Помоги проекту - поделись книгой:
— Да кто ж меня к самому пустит?! — вот теперь осназовец, наконец, удивился по-настоящему. Настолько, что аж челюсть откровенно отвесил.
— Пустят, — криво усмехнулся Шохин. — Я же сказал, все, что нужно, в документе есть. Кому следует — поймут. А если сами не поймут, вызовут тех, кто окажется в курсе. А уж те разберутся.
— Что ж это за груз-то такой волшебный, что его аж самому товарищу наркому надобно лично в руки передать? — с тоской буркнул лейтенант, только сейчас осознав, во что его, так или иначе, втравил контрразведчик.
— Знать, что в этом пакете, тебе не нужно, Леша, — мягко ответил Шохин, пристально взглянув бойцу в глаза. Взгляд тот, понятно, выдержал. — Поскольку себе дороже. Твое дело маленькое, доставить и передать. Но есть одно «но». У тебя, насколько понимаю, гранаты имеются?
— Так точно, сами ж распорядились по-боевому экипироваться.
— Тогда слушай последний приказ. В случае угрозы захвата противником, пакет необходимо уничтожить. Любой ценой, даже ценой собственной жизни или жизней товарищей летчиков! Взорвать, сжечь — не важно, главное уничтожить. Если самолет начнет падать, и ты не будешь твердо уверен, что уцелеешь при аварийной посадке, уничтожь пакет! Или убедись, что он наверняка уничтожен! Понятно?
— Так точно, понятно, — решительно кивнул осназовец. — Не беспокойтесь, тарщ капитан, сделаю.
Поколебавшись, Шохин все-таки добавил:
— Хочу, чтобы ты понял: если эти документы попадут к врагу, мы можем проиграть войну. Вот так, не меньше, и не больше. Ну, осознал?
— О…осознал, — хрипло выдавил боец. — Вот так, ни… себе…
— Ну, так а я о чем? — невесело хмыкнул контрразведчик. — Такие уж игры пошли. Рад, что ты меня понял. Все, держи пакет, и дуй к самолету, а то товарищ пилот уже рукой машет. Удачи!
Глядя, как захлопнулась за осназовцем овальная бортовая дверка, и самолет, покачивая плоскостями, покатил, постепенно ускоряясь, по выстланной дырчатыми металлическими плитами взлетке, Сергей с какой-то особенной остротой осознал, что вот теперь — все. Вообще — все. Если лейтенант благополучно доберется до Москвы (и пусть только попробует не добраться!), обратной дороги уже не будет. Ни у самого Шохина, ни у Алексеева.
Но и поступить иначе он тоже не мог. Просто права такого не имел, иначе поступить…
А дальше? Тут уж как в той старой, дореволюционной еще, поговорке: «или грудь в крестах, или голова в кустах». В том смысле, что или поверят, или нет. Если поверят — хорошо, если же нет? Ну, плохо, понятно. Хотя поставленное задание он, как ни крути, выполнил: все связанные со старлеем
Проснувшись, Алексеев еще несколько минут повалялся в блаженном ничегонеделанье на скрипучей пружинной кровати, после чего решил, что хорошего, как говорится, понемногу. Хотя вставать и не хотелось совершенно, да и холодно, если честно: лишившееся доброй трети окон здание успело порядком выстыть. Подозрительно прислушавшись к организму, старлей признал, что чувствует себя не столь уж и плохо. По крайней мере, куда лучше, нежели можно ожидать после почти десяти часов бесконечной писанины. И не просто писанины, поскольку не лекцию в училище конспектировал, а можно сказать, делился с предками тем самым хрестоматийным «послезнанием». Потому буквально каждую строчку приходилось обдумывать перед тем, как перенести на бумагу. Это ж не компьютер, блин, одним нажатием пальца неудачную фразу не сотрешь, не перепишешь! Хорошо, еще особист печатную машинку не притащил — с этим чудом местной технической мысли он бы, пожалуй, еще дольше провозился. Однозначно дурацкая идея была, что уж тут говорить. И расход бумаги больше — быстросохнущих корректоров в этом времени еще не изобрели, угу. Так что пришлось бы или от руки править, или заново текст набивать…
Короче, пока приноровился — ну, не писатель он, не писатель! — кучу этой самой бумаги почем зря извел. Контрразведчика от столь варварского расхода дефицитного ресурса, поди, едва кондратий не хватил. Но ближе к полуночи дело пошло лучше, даже фразы, вроде бы, стали выходить не столь дубово-канцелярскими, как поначалу. Так что сорок пятый и все послевоенные события описывал уже вполне литературно… ну, хотелось бы на это надеяться. А событий тех хватало — один только атомный проект чего стоил! Да и про баллистические ракеты стоило максимально подробно написать, с фамилиями и датами, как говорится. Иначе снова пиндосы большую часть фрицевской ракетной программы себе присвоят, вместе с Вернером фон Брауном. И про мирный космос не позабыть, понятно, тема нужная. Глядишь, и на Луне первыми будем… ну, если оно нам, конечно, вообще нужно. Пока еще не открытые месторождения нефти, алмазов, урановых руд. Хрущев с его сомнительными «реформами», в особенности военной и политической — ну, как попаданцу без упоминания Никиты свет Сергеича-то обойтись? Корейская война, едва не приведший к ядерному апокалипсису Карибский кризис, Вьетнам, прочие «горячие точки», в которых СССР, так или иначе, поучаствовал. Афганистан, опять же. Про Калашникова особенно подробно расписывать не стал: Михаил Тимофеевич и без его помощи уж как-нибудь справится, поскольку гений. Да и на календаре уже сорок третий год, так что нет никакого смысла вмешиваться в естественный ход событий. Упомянул только, что его автомат — однозначно лучший и самый распространенный за всю историю существования стрелкового оружия. Умному — достаточно, как говорится…
Когда дошел до восьмидесятых годов, пальцев правой руки уже практически не чувствовал, да и глаза подводили, словно в лицо перцовым баллончиком брызнули. А уж сколько крепчайшего чаю выдул, так и вовсе не сосчитать — ничуть бы не удивился, узнав, что и за целый год прежней жизни столько не пил. Так-то он больше кофе уважал, но с этим делом, как пояснил Шохин, сейчас напряженка. А пить трофейную эрзац-бурду из желудей особого желания не имелось, да и особист отсоветовал («на вкус, может, и похоже, особенно, ежели покрепче заварить да сахару побольше кинуть, но эффект так себе — больше в туалет бегать станешь, чем того эффекта»).
Короче говоря, когда закончил (еще и с картами почти час работал, нанося цветными карандашами диспозиции войск перед тем или иным сражением, с тоской вспоминая будущанские маркеры-фломастеры), только и мог, что покрасневшими глазами хлопать, пытаясь понять, где он вообще находится. Пришедший забирать документы контрразведчик понимающе вздохнул, молча кивнув в сторону койки. Но перед этим заставил махнуть полнехонький стакан водки, который собственноручно же и налил. Степан, собственно, и не спорил, хоть алкоголя не хотелось абсолютно. Выпил, словно воду, улегся — и очнулся только утром, вот прямо сейчас и очнулся. Интересно, кстати, сколько он продрых? Нужно будет хоть наручные часы у Шохина стребовать, взамен тех, что фрицы прихватизировали, а то даже времени не узнаешь…
Решительно откинув шерстяное армейское одеяло, старший лейтенант торопливо натянул поверх гимнастерки ватную куртку — в помещении и на самом деле было достаточно прохладно. Накрутив портянки, зашнуровался, заправив галифе в ботинки — «стремена» у них, к счастью имелись, так что получилось достаточно удобно и привычно. Оглядев себя, Степан прикинул, что «нижним этажом» он теперь чем-то даже напоминает батю в афганской «песочке» со старых фоток. Не так, чтобы вот прямо сильно, но ассоциация у него отчего-то возникла именно такая. Еще бы разгрузочный жилет с панамой, да семьдесят четвертый «Калаш» поперек груди — так и вовсе. Ватничек, понятно, не особо соответствует, зато реально удобно и тепло. Да и движений не стесняет. Умели все ж таки героические предки в военной форме разбираться, чтоб там не писали в интернетиках всезнающие диванные «аналитеги» с прочими ни дня не прослужившими в реальной армии «специалистами»!
До хруста потянувшись и дотопав до стола, Алексеев побулькал практически пустым чайником, на дне которого еще оставалось немного чая. Стоило бы немного разогреть мышцы, проведя привычный гимнастический комплекс, но заниматься зарядкой было откровенно лень, и старлей решил забить — заслужил, в конце-то концов, поскольку ночью вовсе не балду пинал, а работал! Если и не в поте лица, ибо холодно, то уж во благо Родины и прочего будущего — точно. Глотнул прямо из горлышка, поскольку пить хотелось не на шутку. Чай оказался перестоявшим и оттого горьким, да еще и поднятые резким движением чаинки лезли в рот целыми диверсионными отрядами, однако Степан выхлебал все, что было. Немедленно ощутив, что помимо утоленной жажды испытывает и еще одно желание, так сказать, прямо противоположного свойства. Тоже не проблема, где тут санузел он отлично помнил, накануне не раз и не два туда наведывался. Вот только дверь, как ни дергал морпех ручку, отчего-то оказалась запертой со стороны коридора. Старший лейтенант вяло удивился: что еще за хрень? Вроде бы, вчера — ну, то бишь, уже сегодня, понятно, — его не арестовывали? Может, постучать, привлекая внимание?
Стучать не пришлось — в замке скрежетнул ключ, и в кабинет заглянул незнакомый боец. С местными знаками различия Степан пока что еще окончательно не разобрался, но вроде бы сержант госбезопасности. Ну, сержант — так сержант, ему-то что? Главное, чтобы местный туалет на замке не оказался. Кстати, сержант ГБ, вроде бы, соответствует армейскому лейтенанту? Или он ошибается?
— С добрым утром, тарщ старший лейтенант! Выспались? — вполне доброжелательно осведомился тот. Вот только клапан кобуры отчего-то оказался отстегнутым, что Степана слегка напрягло. Еще и кабинет за его спиной окинул быстрым, профессиональным взглядом, убеждаясь, что больше никого в помещении не имеется. Что еще за непонятные игры такие? И где, собственно, Шохин, обещал ведь утром зайти?
— Выспался, — согласился морпех. — Выйти-то можно? Мне бы в туалет, да умыться. И кстати, товарищ сержант, у вас кобура расстегнута, непорядок. Вдруг личное оружие потеряете, а враг подберет?
— Можно, — раздраженно дернул щекой тот, оценив последнюю фразу. — Виноват, не заметил. Проходите.
Дотопав до знакомой двери, морпех хотел было осведомиться, в одиночку ли ему выполнять гигиенические мероприятия или кто поможет, однако решил ситуацию и дальше не нагнетать. В конце концов, этот сержант-лейтенант всего лишь выполняет приказ, наверняка, отданный Шохиным (ну, а кем еще, блин?). Так что парень ни в чем не виноват, потому незачем и стебаться.
Слегка пополнив местную канализацию и кое-как умывшись (обмылок нашелся на краю жестяного умывальника, а вот с полотенцем вышел полный облом), Алексеев вернулся в коридор. Где и столкнулся с вернувшимся — интересно, откуда? — контрразведчиком, о чем-то негромко переговаривающимся с сержантом.
Смерив морпеха оценивающим взглядом, Шохин усмехнулся:
— Ну, не подрались, уже хорошо. А то я уж переживал, даже, вон, товарища сержанта предупредил, что ты у нас человек непростой, можешь и того…
— Здравия желаю, тарщ капитан, — отрапортовал Степан. — Никак нет, не подрались, даже мысли такой не имелось. Да и человек я мирный, вы ж знаете. Даже мухи зря не обижу. Ну, если она, понятно, у фрица на службе не состоит.
— Вот и хорошо, — не стал развивать тему Сергей, даже не попенял в очередной раз касательно того, что старлей «болтает много». — Пошли в кабинет, разговор имеется. Важный. Заодно и позавтракаем, я тут принес кое-чего. Сержант, не в службу, а в дружбу, сгоняй за кипяточком?..
Глава 5
МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ
Сталей Алексеев был достаточно далек от авиации в любой ее ипостаси. Нет, с парашютом он, как и другие морские пехотинцы, разумеется, прыгал — в рамках базовой воздушно-десантной подготовки. Но вот в средствах доставки внезапно (и ненадолго) обретших крылья морпехов к месту будущих боевых действий разбирался не сильно. Самолет — и самолет, ему ж этой махиной не управлять, так что незачем и напрягаться. Летит — хорошо, падает — плохо. Все остальное исключительно дело пилотов…
Сейчас было плохо. Поскольку самолет однозначно падал. С остановившимся мотором (второй пока еще худо-бедно работал) и разбитым хвостовым оперением достаточно сложно продолжать нормальный полет. Впрочем, намертво вцепившийся в штурвал летчик делал все, что мог, всеми правдами и неправдами удерживая практическую неуправляемую машину в воздухе. Остальной экипаж погиб: второй пилот и штурман — сразу, когда «сто девятый» изрешетил кабину транспортного Ли-2 из бортовых пулеметов, бортрадист — чуть позже, напоровшись на хлестнувшую по фюзеляжу очередь. Четверо пассажиров уцелели чудом. Навылет дырявившие тонкий дюраль пули прошли выше сидящих людей, а вот стоявшему во весь рост радисту, выглянувшему из кабины как раз для того, чтоб предупредить их оставаться на местах, не повезло.
Никто из уцелевших так никогда и не узнал, что пара истребителей прикрытия сделала все, что могла, ценой собственных жизней связав боем и сбив три из четырех внезапно вывалившихся из облаков Bf-109. Четвертый и последний в бою не участвовал, с первых же секунд нацелившись на оставшийся без защиты транспортник. К сожалению, успешно: отработав по кабине, «мессер» зашел в хвост, словно в тире расстреляв правый двигатель и киль с рулями высоты. Получить отпор он не боялся — эта модель не была оснащена верхней пулеметной турелью. Убедившись, что поврежденный самолет тяжело пошел вниз, отвалил в сторону, ложась на обратный курс — горючее было на исходе. Да и повторять судьбу камрадов не хотелось: русские пилоты с каждым месяцем сражались все лучше и лучше. Парни их, понятно, приземлили, но и цена этой победы оказалась слишком высокой — сразу три «Густава»[4] перечеркнули серое рассветное небо грязно-дымными шлейфами. А вот белых пятен раскрывшихся парашютов сидящий за штурвалом лойтнант Шлоссер, как ни вглядывался сквозь заляпанное каплями масла остекление кабины, так и не заметил, буквально ни одного. Так что лучше вернуться, пока еще имеется такая возможность. Тем более, свою задачу он выполнил: с подобными повреждениями транспортник далеко не улетит, в любом случае грохнется в десятке километров, если не раньше…
Переступив через тело погибшего бортрадиста, Степан отвалил оказавшуюся незапертой овальную дверь, оказавшись в узком, буквально метр в длину, «пенальчике» с радиостанцией и рабочим местом штурмана. Который обнаружился тут же, в своем закутке, расположенном за креслом первого пилота: летная куртка изодрана пулями, затылок и вовсе представляет собой одно сплошное кровавое месиво, на полу отблескивает темным лаком зловещая лужа. Вертикальная перегородка зияет рваными сквозными отметинами. Торопливо отведя взгляд, старлей сделал еще шаг, заглянул в кабину. Чтобы оценить обстановку, хватило пары секунд: остекление частично разбито, сквозь многочисленные пробоины врывается ледяной ветер, второй пилот скособочился в кресле, приборная панель заляпана алыми брызгами. Полукруглый штурвал перед ним легонько покачивается.
Заметив движение, уцелевший летчик — насколько понимал морпех, первый пилот — обернулся, громко спросив, перекрикивая рев единственного работающего мотора:
— Как вы там, все целы?
— Да вроде бы… — проорал в ответ Алексеев.
— А Пашка где, он к вам пошел?
Догадавшись, что речь идет про радиста, морпех мотнул головой:
— Погиб. Как в транспортный отсек выглянул, так очередью и срезало, сразу насмерть.
— Твою мать… — дернув окровавленной щекой, коротко прокомментировал пилот, отворачиваясь. — Откуда эти суки тут вообще взялись, б…? Десять рейсов сделал, и ни разу фрицы так далеко не забирались! Над своей же территорией шли!
Не ответив — да и что тут говорить-то? — старший лейтенант присмотрелся повнимательнее. Блин, так он ранен! И если кровь на щеке — пустяк, видимо просто осколком стекла или мелким осколком оцарапало, то вот темная струйка в углу рта ему сильно не понравилась. Степан кое-как продвинулся еще немного вперед — пилотская кабина, к его удивлению, оказалась весьма тесной, суживающейся кпереди наподобие трапеции, и едва вмещала пару кресел и приборную панель с множеством каких-то рукояток и рычагов между ними:
— Э, летун, так ты раненый, что ли? Может, перевязать?
— Не нужно, штурвал бросать нельзя, и так еле-еле машину в воздухе держу. Коль свалимся, сразу в землю воткнемся, тут всей высоты меньше километра. Да и не поможет это, рана плохая, крови больно уж много. Не жилец я. Попробую хоть куда-то дотянуть, пока мотор фурычит. Если найду площадку, сядем. По-крайней мере, попытаемся. Если нет, извиняй, парашютов на борту не имеется…
Спорить Алексеев не стал: к чему? Теперь он и сам видел, что пилот тяжело ранен — на плотной куртке крови заметно не было, а вот брюки под ней уже подозрительно потемнели. Незаметно коснувшись пальцами края сиденья, Степан ощутил знакомую вязкую
— А мы где вообще? Часом, к фрицам не залетим?
— В том-то и дело, что понятия не имею, — буркнул тот, коснувшись какого-то рычага, видимо изменяющего режим работы двигателя — в кабине стало немного тише. — Хвостовое сильно побило, курс изменить не могу. Можем и залететь, тут всего расстояния пару десятков километров.
— На карте покажешь?
Пилот невесело хмыкнул, судорожно облизнув окровавленные губы — насколько мог судить старлей, говорить ему становилось все тяжелее и тяжелее:
— А смысл? Когда «мессер» навалился, я сразу в сторону ушел, надеялся гаду прицел сбить. Да где там, это ж тебе не истребитель. Сейчас только по прямой лететь могу, поскольку рулей, считай, и не осталось. А вот куда именно лететь? Нечего мне ответить, ориентиров знакомых не наблюдаю. Хорошо, ежели хоть сесть сумею, да и в том не уверен. Ты лучше вот чего сделай, коль мертвяков не боишься: вытяни Ваську из кресла, а сам на его место лезь. Поможешь штурвал держать, левая рука почти не слушается. Педали пока не трогай, просто делай, что скажу, добро?
— Угу, — сдавленно пробормотал Степан, с трудом выволакивая тело погибшего из кресла и стараясь не глядеть на то, что осталось от его головы. Кое-как справился, основательно перемазавшись в чужой крови. Впихнув труп в каморку бортрадиста (больше оказалось просто некуда, уж больно места мало — не в десантный же отсек тащить?), морпех уселся в пилотское кресло, неуверенно взявшись за упруго подрагивающий штурвал. В лицо, выбивая слезы, били тугие струйки ледяного воздуха — пулеметная очередь прошлась по остеклению как раз на уровне головы. Сидящему слева от него летчику было попроще: и стекла с его стороны уцелели, и защитные очки имеются.
— Ты часом самолетом управлять не умеешь?
— Шутишь? Я и в кабине-то впервые в жизни. Так что нет, извини.
— Жаль. Ладно, тогда просто помогай, вдвоем, глядишь, и справимся. Если площадку отыщем.
Несколько минут ничего не происходило. Самолет худо-бедно пер вперед на единственном уцелевшем движке, лицо и сжимавшие штурвал пальцы — захватить с собой перчатки старлей не догадался — понемногу немели от холода, пилот молчал, плотно сжав окровавленные синюшные губы. Затем за спиной раздался едва слышимый в гуле мотора лязг открываемой дверцы, и в кабину заглянул один из двоих летевших вместе с ними осназовцев:
— Тарщ старший лейтенант, что тут у вас?
— Летим, как видишь, — не оборачиваясь, ответил Степан. — Как в той песне поется, на честном слове и одном крыле, блин. Товарищ капитан как, пришел в себя?
— Нормально с ним все, просто головой об борт приложился. Послал, вот, разузнать, куда это вы запропастились.
— Выяснил? Тогда слушай сюда, Леша — живо топай обратно, да держитесь покрепче, посадка будет жесткой. Только автоматы при себе не держите — я в хвосте чехлы от моторов видел, в них оружие замотайте, и мое тоже. Перед тем, как земли коснемся, сгруппируйтесь и в сиденья изо всех сил вцепитесь. Если не удержитесь и начнет по салону мотать, точно костей не соберете. И за товарищем капитаном присмотри, будь другом. Понял? Все, выполняй.
— А вы?
— А я товарищу пилоту помогу, ранен он.
Обежав кабину быстрым взглядом, осназовец молча кивнул, решив больше никаких вопросов не задавать — все было понятно и так. Снова лязгнула, закрываясь, дверь.
— Тебя как звать-то, старлей? — неожиданно подал голос летчик.
— Степаном, а тебя?
— А меня Анатолием. Вот что, Степа, как приземлимся, ты документы мои забери, они в нагрудном кармане. И планшет с картой тоже, пригодится. Там еще письма, на них обратный адрес. Как будет возможность, отпишешь моим, где и как погиб. Из машины меня не тащите, внутри оставьте, с ребятами. Кстати, их документы тоже возьми, не забудь.
— Толик, ты чего это? Нормально же все будет… — осознав, насколько неискренне прозвучала фраза, Алексеев смутился, замолчав.
— Вот и правильно делаешь, что молчишь. После посадки сразу уходите. Только гранату мне, ежели к тому времени еще не помру, оставь, — пилот замолчал, тяжело дыша — несколько длинных фраз дались ему нелегко. Покрытое бисеринками пота лицо еще больше побледнело, осунулось.
— А гранату-то зачем? — искренне не понял старший лейтенант.
— Да потому, Степа, что мы уже в немецком тылу, разглядел я тут один ориентирчик. Где-то северо-восточнее Новороссийска, приблизительно километров в десяти-пятнадцати от линии фронта, точнее не скажу. Карта в планшетке, полетный маршрут на ней отмечен, как к местности привяжешься, так и сориентируешься.
Помолчав, собираясь с силами, еще пару минут, Анатолий снова заговорил — медленно, словно бы обдумывая каждое следующее слово — на самом деле морпех понимал, что ему просто все труднее и труднее разговаривать:
— Слушай, а что ты там за песню имел в виду? Ну, когда товарищ твой пришел?
— Песню? А, понял. Так это ж знаменитая песня бомбардировщиков[5], ее сам Утесов поет, неужели не слышал?
Степан достаточно немелодично — к более музыкальному исполнению ситуация как-то не слишком предрасполагала, да и шумновато было — пропел-проорал известный куплет:
Мы летим, ковыляя во мгле,
Мы ползем на последнем крыле.
Бак пробит, хвост горит и машина летит
На честном слове и на одном крыле…
— Там дальше еще про сбитый «Мессершмитт» что-то было, только не помню, к сожалению. Неужто ни разу не слышал?
— Не довелось, увы. А песенка, видать, и впрямь хорошая, коль сам товарищ Утесов исполняет. Про пилотов, опять же. И слова правильные, — летчик с трудом перевел дыхание, бледно улыбнувшись:
— Ну, вот и все. Похоже, долетели, вон подходящее местечко, попытаюсь сесть. Повезло, что практически по курсу. Пристегнись, ремни под тобой. Дальше делай, что велю. И ноги на педали поставь, уже можно. Попытка у нас одна-единственная, второй не будет. Главное, не бойся. Просто слушай меня. Что б ни случилось — слушай меня.
Послушно нащупывая липкие от подсохшей крови привязные ремни (ни о какой брезгливости и речи не шло, старлей отлично осознавал, что от этого зависит его собственная жизнь), Алексеев бросил быстрый взгляд вперед. И ничего не понял. И где, спрашивается, летун высмотрел это самое «подходящее местечко»? Или он имеет в виду вон ту крохотную долинку между двумя невысокими, поросшими лесом горами? Похоже на то… да и никакая она не крохотная, просто высота еще достаточно большая, вот Степан и не угадал с масштабом. Впрочем, ему простительно, поскольку ни разу не летчик, да и самолет видел или с земли, или из десантного отделения.
— Приготовься… — прохрипел Анатолий. — Уже скоро…
Морпех снова взглянул сквозь остекление. Отстраненно подумав, что лучше бы, пожалуй, этого не делал. Долина — или как там ее правильно называть с точки зрения геоморфологии? Пологая седловина? Горная равнина? — стремительно приближалась, буквально с каждой секундой вырастая в размерах. Очень так пугающе быстро вырастая. Уже можно было разглядеть росшие на ее поверхности отдельные кусты и редкие деревца с припорошенными снегом елками.
Двигатель неожиданно замолчал. Настолько неожиданно, что в первое мгновение Степан даже не понял, что именно изменилось, и успел испугаться. Спустя секунду допер, что никакая это не поломка — пилот просто выключил его за ненадобностью, переходя в планирование. Ну, если еще можно планировать с высоты каких-то нескольких десятков метров, конечно…
— Держи штурвал, сейчас коснемся! — из последних сил выкрикнул летчик. — На себя тяни, на себя! Да помогай же, б…, сам не справлюсь!
Что именно Степан делал дальше, бездумно повинуясь отрывистым, буквально выхаркиваемым вместе с кровью и выступившей на губах розовой пеной, командам, он потом так и не смог вспомнить. Не отложилось в памяти. Просто нарезка, как уже бывало раньше, отдельных кадриков, практически не связанных друг с другом: опасно опустившийся нос самолета немного приподнимается, нехотя отзываясь на движение штурвала… мощный толчок — шасси коснулись грунта… металлический скрежет и протяжный стон рвущегося металла… еще один рывок, куда более мощный, стремящийся развернуть самолет боком, опрокинуть, разломить… транспортник резко проваливается вниз, ложась на брюхо — шасси все-таки не выдержало, слишком велика оказалась скорость… что-то грохочет, лязгает, хрустит и ломается… кромки крыльев рубят молодые елки и деревья, сминаясь и разлетаясь клочьями рваного дюраля… снова рывок… удар… скрежет… и финалом — оглушающая тишина, разрываемая лишь каким-то непонятным щелканьем, напоминающим звук остывающего мотора…
Помотав тяжелой головой, Алексеев проморгался, понемногу приходя в себя. В кабине заметно пахло бензином и горячим маслом — а вот запаха дыма, к счастью, не ощущалось, из чего он сделал глубокомысленный вывод, что самолет все-таки не загорелся. Попытался снять руки со штурвала… и не смог. Удивленно хмыкнув, все-таки разжал сведенные судорогой пальцы — буквально по одному. Задумчиво поглядев на тяжело упавшие на колени, заметно подрагивающие руки, отстраненно подумал, что пилотирование, похоже, все-таки не его. Нет уж, ну его нафиг, лучше десять раз с парашютом сигануть или еще один немецкий танк гранатой спалить, чем еще разок за штурвал сесть!
Справившись с привязными ремнями, Степан аккуратно потормошил пилота за плечо. Потормошил — и, всмотревшись в остановившиеся глаза, отвел взгляд. Опустив погибшему веки, морпех прикрыл его лицо летным шлемом и расстегнул куртку, забирая из нагрудного кармана документы. Мельком осмотрел ранения — вся правая часть гимнастерки обильно пропиталась кровью; левый рукав, начиная чуть пониже подмышки — тоже. С ума сойти, да как он с такими ранами вообще сумел посадить самолет?! В него же две пули попало, одна в руку, вторая в грудь! Да еще и разговор сколько времени поддерживал — как теперь понимал Алексеев, исключительно для того, чтобы не отрубиться, не потерять сознание. С ума сойти, вот это сила воли у мужика… была… Что ж, спасибо тебе, Толик, ты сделал все, что мог, и даже больше… спасибо… А родным твоим я обязательно напишу… если, конечно, сам в живых останусь…
Еще с полминуты бессмысленно поглядев сквозь запорошенное скопившимся на дне долины-равнины-седловины слежавшимся снегом остекление, старший лейтенант подобрал пилотскую планшетку и решительно поднялся на ноги. Все, хватит время терять — пора выбираться из разгромленной кабины. Вот только еще одну последнюю просьбу выполнит…
Пока возился с телами погибших пилотов, забирая из карманов документы и личные вещи, в заклинившую дверь начали долбить чем-то тяжелым, как бы даже не прикладом пистолета-пулемета. Происходящее старлея откровенно порадовало — значит, не он один уцелел. Минут пять возились, совместными усилиями вскрывая заартачившуюся створку, после чего Степан, наконец, перебрался в грузовой отсек.
Оглядев который, мысленно только присвистнул, лишь сейчас осознав, что означает термин «жесткая посадка». Расположенные вдоль бортов откидные сиденья — эта модификация самолета была транспортно-десантной, предназначенной для одновременной перевозки и людей, и грузов, поэтому полноценных кресел, как в довоенных пассажирских моделях, тут не имелось — скособочены, многие сорвались со своих мест. Как подозревал Алексеев — как раз те, на которых и сидели товарищи по несчастью, уж больно потрепанными оные товарищи выглядели. Большая часть иллюминаторов лишилась остекления, а в правом борту зияла метровая пробоина, обрамленная вмятым внутрь дюралем, висящим на покореженных элементах силового набора (вроде бы так все эти шпангоуты с прочими стрингерами-лонжеронами у летунов называются?). То ли сорванным со своего места двигателем долбануло, то ли куском крыла.
— Живой? — мрачно буркнул Шохин, зажимающий кровоточащий лоб какой-то тряпкой. Выглядел контрразведчик так себе, на троечку: лицо перемазано кровью и грязью, рукав бушлата надорван, плечевой ремень портупеи лопнул. Рядом с капитаном ГБ стоял, щурясь подбитым глазом, старший сержант Леха Гускин, такой же взъерошенный и донельзя помятый. В руках он сжимал ППШ без магазина, наверняка, тот самый, что и помог справиться с заклинившей дверью. А вот второй осназовец, сержант Артемьев лежал на полу, с головой накрытой курткой от камуфляжного костюма.
— Живой, как видишь, — не стал спорить морской пехотинец. — С Ильей что? Погиб?
— Погиб, — подтвердил особист, кивнув на пробоину. — Он вон там сидел, с самого края. Как крыло оторвалось и в борт ударило, его в сторону и отбросило. Сразу насмерть. А пилот где, в кабине?
— Угу, в кабине. Навечно. Мы ему по гроб жизни обязаны, если б не Толик, размазало бы нас по земле, на радость фрицам, даже и хоронить нечего было. Ладно, все, времени в обрез. Давайте собираться в темпе вальса, уходить нужно.
— В смысле — уходить? — опешил контрразведчик, переглянувшись с Гускиным. — Дождемся наших, неужели никто не заметил, как самолет падал? Тут тыловых частей полно, скоро приедут, помогут. Вернемся в Геленджик — доложимся.
Поделиться книгой: