Падальщики. Непогасшая надежда

– Эй, Фунчоза, там есть дата? Что это?

Я рассмеялась. Голова Фунчозы высунулась из погреба, а на ней была надета воронка с гибким шлангом, который он держал в руке. Изгиб его бровей недвусмысленный.

– Смотри-ка, что я нашел, – он водил шлангом в воздухе.

– И что это?

Я сложила руки на груди, зная наперед, что он предложит. Странным образом наши сексуальные фантазии всегда работали в одном ключе.

– Этот девайс предназначен для розлива браги по бутылкам с узким горлышком, – ответил он с играющими бровями.

Я жду предложения, потому что люблю когда он говорит непристойности вслух. Я нахожу его секс-эксперименты интригующими. В прошлый раз он разобрал одну из мини-видеокамер и прицепил к члену линзу, чтобы записать на видео, что у меня там внутри. Получилось забавно. Никогда я еще не видела свою девочку, она розоватая и должно быть действительно приятная наощупь. Самый сочный и самый розовый скриншот с того видео он поставил себе на заставку планшета. Теперь когда его планшет впадает в спящий режим, там сверкает моя… внутренность. А в день его рождения я позаимствовала у Федора кулинарные щипцы и толстую свечу… В общем, не буду я описывать, как я осквернила кулинарный прибор, но «торт» с зажженной свечой у меня между ног Фунчоза оценил.

– Я хочу вставить в тебя этот шланг, залить туда вино, а потом всосаться в твою Гедзу и испить ее до дна! – процедил он сквозь зубы, изнемогая от желания.

Я живо представляю себе эту картину, и она возбуждает меня так, что я уже теку. Совершенно точно не только отвага привлекает меня в этом балбесе.

– Определенно берем домой! – выдыхаю я с предвкушением.

Улыбка Фунчозы по-дьявольски пошлая.

– Фу, извращенцы! Мы же все это слышим!

– Черт, у меня слюни потекли, как будто меня сейчас стошнит.

– Не знаю, как вы ребята, а меня это тоже возбудило.

– О господи! Еще один извращенец!

– Ну, простите! То, как он это сказал…

Голоса перебивают друг друга в наушнике, но я уже ничего не слышу. Моя Гедза требует длинной толстой жесткой хаси! Я спускаюсь в погреб, где Фунчоза уже ждет меня со своей цветущей луковичкой Бульбазавра.

9 декабря 2071 года. 14:10

Ольга

Мы с Лехой Легавым уже собрали мешки с содой, сушенными специями, брикеты дрожжей. Уже и не знаю, что еще тут можно наскребать. Кажется, эти сусеки опустели конкретно.

Леху я знаю давно. Нас вместе доставили сюда из Польши с родителями. Но в отличие от меня, он не сирота. Его мать живет на базе и занимается обучением малышни – учит их читать-писать-слюни не пускать. Именно от нее, можно сказать, из первых уст, я знаю, что база стоит на пороге кризиса деторождения. Еще пару лет, и мы начнем вымирать быстрее, чем рождаться. Нескончаемая жизнь под землей прореживает наши ряды, выметает самых слабых, оставляя тех, чей генофонд приспособит человечество к пещерам.

Не хочу становиться подземным жителем. В фильмах ужасов времен Хроник подземные люди-мутанты всегда страшные и не в себе. Жрут друг друга и вообще больше на копрофагов похожи.

Я осиротела уже давно. Папа умер от рака легких, еще когда мне было двенадцать. Иногда мне кажется, что в командиры не берут тех, у кого живы родители. Словно есть какой-то невидимый пункт «сиротство» в разделе требований в должностной инструкции командира. Все, что осталось от папы, это входные ворота Желявы и глубокая печаль в душе. Когда мы покидаем территорию базы на время миссии, ребята стучат по бетонным стенам на удачу. Я же трогаю ворота, прося папу следить за мной на вражеских землях. Я никогда не чувствовала его присутствие, даже снов с ним не вижу, но мысль о том, что он стоит позади меня, дает мне сил держаться дальше, продолжать борьбу. Выживать.

Леха для меня, как старший брат, мы с ним даже внешне похожи. Оба светлые, и стрижки короткие. Вот только он ростом под два метра, а я ему едва до плеч достаю. Сорвавшийся трос с контейнера на складе полоснул его по лицу три года назад, и теперь вдоль левой стороны лица тянется длинный шрам, разделив бровь надвое. С ним он стал еще более брутальным.

Его мать относится ко мне как к своей дочери, она всегда радуется, когда я навещаю их групповые жилые отсеки. Когда Легавый закончил общую военную подготовку и стал новобранцем Падальщиков, ему дали место в казарме, а маму выселили из отдельной комнаты, потому что они предназначены только для семей. Теперь Тамара живет в общем спальном блоке на двадцать человек. Это еще комфорт. Есть блоки на шестьдесят персон, в основном он для инженеров. Я благодарна Тамаре за ее чуткость и внимание, удивительным образом она умудряется достать для меня откуда-то засахаренные сухари, приговаривая что в России всегда было принято почивать гостей только самым лучшим из хозяйства. Хотя я Падальщик, я сама могу ей таких вкусностей нанести, что она взлетит к небесам. Но я сижу с ней на железной двухъярусной койке и грызу этот маленький сухарь, и поражаюсь тому, насколько он до слез вкусный!

На базе люди эгоистичны и злы. Это неудивительно, в условиях вечной борьбы за выживание каждый сам за себя. Пример Тамары и Лехи убеждает меня лишний раз в широте русской души. Как бы я ни пыталась объяснить этот термин своим инакоязычным друзьям, не могу подобрать эквивалент для перевода. Душу мы понимаем по-разному. Приходится целые монологи на десять минут разводить, чтобы объяснить, что такое русская душа. Хотя, может, мои суждения расистски и все зависит от самого человека, а не от принадлежности к народу. Не знаю я. Да и вряд ли кто-нибудь даст четкое понимание, откуда берется милосердие.

Тамара с сыном приняли меня в свою семью сразу после смерти отца, а это доказывает, что мое командирство тут ни при чем. Лехе я благодарна до конца жизни, потому что в Падальщики меня именно он приволок, когда я была слишком разбита смертью папы, чтобы на ежегодном Распределении сделать выбор в пользу одного из четырех блоков.

Легавый выходит из-за угла, застегивая ширинку:

– Все хорошо. В раковину поссал, – говорит он.

– Я рада за тебя, – отвечаю я его излишней прямоте.

– Напомни, что там Федор хотел приготовить сегодня? – спросил Легавый.

– Что-то под загадочным названием «пицца».

– Это вкусно?

– Я так поняла, это что-то типа куска сухого теста, на который кидаешь все съедобное, что найдешь в холодильнике.

– Вот это подойдет?

Я беру из его рук коробку с надписью «Кисель плодово-ягодный». Я впервые читаю эти слова. Я не понимаю, что они значат.

– Черт его знает, но тут изображен какой-то красный плод. Наверное, что-то с помидорами? Берем!

Легавый складывает все в рюкзак. Мне кажется, что кроме помидора мы других овощей и фруктов не знаем. Просто помидор – смешное слово, запоминается легко. По-ми-дор. А к чему запоминать названия того, чем мы едва ли пользуемся? Я залезла в следующий ящик, там тоже было пусто. Кажется, и этот дом мы уже хорошенько вычистили. А потом мне на глаза попался какой-то бесформенный мешок, покрытый пылью настолько, что эта куча казалась сдохшей кучей мышей. Я не побрезговала поковыряться в пыли, я же Падальщик. Ковыряться во всем дохлом – наша суть. Мешок содержал в себе явно что-то увесистое, я стряхнула его и это оказался герметичный зип-пакет с банкой внутри. Я вытащила ее оттуда, стряхнула грязь и прочитала вслух.

– «Вешенки»… Не может быть!

Мой возглас такой громкий и внезапный, что Легавый схватился за рукоятку автомата.

– Ляха, твою мать!

– Прости! Но это – вешенки!

– Что?

– Вешенки! Грибы такие!

– А, ну ладно.

– Да ты не понимаешь!

Я буквально махаю рукой на Легавого и загребаю банку в сумку. Вот это свезло! Бывшие жильцы засушили порцию грибов и засунули в герметичный контейнер, в котором грибочки сохранились практически в том же виде, в каком их засыпали в банку!

– Когда мы жили на базе в Польше, мы часто по грибы ходили!

– Помню.

Наша база располагалась в лесу, и осенью грибы росли прямо возле базы. Даже далеко вглубь не надо было ходить.

– А потом папа готовил картошечку с вешенками! Помнишь? М-м-м! Вкуснотища такая невообразимая!

– Помню жареную картошку с грибами. Ничего так.

– Эх, Леха-Леха!

Я вздохнула. Легавому чужды сентиментальные воспоминания о приятных событиях. Ему та картошка просто пищей служила, съел и не запомнил, пошел дальше работать. Он меня на три года старше, и его с детства привлекали к мужским работам. А я ждала тарелку с золотой маслянистой картошечкой и черными вешенками, как праздник! А с укропчиком или зеленым луком так это наичистейшим блаженством было! Прямо наркотик какой-то! Какая досада, что сейчас зима. Со свежей зеленью картошка с вешенками была бы восхитительной! Эх, надо бы у Федора поспрашивать, может, завалялись пара клубней где-нибудь в его коморках.

Папу считали профессионалом готовки жареной картошки. Никто не мог приготовить ее также вкусно, как папа. Помню, папа чистил здоровенные клубни, а я мыла малюсенькие грибочки, я все время выпрашивала его секрет, тайно надеясь отобрать у него титул Мастера Жареной Картошки.

– С любовью надо готовить, Лелик. С положительными эмоциями, с добрыми мыслями и ласковым словом, – объяснял папа, а потом тонул где-то в далеких воспоминаниях, неосознанно улыбаясь.

Дура я была. Не о том спрашивала. Надо было интересоваться его жизнью, его мыслями, его воспоминаниями, которые вызывали ту искреннюю улыбку. Может, он думал о маме, о бабушке, о друзьях и моментах из беззаботного детства. Я видела синюю татуировку у него на предплечье – роза ветров. Видимо, он служил в морском флоте. Когда успел? До поступления в университет или после? Я даже этого не знаю наверняка! А время упущено, шанс ускользнул. Его уже не спросишь.

Мне вдруг стало так грустно, что даже ком встал в горле. Я быстро его проглотила. Я – командир. И права на сентиментальности не имею. Но печаль уже было не остановить. Перед глазами так и сидел седовласый папа с очками на носу, которые после смерти были отданы другим нуждающимся, как и все его имущество – порядок базы. А на столе перед ним дымилась картошка с вешенками в железной тарелке, и он радостно звал меня покушать.

Я зажмурилась, прогоняя слезы. Здесь на базе мне хорошо, я уже привыкла и обжилась. Но я скучаю по первому дому, хотя никогда не была там, ведь в Польше родилась. Но почему-то где-то глубоко внутри я чувствую эту необъяснимую связь, которая стучит сильнее и громче, как сердце на бегу, когда я рассматриваю папин альбом с фотографиями и вырезками из русских газет о начале Вспышки, о массовой эвакуации, о бомбардировке Москвы…. Но еще ярче эта связь разгорается, словно костер на ветру, когда я смотрю папины рисунки. Он рисовал их десятками. Это – пейзажи его детства, его родной деревни, его воспоминаний. Не в этой жизни, так после смерти я обязательно их навещу. Думаю, там я с папой и встречусь.

Я не стала вдаваться в глубокую философию и сделала вполне говорящую татуировку в честь моей страны – это цветной поющий хор матрешек, играющих на балалайках. Они так смешно открыли рты и зажмурили глаза, пища свои народные песни. И хотя я понимаю, что я скучаю не столько по русской базе, которую папа рисовал и даже подписал на рисунках координаты, сколько по тем временам, что я провела с отцом. Меня тянет обратно – на его родину. На землю, на которой он жил в моем нынешнем возрасте, будто я могу найти его там.

Пусть я стала важной частью жизни на Объекте 505, это не мой дом.

Ведь дом там, где сердце.

Кажется, Легавый что-то спросил. Но я не расслышала, погрузившись в глубокие воспоминания и бесполезные попытки унять слезы. Наверное, я долго просидела за рюкзаком, пытаясь побороть наплыв печали, потому что когда я пришла в себя, Легавый уже стоял за моей спиной. Я услышала щелчок – он отключил мое переговорное устройство.

Я взглянула на него. Он демонстративно отключил свой микрофон. А потом присел рядом и положил руку мне на плечо.

– Все нормально, Оль. Поплачь. Никто не узнает, – сказал он по-русски.

И я разревелась, как самая настоящая девчонка.

9 декабря 2071 года. 15:00

Калеб

Уже начинает смеркаться. Я сверяю часы на планшете с положением солнца на небосводе. Нам нельзя задерживаться дотемна, зараженные имеют преимущество ночью. Но вот первые солдаты появились на дороге. Вдоволь разворошив кладовые и заполнив рюкзаки диковинными съестными припасами, солдаты начали подтягиваться к точке сбора. На их лицах читались довольные улыбки. Это – самые счастливые дни отрядов специального назначения, когда мы возвращаемся домой с вкусностями в предвкушении сегодняшнего праздника. В груди разливается такое редкое и тем ценное чувство эйфории, когда любые напасти и проблемы кажутся решаемыми. Но, тем не менее, мы остаемся реалистами – нам еще предстоит путь домой, и выдвигаться надо немедленно, потому что скоро начнет темнеть.

Краем глаза я заметил, как Жижа делает проволочную засечку на пороге своего «маринованного» дома. Так, она будет знать, есть ли у деревни еще визитеры помимо нас.

Солдаты надевают шлемы, проверяют заряды на устройствах, калибруют сигнал передачи изображения.

– Выдвигаемся к тропе на двести метров западнее той, по которой пришли, – говорил я, когда все собрались на пятачке у выхода из деревни. – К вечеринке мы подготовились, а теперь надо доделать работу. И эта зона ждет своей очереди на разметку.

– Сохраняем прежний строй и пошли уже домой! Мне надо провести испытания одного устройства розлива! – добавил Фунчоза, хищнически поглядывая на Вьетнамскую звездочку.

Мы выдвинулись в путь немедленно.

Тропу, по которой мы возвращались на базу, мы знаем как облупленную. Вот здесь на сто двадцатом метре от деревни стоит огромный старый толстый дуб. Мы как-то пытались обхватить его руками, так понадобилось пять человек. Еще через триста метров справа будут заросли колючих кустарников, кажется, Тесса называла их барбарисом. Федор слезно молил набрать ему ведерко этих ягод два года назад, дык меня в этих кустах так нарезало, что можно было лоскутами сшивать обратно. Хорошо, хоть бионическая рука боли не чувствует. Но попробовав две ложки ароматного сладкого джема, что Федор сделал из треклятых ягодок, я забрал все свое скуление назад. Через восемьдесят три метра справа овраг. Ну и так далее. Почему-то дорогу домой мы знали лучше, чем дорогу в деревню. Наверное, потому что каждый представлял себе ситуацию, когда зараженные гонятся за тобой по пятам, и ты должен добежать до базы, не задумываясь над тем, а в верном ли направлении ты двигаешься.

Сумерки уже начали медленно наползать на окрестности, а в лесу темнеет быстро, особенно в труднопроходимых чащобах. Конечно, у нас есть очки ночного видения, но они никогда не передадут той четкости информации, что получает человеческий глаз днем. По этой причине мы никогда не совершаем вылазки ночью. Хотя соответствующее оборудование носим на всякий случай. Надеюсь, этот всякий случай никогда не наступит.

Мы уже на полпути к базе. Посыпал легкий снег, скоро сюда надвинется снежный шторм. Он всегда появляется в середине декабря в этом горном районе, тогда мы приостановим наши вылазки на целый месяц, потому что сугробы в шторм достигают три метра в высоту, даже наши боевые машины пехоты неспособны продвигаться в таких условиях. Будет слишком много шума и зрелища, когда наши гиганты начнут выгребать снег из-под своих могучих колес.

Вдруг Тесса подала знак остановиться. Ее сжатый кулак вознесся в воздух так резко и так отчетливо! В груди сразу все упало. Мы, словно собаки Павлова, натренированы улавливать этот жест краем глаза. Даже краем уха. Даже краем сознания. Потому что он не несет ничего хорошего!

Все восемь бойцов Маяка немедленно остановили движение, вперив взгляд в командирскую спину. Об остановке бойцов сразу сигнализировали датчики движения, которые послали сигнал сначала на электронную платформу в рюкзаке Рафаэлки, который носил на шлеме фату по необъяснимым причинам, а потом на планшеты всех сорока солдат, на которых замигала красная лампочка с характерным пиканьем. В ту же секунду замерли все.

Несколько секунд все молчали.

– Тесса, что там? – спросил я шепотом.

– Зараженный. Один. Дальше моей линии не заступать, он пока не почуял нас, – тут же ответила Тесса.

– Где он? – спросил Фунчоза.

Тесса развернулась и достала бинокль.

– Пока не видно. Но он точно там, где-то в овраге, – прошептала она, вглядываясь в бинокль.

– Тогда как, мать твою, ты поняла, что там зараженный, если не наблюдаешь его?! – Фунчоза раздражено выплюнул.

– Датчик движения улавливает его сигнал, – ответила Тесса невозмутимо.

– Это может быть любое зверье крупнее белки! Датчик на всех них сработает!

– Это точно зараженный.

– Да откуда ты знаешь, черт тебя подери?

Фунчоза готов был кричать, но все же громче шепота голос не повышал.

– Интуиция, – ответила Тесса.

Вот так вот просто. Когда у нее не было четкого ответа на очередной вопрос Фунчозы «почему?», она отвечала «интуиция», или «ангелы шепчут», или «прозрение наступило». В общем, все то, что так бесит Фунчозу и остальных, когда Полковник говорит о ее необъяснимом чутье.

Мы продолжали смотреть на карту на планшетах, где серая точка тихим пиканьем обозначала медленное передвижение где-то в овраге справа от нас.

– Если это какой-нибудь дивный распрекрасный чудо-олень, Тесса, я тебя…

– Зараженный в пределах видимости! На двадцать часов. Перемещается вдоль обрыва оврага. Расстояние… восемьсот двадцать метров, – перебила Тесса шепотом.

Мы снова озадаченно переглянулись. Как она это делает? Тесса практически всегда безошибочно определяет, какая точка на карте обозначает зараженного, а какая – животное. Да, Маяк полон загадок: Маргинал, Тесса, а еще сегодня кто-то стащил испеченный Горе-Федором бублик из моего ящика с бельем. Хотя это наверняка прожорливая Жужу, она всегда падка на сладости.

– Всем оставаться на местах. Помните, ветер разносит нашу вонь! – процедил Фунчоза сквозь зубы.