Человек, который плакал от смеха

Не будь Бланш Гарден француженкой, женщиной и актрисой, она не смогла бы признаться, что рассказы жертв сексуальных домогательств до смерти ее заводят. Плохая новость? Юмор теперь культурно разделен и во Франции, и в Америке. А хорошая?

Самобичевание остается последней социально допустимой формой дискредитации. А ведь это издавна было моим коньком.

Кстати, кто придумал, что новости нуждаются в шутовском комментарии? Когда началось это безумие? В США с «Позднего шоу» Дэвида Леттермана, или еще раньше, благодаря Джонни Карсону[110], или «Субботнему вечеру в прямом эфире»?[111] Во Франции этому поспособствовал дуэт Жильдаса и де Кона[112], паяца и серьезного журналиста. Цирковая традиция: белый клоун работает на пару с рыжим. Дон Кихот и Санчо Панса, Дон Жуан и Сганарель, Лорел и Харди[113].

Одно я знаю наверняка: мы угодливо копируем американских комиков. Но давайте помнить, что это они помогли Трампу стать президентом, без устали высмеивая его, так что непогрешимыми их не назовешь. Когда сборная Франции по футболу выиграла чемпионат мира по футболу 2018 года, главный американский сатирик Тревор Ноа заявил в своем «Ежедневном шоу»: Африка победила. Трудно придумать более расистскую «шутку», прозвучавшую, между тем, из уст символа прогрессивности. Ноа думал, что его защищает цвет собственной кожи, он ведь сам черный! Увы, на следующий день пришлось старательно извиняться.

Во Франции существует давняя традиция неуважения к сильным мира сего. Все началось в средние века, с праздника сумасшедших, эстафету подхватили дерзкие лакеи Мольера и «Отец Дюшен»[114] в революционную эпоху. В 1970-м, после издевательского уведомления о смерти генерала Де Голля: «Трагический бал в Коломбе: один погибший» (Коломбе — родная деревня генерала), цензура закрыла газету Hara-Kiri[115]. Le Canard enchaîné[116], основанная в 1915-м ради высмеивания бошей, сделала карикатуру главным источником политической мысли французов. Их воззрения формируют шутки и прибаутки, а не беспристрастная информация, люди повторяют высказывания юмористов, которые принимают за чистую монету. «Макрон — коррумпированный банкир империи Ротшильда, который сюсюкает со своим личным охранником, когда они трахаются», «нервный коротышка Саркози страдает тиками, любит яхту своего давнего друга миллиардера Венсана Боллоре, носит „Ролекс“ и ужинает в ресторане „Фуке“»; «Олланд приударяет за артистками и катается на скутере в промокшем от дождя галстуке». Ироничный взгляд на власть начинается с правдивого анализа власти. Он заставляет нас признавать собственное ничтожество, испытывая при этом чувство превосходства. Сарказм юмористов позиционируют как необходимый ответ на высокомерие власть имущих, но не будем упускать из виду, что это и ответ на месть бессильных.

2

Я сижу во внутреннем баре «Фуке» и заказываю уже третий коктейль Moscow Mule[117] за вечер, читая новости на iPhone 27. Ищу ту, у которой самый высокий комический потенциал. Говорят, в молодости Колюш являлся к восьми вечера на террасу ресторана и подходил к клиентам с вопросом: «Я заканчиваю смену, не могли бы вы расплатиться?» — после чего смывался, заработав за пять минут 500 франков.

Коротко стриженная брюнетка — матовая кожа, белые зубы, взгляд олененка, попавшего в волчий капкан — смотрит на меня одну, две, нет, — три, нет — четыре секунды. Она начинает разговор. Теперь, когда мужчины больше не решаются подкатывать к женщинам, те вынуждены делать первый шаг.

— Я фанатею от звукового релакса.

Эту уловку я придумал, чтобы облегчить себе жизнь в эфире при помощи флейты-дудочки и птичьих голосов и сочинять меньше слов. Дуэт Бартлби и Паранго[118]. Девушка с томными глазами одета в пиджак от Баленсиаги, пуговицы начинаются очень низко, вырез получается зазывный — когда она нагибается, видны маленькие грушевидные грудки. Нагибается она часто. Не реагировать. Хранить полную невозмутимость, не смотреть то и дело на золотую цепочку, ласкающуюся к левому соску. От нее пахнет пачулями и потом. Я влюбился за пять минут.

— Куришь?

— Нет.

Трюк с сигаретой мне хорошо известен. Выходишь покурить на улицу, тебя снимают папарацци — и ты на обложке Closer![119] Нет уж, благодарю покорно. Девушку зовут Марина. Предпочитаю не знать, сколько ей лет: думаю, она моложе моей старшей дочери.

— Ты просто пародия на мудацкого сноба из квартала Сен-Жермен.

— Вы, кажется, были без ума от моих сеансов звукового массажа…

Марина пьет пятый по счету мохито.

— Ты воняешь сексом, Паранго.

— Видите, как несправедливо получается, мадемуазель: произнеси эту фразу я, вы могли бы уничтожить мою жизнь в «Твиттере».

— Ты старый, но хочешь меня трахнуть, это заметно. КАЖЕТСЯ, я это делаю ОЧЕНЬ хорошо. Книги твои я прочла и вкусы твои знаю. Ты — гнусный старикашка, а губы у меня мягонькие — И НАВЕРХУ, И ВНИЗУ. Кончаю я супербыстро, а когда кончаю, ГРОМКО ору «ЧЕРТ-ЧЕРТ-ЧЕРТ». Предупреди соседей, пусть купят беруши.

Понятно, она «ЕСПН» (Есть Способ Переспать с Ней). Профессионалка. Деньги закончились, а мне нужен перуанский продукт, который на ближайшие три часа отобьет всякое вожделение. Рецепт прост: хочешь ежедневного секса — женись. В первые годы ты почти уверен, что будешь получать регулярные соития по добровольному согласию. Позже адюльтер привносит остроту — как отпуск за свой счет вдобавок к регулярному. Моя сексуальная жизнь делится на периоды: голод — до двадцати лет, избыток — до пятидесяти и, наконец, теперь — умеренная нехватка, смягченная упадком моей популярности. Я не чувствую эту поклонницу, напившуюся в хлам к десяти вечера на Елисейских Полях. Марина либо вышедшая на охоту девушка по вызовам, либо ютюбница, пытающаяся заманить меня в ловушку, чтобы прячущийся за пальмой сообщник щелкнул нас. Нужно продолжать улыбаться — а вдруг я и впрямь окажусь в журнале «Перископ»? Есть и третья возможность: девица — лесбиянка, заключившая пари с подружкой, что «снимет» Октава Паранго. Я решаю сменить тему.

— «Фуке» испортился после того, как Жак Гарсия все переделал. Зачем ему понадобились абажуры с бахромой, красные кресла и черный как смоль бархат на потолке? Только пылевых клещей разводить!

Все это глупости, к тому же я заметил другую брюнетку — гораздо аппетитнее — у стойки уличного бара. Я влюбляюсь второй раз за десять минут. Выпрашивать секс в 2020-х стало во Франции крайне сложным делом. Впрочем, для меня это всю жизнь было проблемой. В подростковом возрасте я из-за робости впадал в ступор. Смотрел на красоток, как бульдог на косточку. Ужасно боялся великолепных представительниц противоположного пола, понимая, что никогда не получу ни одну из них. Со временем известность упростила дело, но я ни разу не добился внимания задумчивой прелестницы с вечно приоткрытым ртом и чуть опущенными веками, которая могла бы сделать меня счастливым. А сегодня движение #МеТоо[120] вернуло меня во времена половых неудач начала сексуальной карьеры. Теперь нечего и думать о том, чтобы завязать с женщиной даже самый невинный разговор — обзовут свиньей. Опасно просто смотреть в глаза хорошенькой дамочке дольше пяти секунд, особенно если засветился на телевидении или на YouTube.

В 1990-х достаточно было сказать: «Хочешь перепихнуться?» — а сейчас мне придется вылакать гектолитры Moscow Mule, чтобы сбивчиво проблеять что-то вроде этого:

— Извини, но мне надоело, что мы незнакомы. Долго еще мы будем НЕ встречаться? Думаю, наши жизни больше не должны катиться по параллельным рельсам. Прости, но я уже час смотрю на тебя и не осмеливаюсь подойти. Больше всего на свете я боюсь показаться неуклюжим, но, если не сделаю этого, никогда себе не прощу. Плевать, ставлю все на кон: меня привлекает ваше молчание, я не понимаю, почему такая красотка здесь одна, читает сообщения с меланхоличным видом, не пьет, ни с кем не общается? Сначала я шпионил за тобой издалека, смотрел на твои белые теннисные тапочки, замшевую сумку Levi’s, аккуратные ушки с маленькими мочками и хэбэшную маечку с большим вырезом на спине. Нет, я не сужу о вас по твоим физическим данным, но доступна мне сейчас только ваша безупречная внешность. Я не могу познать твою душу, если видел лишь лицо. Что у вас за духи? Их аромат причиняет мне боль. Вряд ли желание познакомиться с тобой излишне и неприятно навязчиво, я стыжусь моего любопытства, но это самое нежное, что есть в человеческом существе. Я хочу понять, почему ты смотришь этими зелеными глазами прямо перед собой, я проверил — там только стена, забранная красной тканью, у тебя голые ноги и плечи, длинные волосы, и мне чудится, что я слышу балладу Can’t Fight This Feeling — «Не могу бороться с этим чувством» — в исполнении американской рок-группы REO Speedwagon, как было летом 1979-го, когда я в теннисном лагере влюбился в американку. Ты, конечно же, знаешь все, что происходит, когда вдруг перекидываешь волнистые волосы с одной стороны на другую и молекулы твоего аромата принимают в воздухе форму сладкого удара ножом в мой живот, и мне как будто снова двенадцать, и кажется, что решение всех проблем — уткнуться в вашу шею на тысячу лет (столько длятся объятия). Ваша ямочка на твоей левой щеке делает меня еще несчастнее, вы там — и ничего не говорите, чем дольше вы ничего не говорите, тем более одиноким я себя чувствую. Когда я думаю, скольким пожертвовал за всю жизнь, чтобы нравиться женщинам — рекламой, книгами, кинематографом, телевидением и радио, всей известностью, призванной сократить дистанцию между вами и мной… — все тщетно. Я одержим желанием, таким болтливым, похотливым и досадным, но ты начала первой: появилась в баре и по недосмотру вторглась в мою жизнь.

Я подойду, ведь зло уже свершилось, я жалок, но таково отныне положение мужчин, мы — «выклянчиватели» чувств, нищие любви. Скажи мне кто, что я сегодня вечером процитирую Энрико Масиаса[121], совершил бы аутодафе, но должен признать, что иудейско-арабский шансонье умело сгустил краски: мое желание просит милостыню. Я, бедняк, под завязку накачавшийся имбирным пивом, простираюсь ниц у ваших ног, я — «желтый жилет» сердца, бомж причинного места. Умоляю тебя, признайтесь, будет абсурдом расстаться, не встретившись, верно?

Я встаю и со стаканом в руке направляюсь прямо к красавице в линялых шортах с «приободренными» сосками, которая грызет арахис, пропитанный соусом из перигорских трюфелей. Пока я читаю ей любовную тираду, записанную в блокноте, замечаю, что она нарисовала фломастером на скулах фальшивые веснушки, чтобы выглядеть совсем уж инженюшкой. Обожаю хорошо пошаливших в прошлом женщин, когда они напускают на себя наивный вид. Дослушав мой монолог, великолепная дива делает красноречивый жест: Sorry I don't speak French[122], потом Марина — та, что с короткой стрижкой — подходит и влепляет ей смачный поцелуй. Мои чувства противоречивы. С одной стороны, я горжусь, что у меня глаз-алмаз, как у настоящего скаута, с другой — обидно, что я потерял время и лишился моего мохито. Комкаю любовное письмо и выбрасываю в желтую урну: его переработают в туалетную бумагу. Плачу за выпивку, выхожу на улицу, поворачиваю налево, на авеню Георга V, и шагаю к Crazy Horse[123]. Пора насладиться зрелищем упругих попок, выгнутых спин, торчащих сисек, нужно же чем-то утешиться в этом равнодушном мире. Я знаю одну танцовщицу по имени Дея, возможно, она работает сегодня вечером (второе представление начинается в 23:00). Решаю предупредить ее и останавливаюсь, чтобы написать сообщение. Человек шестьдесят демонстрантов в желтых жилетах громят стоянку такси на углу. Странно, поблизости — ни одного полицейского. Легкий хмель заставляет меня заговорить с бородатым костоломом в бейсболке козырьком назад.

— Я с вами, парни! Сожгите весь этот bling-bling![124] Они колеблются. Некоторые меня узнали и снимают на телефон. Другие закатывают глаза, не понимая, в каком порядке действовать: сначала сделать селфи и потом убить меня или сначала убить, а после этого запечатлеть труп.

— Мы начнем с тебя, Паранго! Коллаборационист! Грязный соглашатель на содержании у системы! Отброс! Отдай нам свои деньги!

— В банке у меня ничего нет, но я могу взять у бармена из «Фуке» бутылку Cristal Roederer… если хотите шампанского.

— Мы затолкаем ее тебе в задницу, продажный кретин! А потом подпалим ресторан Сарко!!![125]

Сбоку ко мне подбирается здоровяк, в руке у него бутылка из-под виски с «коктейлем Молотова»… Хвала Небесам, один из корешей в этот момент разбивает ветровое стекло «Порше Кайенн», стоящего перед «Временами года». Заходится воем сигнализация, и вся банда оборачивается к спецназовцам, которые явно собираются применить оружие. Я тихо удаляюсь на улочку, ведущую к Дому Икры, изображая разговор по телефону. Кажется, сейчас не лучший момент для восстановления диалога между светскими людьми и средним классом. Это, конечно, «юмор на лестнице», но я мысленно перечисляю три вопроса, которые не осмелился задать:

— Совместим ли Великий вечер с палкой для селфи?

— Вы забросали «Порше 911» Кристиана Этчебеста горящим мусором. Считаете, это самый эффективный способ борьбы с социальной несправедливостью?

— Имеет ли смысл бороться за зарплату, когда горит твой дом?

Мне стыдно продолжать шутить, но это сильнее меня: я упрекаю других, а по какому праву? Выпиваю рюмку «Белуги» в баре на углу улицы Кентен-Бошар и взбадриваюсь. В XX веке Советская Россия сумела примирить социальную справедливость и радости номенклатуры: нужно было предложить революционерам бутылку водки «Распутин».

3

Классовая борьба существует, я видел ее собственными глазами. Из моей трилогии стоит запомнить одну вещь: нельзя жить без идеала. Идеал по сути своей — безумие, но его отсутствие — трагедия. Я сожалею, что не сумел четко объяснить протестующим, как взять Елисейский дворец. Достаточно в воскресенье вечером устроить в квартале четыре вечеринки, назначив начало на один и тот же час. Потратить некоторое количество денег на аренду залов и костюмы: никаких жилетов, масок, касок, только 200 черноблоковцев в смокингах в баре «Бристоль», 100 смутьянов в пиджачно-галстучной униформе в пабе «Ран», 300 бунтарей в вечерних туалетах на фальшивой свадьбе в павильоне «Габриэль» на Елисейских Полях и 150 zadistes[126], которые будут присутствовать на представлении в театре Мариньи. Сочувствующие аптекари снабдят всех «боевым наркотиком» каптагоном. Как только все участники напьются, четыре группы активистов ровно в полночь ринутся к Елисейскому дворцу: «бристольцы» атакуют главный вход на улице Фобур Сент-Оноре, 55, «рановцы» побегут с улицы д’Анжу к улице д’Элизе, а соучастники с авеню Габриель в это время ворвутся на ту же улицу с противоположной стороны. И, наконец, зрителям из театра останется пересечь авеню Мариньи, чтобы попасть в сад, перебравшись через ограду. Охрана дворца будет бессильна против орды из 750 разнузданных революционеров, взявших дворец с четырех сторон. Нужно помнить незыблемое правило: французская полиция не имеет права на убийство. С помощью праздника Республику можно свалить за несколько минут. Я скоро раскрою modus operandi будущей Революции в работе «Праздничное решение». В тот день, когда моя метода сработает, французские демократы будут рыдать, как когда-то немцы, принявшие «Майн кампф» за шутку деревенщины.

Шутки: у этого слова несколько значений. Юмористы открыли шлюзы. Перед разгромленным бутиком «Булгари» горят машины. Восставших бесит недоступная им роскошь. Богатство выставляет себя напоказ, играя на нервах бедняков. Чем дороже становятся французские предметы роскоши, тем выше престиж страны и сильнее фрустрация большинства. Франция гордится своей фривольностью, она же — причина ее раскола. Все мы счастливы, что Шанель, Эрмес, Картье и Вюиттон олицетворяют Францию для всего мира, но скольким из нас доступно то, что они производят? Пора признать, что индустрия роскоши с ее заведомо недоступными для большинства ценами, назначаемыми совершенно сознательно, унижает подавляющее большинство граждан этой страны. Реклама нашей главной индустрии вездесуща, от нее не скроешься ни на улице, ни в магазинах, ни в аэропортах, ни на вокзалах, ни в соцсетях, она проникла в кинотеатры и на телеканалы и делает несчастной почти всю планету. Роскошь — это каждодневное подавление, «пашминовое» оскорбление. Власть плутократии держится на одной шерстяной нити от козы родом из Кашмира.

Мне бы следовало швыряться булыжниками вместе с черноблоковцами, но я слишком ленник[127] по натуре и предпочел вызвонить по WhatsApp своего дилера, чтобы он спас меня от этой жакерии[128]. Я — буржуа, испытываю не только материальные страдания и потому покинул поле битвы.

Заканчивается сорокалетие хиханек и насмешек. Итог? Ноль перемен. Юмор есть не что иное, как консерватизм и безынициативность. Выход для нерадивых и равнодушных. Воистину, поджог Елисейских Полей куда как эффективней четырех десятилетий шуточек. Елисейские Поля, расположенные «на самом краю света», это «тот свет» из древнегреческой мифологии, вот и нечего удивляться, что пироманы зажигают там блуждающие огоньки.

«Юмор — это грамматика», — постановила Шарлотта Вандермеер, королева обозревателей France Publique. Однако, если нет ничего другого, да и приемлемый ответ отсутствует, юмор превращается в указание, бардак становится новым порядком, а шутка — машиной, сминающей все на своем пути. «О нас злословят», но разве это обязательно? Все открыто именуют себя прогрессистами, начиная с Сабрины Рамы до Уильяма Морриса (и даже сама любезность Шарлотта Вандермеер). А между тем France Publique — это бег к вирусному хэппенингу[129], клоуны мечтают стать заразными, как микробы. Педро Мика побрил голову в прямом эфире, Анжелина оголила грудь, обличая пуританство… Если приглашенный отказывается три минуты слушать убойные шутки о себе, Шарлотта и Уильям приглашают в студию статиста в парике, и он исполняет роль боксерской груши. Роль Марин Ле Пен, которая покинула студию 511, сыграл бородач, всем своим видом демонстрировавший недовольство, пока юмористы читали скетч о ее лживости, расизме и демагогии. Шутники похожи на бульдогов: вцепляются в сбежавшую жертву, осмеивая ее физические недостатки, не понимая, что идея подмены мишени превращает их в тех самых демагогов и своекорыстных искателей народной популярности, которых они стремятся разоблачать. Попытка победить Зло, выставляя напоказ превосходство Добра, оборачивается битвой двух популизмов: вульгарной неотесанности избалованной фашизоидной и коррумпированной «папиной» дочки и законоучения, презирающего благоразумных наемных госслужащих. Занимаешься реслингом в грязи — не надейся остаться чистеньким…

Я не способен предложить ничего нового — разве что самоубиться в прямом эфире. Может, рассказать о встрече с восставшими на Елисейских Полях под мелодию Джо Дассена? Ни один обозреватель до сих пор не решился сказать о них хоть слово. Омикрофоненные недовольные уже пятнадцать лет призывают к антикапиталистической революции, а теперь, когда она вышла на улицы страны, куксятся, как девицы из благородных семейств. Гораздо удобнее изображать левака в студии, чем поджигать машины и бросать бутылки с «коктейлем Молотова», рискуя потерять глаз или руку, в мотоциклетном шлеме и шарфе, прикрывающем нижнюю половину лица. Революция рычит, а мы ни черта в ней не понимаем. Считаем, что руководим бунтом, думаем, что бьем тревогу, воображаем себя насмешниками и вольнодумцами, а взбешенный плебс называет нас оторванной от жизни элитой. Мы мним себя благородными альтруистами, но не можем убедить в этом настоящих свирепых бунтарей, громящих шикарные тачки. Обидно, если ты каждую среду зубришь наизусть Charlie Hebdo, а тебя называют олигархом. Все мы критиканствовали, анализировали, разбирали по косточкам систему, не замечая, что сами стали этой системой. France Publique перестала честно бороться за социальную справедливость, теперь она прокручивает несправедливость через насмешку, как через мясорубку. Это означает одно: левые стали смешны сами себе.

23:00

Юмор — машина для превращения несчастья в удовольствие, но несчастье мстит за себя.

Доминик Ногез

1

Я мысленно уединяюсь и отправляюсь на шестой этаж, в Улей. Это место напоминает сердце ядерного реактора. У двери студии 511 толпятся человек двадцать делателей официального общественного мнения. Я часто стою за стеклом аппаратной и наблюдаю за Герцогами и Герцогинями Слова, как за акулами в аквариуме. Они сидят у «открытых» микрофонов и говорят со страной. Я прячусь за спинами технической команды, стажеров, режиссера, звукооператоров, девушки, отвечающей за внешние репортажи, еще одной, отбирающей вопросы слушателей по телефону, третьей, брифингующей Натана в «ухо». Пар, поднимающийся над стаканчиками кофе, пришел на смену сигаретному дыму. Участникам раздают бутылочки воды, чтобы хриплые голоса и жуткий феномен «рта, пересохшего от страха», издающий омерзительное шмяканье, не терзали ничей слух. Улей — это еще и политические советники и продюсеры, обцеловывающие друг друга — чмок-чмок-чмок. Журналисты и пресс-секретари мягко шутят на тему вопросов, которые не следует задавать, но их все равно зададут — по заранее подготовленному списку. Ответы на них предоставит кабинет министров.

Никогда и нигде я не чувствовал, что нахожусь в средоточии власти — только в утреннем эфире France Publique. Но ветер меняется: у меня проблемы — перестал срабатывать пропуск (он размагничивается из-за того, что я слишком часто по ночам дроблю им «белые камешки» на мраморных досках умывальников в сортирах шикарных клубов и ресторанов), приходится раз в неделю барабанить в красную бронированную дверь на шестом этаже, чтобы кто-нибудь открыл мне в 08:45, за минуту до эфира.

Каждое утро любое человеческое существо совершает определенный набор действий. Как правило, одних и тех же. Например, чистит зубы. Включает мобильник. Одевается. Иногда — очень редко — происходит сбой программы. С некоторых пор я утратил дар спонтанного ерничания. Да и кто на это способен, по большому-то счету? Зубоскальство несовместимо с рутиной. С приближением смерти мы теряем чувство юмора. Когда умирают все друзья и ты раз в месяц получаешь приглашение на похороны, становится не до шуток. Выпиваешь с живыми, но застолье получается невеселое. Никто не сумел пошутить, глядя на Доминика Ногеза[130], выдающегося спеца по черному юмору, когда он лежал в гробу в церкви Сен-Жермен-де-Пре. Фатум затыкает рты самым отъявленным краснобаям, никто не оттянулся на кончине Пьера Ле-Тана так, как хотелось бы самому иллюстратору. Иронисты притихли в недоумении. Раньше мы не замечали сквозняков в крематории кладбища Пер-Лашез, а теперь мерзнем и расходимся по домам, внутренне заледенев. Смешна неопределенность, а никак не уверенность в будущем.

2

Я спрашиваю себя, что буду хулить завтра утром. Мечтаю об аполитичном юморе. Хотелось бы озвучить антиобзор. Текст настолько несуразный, не соответствующий ничему на свете, чтобы никто ничего не мог понять. Война юмора на France Publique сводит в борьбе не правых и левых (здесь все левые), а два других, безнадежно оппозиционных друг другу лагеря: юмор ангажированный и юмор абсурдный. «Паяцы Инфо» против «Необходимой минуты господина Циклопеда»[131]. Американский комик Дэвид Леттерман против британской комик-группы «Монти Пайтон»[132]. Карикатуры Charlie Hebdo против рисунков из New Yorker[133]. Ян Бартес против Криса Эскера[134]. Стефан Гийон[135] против Джонатан Ламбера[136]. Лоран Жерра[137] против Стефана Де Гродта[138]. Николя Кантелу[139] против Франсуа Роллена[140]. Le Groland[141] или Пальмад?[142] Выбирай свой лагерь, товарищ! Завтра утром я хочу смешить, не посылая никакого месседжа, не реагируя на актуальные новости. Мне остохренел «сопротивленческий смех», столь дорогой сердцу Жан-Мишеля Риба[143]. Предпочитаю смех, который «положил с прибором» на весь мир. Ги Бедосу[144], пробующему осмеять власть, я предпочитаю Энди Кауфмана[145] — он дестабилизирует общественное устройство, клянча в прямом эфире деньги на лечение рака своей жены. Существует фундаментальная разница между двумя категориями шутников. Первые хотят озвучить послание, вторые, как объяснил мне однажды Джонатан Эймс[146], автор телесериала «Скучно до смерти», говорят: «Мое сообщение о том, что сообщения нет». Речь не про сатиру, а про wit — остроумие в британском духе, завезенное в XX веке на Манхэттен Дороти Паркер[147], Гарольдом Россом[148], Робертом Бенчли[149], Харпо Марксом[150], Солом Стейнбергом[151] и Роз Част[152]. Я люблю вневременные шутки на тему человеческой натуры, сегодняшнего утра, которые выйдут из моды в три часа дня. Вспоминаю «Насмешку» Патриса Леконта, фильм, сформулировавший проблему французов. 1780 год, двор Людовика XVI. Аристократ возвращается из Лондона и рассказывает в Версале, где в садах и парках, посреди аккуратно подстриженных газонов, звучат озорные и убийственно коварные остроты: «У них там есть одна вещь, которую они называют юмором». Придворные озадачены. У нас во Франции смех не метафизичен, как у англосаксов, так почему же мы стремимся подражать им? Моя любимая шутка Боба Манкоффа (он двадцать лет был патроном рисовальщиков в New Yorker) непереводима: «Мы с моим издателем не всегда находимся на одной волне. Я мечтаю о шестизначном авансе, а он отказывается читать мою рукопись». Вуди Аллен никогда не откликается на «актуальные события». Как не превратиться в священника Дона Камилло[153], в шансонье или имитатора? Некоторые из нас иногда бывают забавными, но мы, судя по всему, взаимозаменяемы, будто все окончили одну и ту же школу эффективного смеха. Скоро появятся школы юмористов. Вот увидите, Высшая коммерческая школа откроет специальное отделение (Высшую комическую школу). В Канаде такая уже есть! В 1988-м в Монреале была основана Национальная школа юмора. Квебекцы всегда чуть впереди нас[154]. Пошлю-ка я им резюме, может, возьмут меня на преподавательскую должность?

3

ТЕХНИКА ЮМОРИСТИЧЕСКОГО ОБОЗРЕНИЯ

Автор — Октав Паранго

Некоторые азы профессии, чтобы за четырнадцать уроков стать комиком на радио.

1. Правило № 1: притворяться, что терпеть не можешь Макрона, хотя все мы за него голосовали. Необходимо критиковать Президента Республики — любого, ведь это он нам платит.

2. Начинать со «смежной» шутки. Она должна быть связана с предыдущим «номером». Достаточно подхватить слова, произнесенные одним из участников. Такая шутка мгновенно впишет ваш обзор в окружающую обстановку и привлечет к вам симпатии, доказав, что вы внимательно слушали других обозревателей, или гостя, или ведущего (последнее особенно полезно, если хотите надолго сохранить работу). Вот пример смежной шутки на тему отставки министра экологии: «Я тоже хочу взять отпуск, мсье Юло».

3. Предусмотреть фирменную шутку. Комизм повтора всегда срабатывает на радио. Речь может идти о таком вот трюке — сказать «Добрый вечер все!» в восемь утра, или о языковом тике: «Привет, моя к-к-кошечка». Некоторые обозреватели тратят половину эфирного времени, подшучивая над коллегами: цвет рубашки Антонена, стрижка Доминика, несвежее дыхание Натана… Это избавляет от необходимости писать на актуальные темы, что всегда трудно и рискованно, и в то же время создает впечатление, будто передачу делает компашка приятелей, которые обожают подкалывать друг друга. На самом же деле, как только отключают микрофоны, все молча расходятся по кабинетам, в разные концы коридора.

4. Найти музыку или архив, которые можно дать в эфир. Музыкальный фон населяет ваше небытие, чтобы сообщить передаче некоторый динамизм. Звучные цитаты — тоже чудесный костыль. Помните: чем больше архивных отрывков вы используете, тем меньше придется придумывать самому.

5. Идти от обратного, перечисляя ужасы, чтобы заявить о своих опасениях. Пример: восхвалять флеш-шары или потепление климата. Вспомним формулу Алена Шаба: «Чтобы комедия удалась, необходимы три вещи — Чепуха, Разоблачение и Танец». Одной Чепухи мало, она бессодержательна, а Разоблачение, напротив, слишком многозначительно. Их связывает праздничный аспект — Танец: музыка или пародия на песню создает иллюзию, что во время вашего эфира происходит нечто веселое, хотя издавать звуки и хлопать в ладоши — нулевая интеллектуальная работа. Идеальное обозрение для France Publique — минута бесплатного бреда, минута альтер-мондиалистского бунта и минута бути-шейка на столе в студии, с высунутым языком перед цифровой веб-камерой высокого разрешения.

6. Идти на скатологические[155] провокации, говорить об обнаженке, половых органах, используя слова «пенис», «анус», «вагина», «вазелин», поминать наркотики (марихуану, травку, кокс, экстази, ксанакс или стилнокс, но не морфин и не героин, эти слишком грязные). Словесные срывы, если их жестко контролировать, вызывают смех облегчения и изумление аудитории. France Publique обожает безопасные встряски, когда обозреватели флиртуют с границами приличий. Произносить на этой радиостанции такие слова, как «кончать», «мочиться», «взять за жопу» и тому подобное, это всего лишь безобидный способ оскорбительного эпатажа.

7. Одно из правил юмора, сформулированное гуру карикатуристов, редактором раздела комиксов журнала New Yorker Бобом Манкоффом, вошло в историю: «Оригинальность переоценивают». Не пытайтесь заново изобретать юмор, вы только людей насмешите. «Используйте то, что работает». Не стесняйтесь выбирать козлов отпущения, неспособных защищаться, например, Анну Руманофф[156], Людовин де Ла Рошер[157] или Еву Анжели[158]. (Имейте под рукой список и выбирайте из него, как делал когда-то комик Тьерри Ле Люрон, заставлявший зал смеяться, произнося всего четыре слова: Жан, Жак, Серван, Шрейбер[159].)

Облизывайте — очень добросовестно — шеф-редакторшу программ, но делайте это с мнимой дерзостью, будто поддразнивая. Не трогайте дикторов, профсоюзы и техников. Кошмарьте всегда одних и тех же — так меньше риска потерять место.

8. Найти свой почерк, что означает повторить то, о чем написано в газетах, но в неожиданном стиле и оригинальной «упаковке» (пародия, подражание, переодевание, имитация и т. д.). Шанс юмористического обозрения на успех состоит в том, что от него никто ничего не ждет, максимум — одного-двух раскатов хохота за три минуты. Если же вы всунете туда моральный или политический месседж, антигомофобный или проэкономический посыл, это не сработает и помешает восприятию.

9. Писать очень быстро. Старейшина обозревателей, Дидье Марен, посоветовал мне проводить у микрофона от силы час — «за большее не заплатят…» Проблема в том, что иногда недоплата подразумевается. Существует фоновый юмор, что-то типа музыки для лифтов. Профессионал выдает на-гора несмешные шутки, которые заполняют эфир, и у публики возникает странное ощущение, что она смеялась без смеха.

10. Читать свой текст следует очень быстро. Это создает впечатление, что вам тесно в трех минутах и вы заслуживаете часа для себя одного. Лучшие обозреватели, такие как Педро Мика или Тьери Пастийа, выдают по шутке на фразу. Внимание: это требует титанического труда, типа мышления, ориентированного исключительно на результат, но мешает изображать «интеллектуала-ситуациониста». Зарабатываешь очки в эфире в виде мгновенной смеховой реакции — теряешь сексуальный успех на вечеринках. К несчастью, большинство юмористов France Publique в конце концов воображают себя Че Геварами. Им нужно донести месседж — поскольку они грезят об индульгенции за свой дорогущий мотоцикл.

11. Не писать заранее слишком много. Так, если в четверг вы отталкиваетесь от понедельничного события, можете быть уверены, что пошутите на тему аж тридцать четвертым! Единственный способ выглядеть оригинальным — кормиться с того, что случилось вчера (то есть с «вечерней» среды). Читайте вечерний выпуск Le Monde, детально изучайте Charlie Hebdo, Canard enchaîné и Quotidien Яна Бартеса. Именно он выбирает угол атаки. Задает тон французским шуткам. Все балагуры ждут его сигнала насчет каждой личности и события и крайне редко покидают кильватер Quotidien. Во всяком случае, на France Publique такого никогда не было — насколько мне известно.

12. Слушать все конкурирующие обозрения, чтобы отличаться от них хотя бы в мелких деталях. Не повторять сделанного, но не сходить с «магистрального» пути. Сложнее всего высказаться первым по важному сюжету, как получилось у меня после избрания Трампа или победы сторонников брексита. Я тогда проявил величайшую трусость — был против.

13. Не искать новаций, нащупав однажды рабочую схему: лучше протереть до дыр эффективный концепт, чем быть креативным и рисковать провалиться. Никогда не забывать, что мало кто из слушателей следит за всеми обозрениями, за год в среднем 10 %, то есть четыре из сорока: ничтожное меньшинство возмутится, если ты вдруг повторишься. Запомнить девиз: крупный косяк — и ты уходишь.

14. Заготовить концовку в примирительном тоне, компенсирующую три минуты зубоскальства. В заключение всегда следует упомянуть всеобщий мир, продемонстрировав, что ты не такой уж и злой. Пример: «„Желтые жилеты“ хотели, чтобы их заметили. Возможно, теперь пора их услышать». Политически ангажированная концовка мгновенно делает вас серьезным и «правильным». Создавайте впечатление, что храбро сражаетесь, произнося очередную банальность. Правильная концовка должна, по идее, вызывать у сидящих за столом реакцию типа «у-у-у, слишком сладко», но гадкий смутьян добивается желаемого: ему ставят лайки, как под видосиком про котенка.

Если придерживаться этих рекомендаций, вас ждет прекрасная карьера с хлебосольными турне по провинциям, приглашениями на ток-шоу на FranceTV, моментальный секс на сайте знакомств Tinder, через десять лет — орден Искусств и литературы, роли второго плана в авторских комедиях и главные роли — в дерьмовых[160], а на финише, после выборов 2022 года, — если вы исключительно сообразительны, честолюбивы, хитры, без ума от себя и привлекательны, — вам светит «договор аренды» сроком на пять лет в VIII округе Парижа, на улице Фобур Сент-Оноре, 55[161].

4

Умберто Эко в «Имени розы» пишет о воображаемом втором томе «Поэтики» Аристотеля, посвященном комедии. Проклятая, тайная и запрещенная церковью в средние века книга. Почему с ней так поступили? Да потому, что смех искажает черты лица и человек становится похож на обезьяну или… дьявола. Монахи в романе Эко считают смех вредным и опасным, поэтому «Поэтику» нужно бросить в огонь. И Аристотеля сжигают…

Я долго не мог понять, что хотел сказать великий семиолог, а между тем все очень просто. Смех необходим для жизни, но он не должен ею управлять. Смех — необходимая принадлежность жизни, но он не может главенствовать, иначе разрушается искренность. Смех не имеет права быть сердцем жизни, иначе он ее разрушит.

Невозможно оставаться счастливым среди гримасничающих клоунов. Такова главная идея романа Гюго «Человек, который смеется», увидевшего свет в 1869 году.

Я никогда не был членом Лиги LOL. Эта организация группового поддразнивания объединяла журналистов-специалистов по соцсетям. Под прикрытием юмора и крутизны они подтверждали мои худшие подозрения насчет цифровых страхов. Я бойкотирую «Фейсбук», «Инстаграм» и «Твиттер» с самого их появления — из снобизма (в моих интересах питать враждебное чувство к демократизации известности) и недоверия к техническому прогрессу. Всякий раз, когда человек изобретал новые медиа, возникали новые формы фашизма. Самый цитируемый пример — кино и радио, которые фактически помогли избрать Гитлера. В деле Лиги LOL новизна заключается в использовании юмора в качестве алиби, что позволяет вести себя агрессивно по отношению к уязвимым людям (толстым, робким, внештатным журналистам, девушкам, которые не дают, и т. д.). Самым пугающим в этом абсурдном деле было выбранное название — «Лига LOL», наводившее на мысль об итальянском правительстве, альянсе «Лиги Севера» (крайне правом) с «Движением пяти звезд» (партии, придумавшей комико-популизм). Казалось, рождается новая форма юмористической власти, и клоуны сеют панику, вдохновляясь романом «Оно» Стивена Кинга. В реальной жизни (IRL[162], как они говорят) переодетые клоунами индивиды развлекались еще и тем, что в Хэллоуин подкарауливали на улицах детишек, пугали их и выкладывали съемки на Facebook Live. Называлось это «мистерией злых клоунов». Одна группа рэперов даже вдохновилась их художествами: Insane Clown Posse, банда клоунов-психопатов. Посмотрите их клипы — и будете хуже спать. Намертво застывшая улыбка огромных клоунских губ наводит ужас.

В принципе Лига LOL утверждала пришествие новой диктатуры: клоуны-психопаты, проникнутые сознанием своей микроскопической власти, поганые ботаники, пытающиеся компенсировать недостаток мужественности, оскорбляя недоступных им женщин, превращали смех в насилие. Я легко мог бы себе представить серийного убийцу вот в такой маске:

Мы живем под игом смайлика. Первым, в 60-х годах, его импортировал во Францию Поль-Лу Сулицер[163]. Смайлик — нарисованная ономатопея[164], иллюстрированное бормотание, сведение речи к минимуму. Враги интеллекта одержат победу, когда романы станут называть этими личиками с дурацкой геометрией. Хи-хи-хо.

Один из самых популярных эмодзи плачет от смеха, склонив голову. Он похож на героя Виктора Гюго, которого навечно изуродовали компрачикосы, располосовав лицо от уха до уха. У насилия и насмешки есть нечто общее, то и другое свойственно Джокеру (этот персонаж списан с Гуинплена).

Зачем мы весь день шлем нашим близким иконку смайлика, смеющегося до слез, чувствуя спиной неприятный холодок?

Полночь

Я — карикатура на себя самого. Для меня Венецианский карнавал длится круглый год!

Карл Лагерфельд

1