Помоги проекту - поделись книгой:
Свободный Михаэль
(Почти документальная история)
Кстати, об этих письмах, ты их береги. Я как рассмотрел всё то, что писал разным лицам в последнее время, особенно нуждавшимся и требовавшим от меня душевной помощи, вижу, что из этого может составиться книга, полезная людям, страждущим на разных поприщах. <…>Но покамест это между нами»[2].
Н.Гоголь. «Выбранные места из переписки с друзьями»
Из письма Н.Языкову
В один прекрасный день Михаэль N., житель Хайфы, семидесяти лет, вдовец, бездетный, предупредив своих соседей, что навсегда прощается с Израилем и летит в Москву, отправился в аэропорт Бен-Гурион.
Билет был взят заранее –
Вечером того же дня соседка Вера, медсестра психбольницы, вернувшись с работы, сообщила нам, что Михаэль находится у них. Дом загудел, точно пчелиный улей: «Как в психушке?! Почему в психушке»?! Медсестра ответила: «Пока не знаю. Он поступил к нам вечером, я уже сдавала смену и торопилась на последний автобус».
Назавтра же я бросился в больницу, но к приятелю допущен не был. Мне объяснили, что вновь поступивший пациент проходит двухнедельный карантин. Дежурный врач меня заверил, что я не должен беспокоиться. Мой приятель помещен в отделение для «смирных», и ему созданы комфортные условия.
Только на пятнадцатые сутки мне все же удалось прорваться к Михаэлю. Встреча получилась бурной. Мы горячо обнялись.
Палата Михаэля мне понравилась.Из-под потолка струятся чарующие звуки Чайковского и Моцарта, на книжной полке рядком стоят «Декамерон» и Мопассан (адаптированная «Библиотечка старшеклассника»), Ильф и Петров, «Сказки народов мира», журнал «Сделай сам» («Серия советов юному умельцу») и, наконец, в конце сороковых имеющий оглушительный успех у советского читателя – роман Василия Ажаева «Далеко от Москвы» (Видимо, испытывая ностальгические чувства по Москве, именно с Ажаева Михаэль принялся за книги).
Приятель потащил меня знакомиться с больничным двориком, огороженным глухим забором под колючей проволокой. Вдоль забора проходила следовая полоса, густо обсаженная кактусами.
В углу двора, в высоких кактусах, скрывалась территория Живого уголка с предупреждающей табличкой: «Внимание! Нервировать животных строго запрещается. С 14:00 до 17:00 в соответствии с распорядком дня, установленным администрацией больницы, у животных – «Тихий час». Соблюдайте тишину! Нарушители режима содержания животных лишаются прогулок сроком на пять суток».
Я зачастил на свидания с приятелем.
Законопослушный Михаэль посещал вольер исключительно в утреннее время. Сразу после завтрака бежал к «Живому уголку» и пропадал там до обеда. Впервые в жизни, затаив дыхание, он наблюдал за тем, как совокупляются дикие козлы и козы. Поглазеть на это зрелище сбегались не только пациенты клиники, но и санитары, и медсестры.
По соседству, в специальной клетке, активно занимались тем же самым кролики.
А вот баран, судя по возрасту, – старейшина Живого уголка, стыдливо отвернувшись от греховных сцен, демонстративно прятался в загоне.
Зрелище, действительно, было любопытным. Однако меня терзало главное: по какой такой причине Михаэля из аэропорта отвезли в психбольницу.
Я оттащил приятеля подальше от живого уголка и, отыскав скамейку, почти невидимую в кактусовых джунглях, потребовал ответа.
– Я зарёкся никому об этом не рассказывать, – признался Михаэль, – но тебе откроюсь…
Затравленно косясь на кактусовые заросли (слежка в клинике была тотальной), приятель перешел на шепот.
– На допросе в аэропорту я не выдержал и раскололся. Признался, что лечу в Москву с целью совершить самоубийство и просить друзей предать меня кремации, а прах развеять над Москвой – рекой.
Я онемел. Полез за сигаретой. Закурил.
– Загаси немедленно! – Воскликнул Михаэль. – На территории больницы курить запрещено.
– Ну, хотя бы отхлебнуть чуток из фляжки я имею право?! У меня с собой имеется…
– Даже и не вздумай! В клинике – сухой закон.
– Я с ума сейчас сойду! – Сорвавшись со скамейки, я заметался по аллее, обдираясь о колючки этих проклятых кактусов.
Михаэль на ходу поймал моё запястье и железной хваткой притянул к себе.
– Пойми ты, за тобой следят! Не успеешь ахнуть, как окажешься в смирительной рубашке.
Я вернулся на скамейку, рукавом вытер холодный пот со лба. На всякий случай отодвинулся от Михаэля. Признаюсь, я сейчас его боялся. Придя в себя, вновь затряс приятеля.
– Но почему ты выбрал именно Москву, а не сделал это в Хайфе?! В конце концов, твой прах развеяли бы не над Москвой – рекой, а над Иорданом…
– Думал я об этом, – признался Михаэль. – Но в Израиле не практикуется кремация. Здесь хоронят в землю. А с кладбищенской землей – острая проблема. Вот покойников и селят в специальных нишах в кладбищенской стене. Я, конечно, понимаю раввинат – Израиль не резиновый. Но и раввины должны меня понять: лежать замурованным в каменном мешке, одному, без воздуха, в полной темноте… Я с детства темноты боюсь в закрытой комнате. Жива была бы мама, подтвердила.
– И что теперь прикажешь делать? – Спросил я у приятеля.
– Не знаю… – Горестно ответил Михаэль. – А тут еще тень Гоголя взялась меня преследовать. Гоняется за мной, цепляется холодными руками, и умаляет выслушать.
– Час от часу не легче… Ты и вправду сдвинулся умом. Не обижайся, но Служба безопасности была права, когда упекла тебя в психушку…
– Возможно… – согласился Михаэль.
– Но хотя бы мне сказать ты можешь, что Гоголь хочет от тебя?
– Тебе могу, но это только между нами… – Михаэль поднялся со скамейки и проверил кактусовые заросли. Убедившись, что прослушки нет (санитары, наверное, отвалили полдничать), продолжил:
– Жуткая история. Оказалось, Гоголь, как и я, панически боится темноты в замкнутом пространстве.
– Не удивительно, что вы нашли друг друга…– Я некстати по-дурацки усмехнулся и тут же извинился. – Прости, не хотел тебя обидеть…
– Да я уже ни на кого не обижаюсь, – печально отмахнулся Михаэль. – Так вот, он и говорит мне, что у него страх смерти. И что завтра его должны захоронить. А он сопротивляется, клянется, что не умер, а просто задремал. Что он в гробу проснется, а будет уже поздно…
Тут я содрогнулся. Мне вспомнилась статья, в которой приводился следующий факт: эксперты, чтобы убедиться в истинности опасений Гоголя, вскрыли, якобы, его могилу и обнаружили, что голова великого писателя повернута на бок, а обивка гроба исцарапана.
Я пересказал эту статью приятелю. У Михаэля носом кровь пошла. Да так обильно, что обрызгала щебенку у скамейки. Михаэль достал бумажную салфетку из кармана, ликвидировал пятно и салфетку снова запихнул в карман.
– Урна рядом, брось туда, – сказал я Михаэлю.
– Нельзя. Санитары будут рыться в урне, найдут салфетку, пропитанную кровью, и решат, что ты избил меня. Они тебя обязательно догонят и повяжут.
На аллее неожиданно возникла женская фигура в аккуратненьком салопчике, в широкополой шляпе, украшенной пером. Возле нас остановилась, отломила от кактуса большую желтую иголку.
– А ну ловите, молодые люди!
Мне удалось перехватить иголку.
Старушка захлопала в ладошки:
– А я ведь загадала, кто из вас поймает! Я вас давно приметила, вы у нас здесь частый визитёр. У вас выразительная шаляпинская внешность. Вы голосом владеете?
– Не знаю, никогда не пел…
– Вы женаты?
– Да, женат.
– Не страшно. Я решила пригласить вас в наш девичий коллектив на спевки. Нам необходим мужчина. Именно такой, как вы. Мы собираемся по средам, сразу после ужина. В беседке, рядом с процедурной. Непременно приходите! Жена ревнивая у вас?
– Повода для ревности я ей не давал.
– Вот и отлично. О наших спевках можете ей не сообщать. Пусть это будет нашей тайной. Ведь у каждого мужчины должны быть маленькие тайны от жены. Не так ли?
– Наверное, что так…
– Вот и прекрасно. О том, что вы готовы петь в нашем женском хоре, не беспокойтесь, я с главврачом договорюсь. Итак, до встречи в среду, уважаемый «Шаляпин»? Я буду ждать вас…
Женщина поправила перо на шляпе и, что-то напевая, удалилась.
– Кто она? – Спросил я Михаэля.
– Аборигенка, третий год здесь обитает. Когда– то пела в Омском хоре. Теперь поет у нас. Немного сумасшедшая, но тихая и добрая. Ты ее не бойся…
Попрощавшись с Михаэлем, я покидал больницу в тягостном раздумье…
Назавтра, улучив момент, пока Михаэль сидел в палате и слушал Моцарта, я встретился с его лечащим врачом. Врач объяснила мне, что у моего приятеля – типичная клаустрофобия плюс тафофобия. Он избегает замкнутых пространств и в то же время панически боится быть погребенным заживо.
– Как было с Гоголем?
– Не только. Марина Цветаева страдала тем же самым. Такие фобии типичны не только для великих, но и для простых смертных. Но смею вас заверить, – сказала врач, – что дальнейшая судьба вашего товарища не должна вас беспокоить. Вот увидите, Михаэля мы обязательно поставим на ноги.
Врач была права: Михаэль, действительно, медленно, но верно шел на поправку. В одно из посещений Михаэль признался мне, что находиться в клинике ему всё больше нравится. Что он подружился с медицинским персоналом, что ему по-настоящему здесь интересно. И духоподъемные беседы с тяжелобольными, и шефство над животными «Живого уголка». Моцарт, чтение по вечерам. Он здесь уже перечитал всю литературу с больничной книжной полки, а недавно затребовал Плутарха. Такую книгу в Хайфе не нашли, тогда главврач лично позвонил в Иерусалим в Центральную русскую библиотеку. И нарочный привез ему трехтомник знаменитого историка. Нравится часами просиживать на «своей» скамейке и предаваться размышлениям о смысле жизни.
…P.S.Наконец, наступило время выписки «на волю». Михаэль от «воли» отказался наотрез и решил остаться здесь. Определился на должность санитара, из палаты перебрался жить в служебный флигель. Клаустрофобия прошла, как страшный сон. Так что спасибо Службе безопасности Бен-Гуриона и медперсоналу клиники…
2014 г.
Адам и Ева
История о том, как местечкового провизора Адама сосватали
за белошвейку Еву
Подружки остерегали Еву:
– Гляди, не перезрей! Тебе на Песах стукнет двадцать шесть. Соглашайся на Адама, пока он не раздумал. Мужчина в зрелом возрасте, вдовец. Вдовство своё блюдёт. Грехов по женской части себе не позволяет. Ты тоже в строгости себя содержишь. Чем ему не пара? Была жива бы его покойница Рахель, уж как она была бы рада за Адама! А то, что разница в годах у вас большая, в постели разберетёсь.
– Ой, девочки, боюсь ложиться с ним… Уж больно строгий он. А как не справлюсь?! В постели сроду не была с мужчиной.
– Дуреха! Все когда-то через это проходили. Всё у вас получится, увидишь. Деток нарожаете. Вон, Фира, уж такая недотрога, а теперь от мужа силой не оттащишь.
Ева пребывала в тягостных сомнениях. Плоть ее томилась. Ночами не могла уснуть, всё думала и думала… Терзала мокрую от слез подушку, кусала носовой платочек.
Пойти к раввину за советом не решалась. Отправилась к его супруге Хане, которую обшивала спальными сорочками и атласными бюстгалтерами. Та внимательно выслушала девушку и сказала Еве так:
– Не истязай себя дурными мыслями, подари Адаму молодое тело. Ты не гляди, что строгий. Это с виду он такой. Будет холить и ласкать тебя, как молодую козочку. Он мужчина мудрый и понятливый. Насильничать не станет.
– Всё-то оно так, – соглашалась Ева. – Да уж больно борода его страшит. Как с таким в постель лягу?
Хана рассмеялась:
– Дура ты зелёная! Еврей без бороды, что орел без перьев. Как в постель ляжете, ты бороду ему оглаживай. Гребень прихвати с собой, и слова шепчи ему любовные. Он и оплывёт, как свечка. Потянется к тебе, прижмется потеснее, и будете, как голубь с голубицей. И про стыд ты свой забудешь. Я когда с Давидом после свадьбы первый раз в постель легла, тряслась от страха, как фикус на ветру. А потом настолько приохотилась, что бедный мой раввин не знал, куда деваться. Он после той брачной ночи так ослаб, что три службы в синагоге пропустил…
А провизора своего ни за что не упускай! Он год уже, как вдовый. Ему женщина нужна. Тора запрещает мужчине неженатым быть. В Талмуде сказано: мужчина, не имеющий жены, – не человек.
Хана Еву убедила, и та, дождавшись свадьбы, решилась лечь в брачную постель с Адамом. Но эта ночь для Адама закончилась печально. Дело в том, что Ева кроме гребня взяла с собой в постель и ножницы. Дождавшись первых ласк Адама, она, с ловкостью опытной портнихи, до неприличия окоротила провизорскую бороду.
Первая брачная ночь для них оказалась последней. Адам не перенёс надругательства жены и на два месяца скрылся в неизвестном направлении. Затем вернулся с такой же бородой, какой была она до первой брачной ночи.
Брак с белошвейкой был немедленно расторгнут.
2014 г.
Скотобой Менахем Зильбер
и пани Стефания Ковальская
Еврейский местечковый триллер
Героем дня в местечке Малая Заблудовка неожиданно стал Менахем Зильбер, владелец скотобойни. Осквернив законы Торы, он привез в местечко чистокровную
Из местечкового любимца Менахем превратился в местечкового изгоя. До этого поступка Зильбер слыл завидным женихом. Cажень в плечах, пшеничные усы, шатен, богат, широк душой и телом. Одним словом, лихой еврей, любимец местечковой публики.
С женщинами бывал то по-мужицки груб, то чрезмерно обходителен. Так, перед тем, как перейти к завершающему действию, интеллигентно спрашивал у дамы: «Вы позволите?». Или: «Обещаю, что вам не будет больно». Или: «Осмелюсь признаться вам в любви».
За что еще Малые Заблуды любили скотобоя – за его французские кальсоны, которые он выменял на ярмарке в Пшемысле, небольшом польском городке, при закупке очередной партии скота. Кальсоны сиреневого цвета выменял на две коровы у старого польского козла.
Украсил их генеральскими лампасами, ширинку залатал бархоткой в виде лаврового листка. Надев кальсоны, Менахем лихо взлетал на лошадь и гарцевал по пыльным улочкам местечка. Из раскрытых окон им любовались не только незамужние девицы, но и зрелые замужние женщины.
***
История знакомства Зильбера с Ковальской сложилась следующим образом.
Впервые он её увидел все в том же польском городке Пшемысле (ныне Перемышль), куда под видом шляхтича нелегально проникал на ярмарку за очередной партией скота.
Как-то, по случаю удачной сделки, Менахем завалился в небольшую симпатичную корчму.
За соседним столиком обратил внимание на скучающую даму, коротающую время за рюмкой коньяка.
Их взгляды встретились. Зильбер тут же пригласил ее к себе за столик. Дама охотно согласилась.
– Пани по-русски розумие? – Спросил Менахем.
Поделиться книгой: