – Ведьмы старые, вида страшного, людей изводят, а не лечат…

Анастасия, поднявшая было ногу на ступеньку, тоже неловко затопталась на месте

– А я как раз ничего такого и не делаю, – засмеялась Прозора. – Разве что лечу… Напугала я вас?

– А чего нам бояться? – решительно проговорил подросток и тоже поставил ногу на ступеньку.

– Вот и славно, – кивнула знахарка, пропуская в избу юных гостей.

Посреди горницы, перегораживая её на две половины, стояла огромная, чисто выбеленная печь, каким-то веселым маляром изукрашенная полевыми цветами, словно водящими многоцветный хоровод: маками, васильками, ромашками.

По одну сторону от печки стоял деревянный стол, желтеющий свежевыскобленными досками. По бокам его расположились такие же лавки.

По другую сторону виднелась высокая лежанка, покрытая темным дерюжным покрывалом. Чуть поодаль громоздился кованый сундук.

Всё остальное место занимал деревянный чан, рядом с которым стоял уже небольшой столик, заваленный какими-то банками, сосудами и небольшими глиняными горшочками. На стенах повсюду висели пучки сушёных трав.

В целом же горница выглядела удивительно чистой и никак не напоминала курные избы многих крестьян, из-за отсутствия труб топившихся «по-черному». В них дым из печки выходил через избу в какое-нибудь маленькое оконце. От этого в избе на стенах, печи, одежде и даже лицах людей виднелись следы копоти и сажи.

– День-то у меня нынче удачный, – приговаривала хозяйка. – В кои веки встретишь печатью отмеченного!

"О чем это она говорит? – с досадой подумал Любомир, слушая слова Прозоры. – Туману напускает. Эдак любого от себя отвратить можно".

– О твоей сестре баю, юный Кулеш, – ответила на его молчаливый вопрос женщина.

– И чем же я отмечена? – поинтересовалась Анастасия, впрочем, особого любопытства не испытывая. Решила, что знахарка отдает должное её девическому облику.

– Такой печатью, – сказала Прозора, – что мне с тобой и не тягаться!

– Отчего же тогда я её не чувствую? – сощурилась девушка.

– Значит, ещё время не пришло, – загадочно проговорила знахарка и уже другим тоном добавила: – А у меня как раз репа вареная поспела.

Слегка подтолкнув гостей к столу, Прозора ловко выхватила из печки пузатый чугунок, от которого по избе поплыл духмяный запах укропа и ещё какой-то пряной травы. Брат с сестрой, хоть и не были голодными, почувствовали прямо-таки зверский аппетит. Хозяйка поставила на стол янтарные крепенькие грибы, вяленую на солнце рыбу, хрусткие огурчики, моченую бруснику. Она и выходила, и опять заходила в избу, а детям Астаховым казалось, что она ни на миг не выпускает их из-под своего цепкого взгляда.

– За делом ко мне или мимоходом, с оказией? – Прозора наконец управилась и села за стол, уставленный так, что не осталось и свободного места.

– Я попросила Кулеша познакомить меня с его спасительницей, хочу высказать сестринскую благодарность, – уважительно откликнулась Анастасия.

– Услуга невелика, – отмахнулась Прозора. – Много ли надо ума вывих вправить?

– А я бы не смогла, – запротестовала Анастасия. – И вообще из наших мало кто бы смог. Сокол с лету хватает, а ворона и сидячего не поймает.

– Насчет ворон ты, дочка, права. Особо много их среди лекарей развелось. Иной возьмётся больного от кашля лечить, да в гроб и загонит!

Прозора сказала это с таким сердцем, что чувствовалось: наболело.

– А могла бы ты меня к себе в обучение взять? – вдруг вырвалось у Анастасии.

– Могла бы, отчего не взять, да уж больно хороша ты…

– Да что же это делается! – рассердилась девушка. – Раз лицом вышла, значит, и ума нет?!

Прозора улыбнулась.

– Не к тому я. Говорят, ученая знахарка хуже прирождённой… Что всполохнулась? Смеюсь я… Не судьба тебе у меня учиться. Осенью сваты в ваш дом придут. Высоко взлетишь ты, голубка сизокрылая, да недолгим будет твоё счастье…

Сказала недоброе и примолкла: мол, судьба, с нею не поспоришь!

Брат с сестрой обратно возвращались, Любомир всю дорогу сетовал:

– И чего я тебя к этой знахарке потащил? Совсем глупыми речами голову задурила. Пророчица!

Теперь оказалось, правду она пророчествовала.

Потому, когда арамейский врач сказал о князе то же, что и когда-то о нём самом:

– Все в руках божьих! – Любомир не выдержал.

Отправился к Прозоре и мольбами-уговорами склонил знахарку к согласию появиться в княжеских палатах и самолично осмотреть Всеволода.

Глава восьмая

Аваджи, как обычно, сидел на пятках в шатре Тури-хана. Лицо его по-прежнему было непроницаемо, но если бы знал светлейший, о чем думает его верный нукер, в очередной раз уверился бы в своих подозрениях насчет его жены: чародейка она, колдунья!

Ибо думал Аваджи не о дальних походах и славных победах, как приличествует сотнику. Не о кипчакских тонконогих скакунах, не о богатых землях, не о золотых монетах и драгоценных камнях…

Думал нукер о том, что завтра, как обычно, приедет в курень торговец. На своем худом верблюде привезет он ткани, мази-притирания, нитки и прочую мелочь. И он, Аваджи, закажет торговцу маленькую деревянную, расписанную цветами качалку, в какой урусы укачивают своих детей. И когда Ана родит сына – он почему-то был уверен, что она носит сына, – станет укачивать малыша в этой колыбельке.

Если бы мог слышать его мысли Тури-хан! Разве не крикнул бы в изумлении:

– Опомнись, Аваджи! Это не твой ребёнок! Неужели ты собираешься выдавать княжеского ублюдка за своего сына?! Она опоила тебя колдовским зельем!

– Опоила, – согласился бы Аваджи. – Но вовсе не ядом, а любовным напитком. А из её рук я выпил бы даже яд.

Впрочем, теперь и сам Тури-хан был влюблён. Но любовью мужчины и воина. Его пятая жена Айсылу пришла к нему девственницей, но в ней уже сказался дух женщины Востока. Объятия Айсылу ещё робкие, неумелые, но она быстро учится искусству любви.

Хан на радостях послал новому тестю такой большой калым, какой не платил за четырех первых жен. Всех вместе. И отец, и мать Айсылу счастливы уже тем, что страшное событие в жизни их дочери окончилось для неё не позором, а возвышением: она стала женой самого повелителя степей!

Любовь мужчины окрыляет его, но не затмевает разум! Так сказал бы Тури-хан. Он полюбил Айсылу. По-своему. Например, сегодня, перед выездом в степь, где хан собирался устроить смотр готовности своего трехтысячного войска, он провел ночь в шатре своей любимой жены.

Но как только наступило утро, он ушёл в свой шатёр, чтобы потом о пятой жене больше не вспоминать. Для этого существовали ночи.

Тури-хан ехал по степи в сопровождении сотни тургаудов, которых возглавлял Аваджи. Их прозвали «верными», потому что они поклялись отдать свои жизни ради любимого хана-багатура. И никто не сможет заставить их нарушить данное слово.

Год назад хан посылал Аваджи на обучение к Элдену – опытному воину-монголу, которого светлейший назначил командующим своими войсками.

Для этого Элден с помощью своих воинов разбил в Кипчакской степи огромный лагерь, где и проходили учения. Кормили джигитов живущие в этих землях кипчакские племена в слабой надежде на то, что подобное усердие поможет им избежать разрушительных набегов кровожадных степных волков.

Здесь, в лагере, достоинства и недостатки будущих багатуров были особенно видны, и после обучения, кивая на Аваджи, Элден сказал хану:

– Можешь на него положиться.

Потому набирать свою сотню «верных» Тури-хан без колебаний поручил Аваджи. Юз-баши теперь сам готовил нукеров. Сам следил за их обучением, проверял оружие и даже каждый день первым снимал пробу с похлебки, которую варили для нукеров.

Смотр своим войскам Тури-хан назначил у Рыжего холма. Так назывался он потому, что покрывавшая его в начале весны изумрудная зелень шайтан-травы под палящими лучами летнего солнца выгорала до рыжего цвета, и тогда казалось, что холм со всех сторон обтянут огромной рыжей шкурой.

Теперь на вершине его, на резном кресле-троне, напоминавшем скорее трон урусских князей – никто не должен подумать, будто Тури-хан хочет подражать величию Повелителя Вселенной, – сидел светлейший, перед которым медленной рысью проходили его джигиты.

Рядом с ханом стоял Элден в коричневом строгом чапане и кожаном шлеме. Пряжка с рубином поддерживала приколотый к шлему пучок перьев священной цапли, который, как известно, приносит удачу.

На Тури-хане был расшитый золотом богатый халат – этим он будто подчеркивал, что смотр войска не более чем обычная проверка, что настоящие битвы впереди, а сейчас от джигитов требуется бравый вид и торжественная лихость, чтобы усладить взор владыки…

Недавний поход на Китай сделал командующего войском хана Элдена богатым человеком. У него был дом, больше похожий на дворец, недалеко от Каракорума. Четыре юных красавицы-жены готовы были дарить ему свои ласки, два табуна чистокровных арабских скакунов принадлежали ему. Элден мог бы сидеть дома и наслаждаться заслуженным богатством, но старому воину не сиделось на месте.

По тому, как возник он однажды без предупреждения у шатра Тури-хана, с которым они в молодости гоняли по степи кипчаков и саксинов, хан понял: долгожданный поход близок.

– Есть ли у тебя работа для опытного воина, старый друг? – спросил его Элден.

– Неужели тебя разорило пристрастие к игре в кости? Или твой кошелек опустошили непотребные женщины? – пошутил Тури-хан.

Элден шутку оценил.

– У меня всего вдосталь, чтобы жить до глубокой старости, ни в чём не зная нужды. Если я чего и лишился, то лишь здорового сна, который наступает после хорошего боя или долгой скачки по степи. Руки мои жаждут дела!..

Чок-чок-чок – глухо взбивали степную пыль копыта десятков, сотен, тысяч лошадей.

На полкорпуса впереди своей тысячи ехали бин-баши, сжимая в руках бунчуки с девятью конскими хвостами.

Тури-хан довольно переглядывался со своим багатуром: славный батыр Элден! Великий воин Элден!

– Такая работа многого стоит!

Хан не мог не отметить ровную поступь коней, уверенную посадку джигитов, их мастерское владение саблей…

– Твоя похвала для меня дороже золота, – сощурился в улыбке Элден. – И если ты не передумаешь, согласен я от твоего имени идти в поход. И всё, что смогу добыть, честно поделить с тобой.

– Да состоится ли этот поход? – вздохнул Тури-хан.

– Состоится, – кивнул Элден.

Воины всё шли и шли перед ханом и его командующим, славили повелителя степей, возбужденные предстоящим большим походом. И только один человек не думал сейчас ни о каких походах и битвах, ни о богатстве, какое можно себе добыть. Этот человек – Аваджи – думал о своей жене.

Да и как не думать, когда весь мир наполнен ароматом её имени?! Конь под Аваджи перебирает копытами, и юз-баши слышит:

– А – на! А – на!

Где-то в вышине проклекотала птица:

– А – на! А – на!

"Чародейство, – согласился бы Аваджи, – но какое сладостное чародейство!"

Глава девятая

Анастасия сидела перед маленьким столиком, отделанным яшмой и слоновой костью. Аваджи привез его в один из набегов на китайцев.

Он знал, что в землях урусов живут по-другому: спят на широких и высоких кроватях, едят за столами, а не сидя на ковре, потому и привез жене столик, чтобы он хоть как-то напоминал ей прежнюю жизнь. Пусть она просто будет сидеть за этим столиком и, глядя на себя в зеркало, расчесывать чудесные русые волосы…

Перед женщиной стояло серебряное полированное зеркало на резной подставке… Немалую долю добычи пришлось уступить за него Аваджи, зато теперь Анастасия могла видеть в нем свой изменившийся лик.

Вся её жизнь вдруг разделилась надвое: до Аваджи и после Аваджи. И теперь Анастасия тщетно пыталась разглядеть в зеркальном отражении ту избалованную шестнадцатилетнюю боярышню, которую все любили и как могли оберегали от любых потрясений.

Она так и прожила бы жизнь без особых печалей и забот, если бы не страшная история её пленения. Анастасия и плен. Анастасия и рабство. Какими дикими звучали бы некогда такие слова!

Любовь князя Всеволода она приняла всего лишь как один из подарков, которыми привычно баловала её судьба. Если дома все её так любят, отчего и ему не любить? Князь – на девичий погляд – мужчина видный. Статный, лицом пригожий. В глазах серых ум и отвага светятся. Волосы светлые, кудрявые кажется, еле сдерживает обруч головной – такие они густые.

Когда он проезжал мимо, жадно поглядывая на её девический терем, Анастасия вспыхивала от гордости: князь предпочитал её более именитым и богатым невестам! Говорят, ему даже сватали греческую царевну.

Боль первой брачной ночи быстро забылась, но привыкание к Всеволоду, к тому, что она теперь принадлежит мужчине, длилось куда дольше.

Она лежала рядом с мужем, снисходя к его восторгам, благодарному изумлению её красивым телом. И лишь слегка недоумевала: почему ему нравится всё это? Но с каждым днем всё же чувствовала: Всеволод дорог ей уже тем, что она отдает ему себя больше, чем до сих пор кому бы то ни было. Так получилось, что с помощью мужа она открывала себя для себя и уже стала находить приятность в том, что она почти не стесняется не просто мужа, мужчину!

Она могла посмеиваться над его нетерпением, могла пенять на излишнюю горячность, но ему не соучаствовала, а как бы наблюдала со стороны.

Всеволод этому не шибко огорчался. Он верил: страстность в Анастасии проснется – слишком горяча была в других жизненных проявлениях, слишком неравнодушна…