В дверь снова постучали. Я сложил газеты, шумно откашлялся, спустил в унитазе воду, в чем не было никакой необходимости, и выскользнул из кабинки так, чтобы ее новый посетитель не смог разглядеть моего лица. Но я мог бы и не стараться: его куда более интересовал унитаз, чем моя персона, и я, преспокойно пройдя через паб, выскочил на улицу.
Итак, подумал я, на шотландских сепаратистах придется поставить крест. Но теперь, когда полиция зацепила Найджела Стоукса, все прочие члены Общества плоскоземцев наверняка тоже окажутся под колпаком. И даже если это не так, с моей стороны было бы глупо обращаться к ним за поддержкой. Чтобы утверждать, будто Земля плоская, надо, конечно, обладать недюжинным зарядом нонконформизма, но ведь это вовсе не предполагает готовности укрывать беглого убийцу.
Мне бы следовало разыскать каких-нибудь политических экстремистов или войти в контакт с людьми, привыкшими часто пересекать государственные границы, минуя таможню и паспортный контроль. Разумеется, я мог бы свободно воспользоваться своим паспортом вне Англии, но…
Фиг— то я мог! Паспорт остался в кармане моего пиджака, а этот самый пиджак я в последний раз видел висящим на спинке стула в гостиной у Найджела.
Я забрел в другой паб и огляделся. Четверо или пятеро забулдыг сидели в разных углах, и ни один не читал сегодняшнюю газету. Уже хорошо. Я заказал двойной виски и пинту пива, не забыв при этом перейти на ирландский говорок. Обычно люди сразу схватывают разницу между своей речью и речью незнакомых людей, так что моя задумка состояла в том, чтобы не дать повода догадаться о моей национальной принадлежности. Если бы я попытался имитировать местный диалект, то точно бы сошел за американца. А так я загнусавил как самый обычный ирландец, что в этом уголке страны немного резало слух, но вряд ли застряло бы в памяти посетителей паба.
Я подумал, не стоит ли обратиться к знакомым в ИРА. У меня было несколько явок в Ливерпуле, одна — в Манчестере и масса — в самой Ирландии. Но от Ирландии меня отделял океан, а английские явки находились слишком далеко от Портсмута.
И тут меня осенило. Ну как же я мог забыть про СКГ!
При том, что угон автомобиля не является исключительно американским видом преступной деятельности вроде похищения людей, в Англии это явление достаточно редкое. Даже в Лондоне мало кто из автовладельцев запирает машину, припарковывая ее на улице. А уж в маленьких городках и вовсе принято оставлять ключи в замке зажигания. Не хочу потрясти основы вашей веры в человеческую добродетель, но выбор у меня был невелик: либо угон, либо рискованное путешествие через всю страну на автобусе или поезде. Поэтому я долго бродил по улицам Портсмута, пока наконец не напал на старенький «моррис». Ключ торчал в замке зажигания, а вокруг не было ни души.
Но не сама находка показалась мне чудом. Чудо то, что у него было почти полбака бензина — более чем достаточно, чтобы добраться до Корнуолла. Изрядно потратившись на кино и пиво, я наскреб в кармане всего лишь восемь или девять шиллингов. Правда, в моем ремне-тайнике покоилась тысяча долларов, но попытка обменять на бензозаправочной станции пятидесятидолларовую банкноту могла обернуться для меня таким холодным душем, что лучше уж мокнуть под дождем — кстати, дождь по-прежнему лил не переставая, и дворники «морриса» еле справлялись со своей нелегкой задачей.
Но это меня мало тревожило. Я положил руки на баранку, поставил правую ногу на педаль газа, и «моррис», хоть это и не бог весть какое чудо автомобилестроения, оказался на высоте, резво пустившись с места в карьер. За окном промелькнули Кошэм, Саутгемптон, Дорчестер, Хонитон, Эксетер, Оукхемптон, Лоунстон, Бодмин, Фрэддон, Труро. А сразу за Труро, в самом конце разбитой проселочной дороги, я заметил соломенную крышу коттеджа, в котором проживал никто иной как Артур Полдекстер, ученый секретарь корнуолского отделения Союза Кельтоговорящих Граждан.
Вряд ли вам доводилось когда-либо слышать о Союзе Кельтоговорящих Граждан. О нем вообще мало кто знает. Это движение возникло несколько лет назад на волне успеха парламентских фракций валлийских и шотландских националистов, который, то есть успех, сопровождался всплеском лингвистического национализма. СКГ — это националистическое движение с пятью региональными отделениями, ставящее своей целью создание свободной конфедерации регионов, где до сих пор живы старинные традиции кельтских наречий. К этим областям относятся Ирландия, Шотландия, Уэльс, Корнуолл и французская Бретань.
Вероятно, легче опровергнуть закон всемирного тяготения, чем претворить идеологические фантазии СКГ в политическую реальность, и наиболее очевидно это становится именно в Корнуолле, где древний кельтский диалект — корнуольский — умер уже лет сто назад. Но с учетом как раз этого неоспоримого факта, вся неутомимая деятельность Артура Полдекстера и его коллег всегда вызывала у меня искреннее восхищение. Двое из них, Арделия Тресиллиан и Джордж Поллифакс, предприняли титанический труд по реконструкции корнуольского языка. Дома у меня лежит ксерокопия их монографии и как только найдется свободное время, я непременно осилю этот впечатляющий фолиант.
Я припарковал «моррис» в конце аллеи и зашагал по мощеной дорожке к дому, мысленно ругая себя за то, что не удосужился до сих овладеть премудростями корнуольского. Я знал всего лишь пару слов, и когда на мой стук дверь распахнулась, их и применил.
— Свободу Корнуоллу! — рявкнул я.
Черные глаза Артура Полдекстера вспыхнули антрацитовыми искрами на багровом лице. Он понятия не имел, кто я такой и чего мне надо, но я говорил по-корнуольски — и этого для него было достаточно. Он обнял меня за плечи, затащил в дом и низверг на меня словесную Ниагару.
Я ни черта не понял.
— Тебе надо ехать в Бретань, Эван. Бретань — это наилучший вариант! Французская полиция сотрудничает с британской, но среди бретонского крестьянства есть немало наших товарищей! Я кое-кого там знаю, Пенденнис и Трелиз знакомы еще кое с кем, да и у тебя там наверняка найдутся друзья. Ты, конечно, можешь прятаться здесь сколь угодно долго, но в этом поганом крае англы тебя не оставят в покое! Ведь то, что мы называем устранением по политическим мотивам, с точки зрения властей считается обычным убийством. Так что тебе прямая дорога в Бретань, Эван!
Мы перешли на английский. Полдекстер на языке Шекспира изъяснялся с сильным местным акцентом, но он был образованный человек, ученый муж, и его мне было куда проще понять, чем большинство корнуольцев. Он еще не успел прочитать лондонских газет, и я изложил ему вчерашние события в Сохо в версии, которая была ближе к официальной, нежели к правде, полагая, что упоминание Лиги шотландских сепаратистов вызовет у него более благожелательный отклик, чем вся эта чушь про торговлю белыми рабынями в Афганистане. И не ошибся: он сразу же проникся ко мне сочувствием и с воодушевлением предложил остаться у него. Он самолично спрятал мой «моррис» в сарае, а его похожая на синичку женушка радушно выставила на стол баранье жаркое и налила мне громадный кувшин темного эля.
— Я наведу справки, — пообещал Артур. — У нас тут рай для контрабандистов. В нашем движении немного членов, но у всех есть друзья и знакомые, а в этой части света друзья и знакомые прекрасно понимают, когда нужно задавать вопросы, а когда стоит помолчать. Я знаю людей, которые организуют ночные переходы от нашего побережья к берегам Франции. Туда они везут один груз, а обратно привозят совсем другой… В районе Дувра контрабандой занимаются все поголовно, поэтому там самые надежные маршруты. Если плыть через Ла-Манш оттуда, это всего каких-то двадцать миль, а если отсюда — то все сто. Правда, в Дувре таможенные власти глядят в оба. Мы тебе постелим наверху, ты переночуешь, а утром поглядим, что можно сделать…
Легче было уговорить его синичку-женушку устроить мне ночлег у камина, чем объяснить, почему я в этом не нуждаюсь. Я просидел в обнимку с кувшином эля до рассвета. После завтрака Артур Полдекстер уехал, выдав мне папки со своей обширной перепиской, чтобы я мог найти нужные контакты в Бретани.
В этом не было особой необходимости: перебравшись через Ла-Манш, я бы смог найти подходящих людей самостоятельно. Но его переписка меня заинтересовала. Союз Кельтоговорящих Граждан, как оказалось, имел в Бретани куда более сильные позиции, чем можно было бы предположить. Я все еще сидел над письмами, когда Артур вернулся.
Он привез две новости — хорошую и плохую. Плохая новость содержалась в утренней «Таймс», из которой явствовало, что власти имеют самые серьезные намерения меня арестовать и что Найджел и Джулия задержаны полицией. Я устыдился, что втянул их в свои дела, и понадеялся, что им хватит ума все свалить на меня.
Насколько плохая новость меня не удивила, настолько хорошая новость воодушевила. Знакомый Полдекстера по имени Трефаллис или что-то в этом роде был знаком с неким человеком, который был знаком с неким другим человеком, который собирался сегодня ночью тайно перебраться во Францию. Корабль отходил из Торквея в Девоншире после захода солнца и прибывал в Шербур перед рассветом. Но они потребуют денег, предупредил меня Артур, примерно тридцать фунтов. У меня есть требуемая сумма?
— Только в американских долларах, — сказал я. — Но лучше бы они не знали, что я американец.
— Лучше бы они вообще о тебе ничего не знали. У меня есть приятель, у которого ты сможешь поменять свои доллары на фунты. Но с убытком.
Тридцать фунтов по официальному курсу — это примерно семьдесят пять долларов. Я вручил Полдекстеру две пятидесятидолларовых купюры, полагая, что даже грабительская комиссия за обмен вряд ли обойдется дороже тридцатки. Через некоторое время Артур вернул сорок фунтов и десять шиллингов, сопроводив деньги словами извинения, смущенно сообщив, что мне еще причитается один фунт, три шиллинга и четыре пенса, то есть целых два доллара восемьдесят центов. И добавил, что лучше бы я отправился в банк…
День стоял ясный, а прогноз на предстоящие сутки обещал хорошую погоду до самого вечера. Я убил остаток дня, гуляя по окрестным полям. Места тут были очень живописные: холмистая и в то же время изрезанная оврагами равнина, со всех сторон продуваемая суровыми ветрами, почти совсем не затронутая цивилизацией. В другое время я бы с удовольствием наслаждался здешними природными красотами, но теперь мой ум был занят другими заботами.
После обеда я попытался немного видоизменить свою внешность, но не сильно в этом преуспел. Скотланд-Ярд располагал моей давнишней фотографией, с короткими волосами, так что стричься не имело смысла. Времени отрастить усы и бороду тоже не было. Тогда я просто ограничился попыткой выглядеть как можно менее похожим на американца. С помощью обломка угля я удлинил бакенбарды и переоделся в платье одного из многочисленных друзей моего хозяина по фамилии… Нет, забыл, помню только, что она начиналась то ли на «Пол», то ли на «Пен», то ли на «Тре», как и все корнуольские фамилии. Как гласит старая считалочка, "Мужчин из области Корнуолл узнаешь ты по
В половине восьмого вечера настала пора трогаться в путь. Паренек по фамилии Пен-и-так-далее взялся присмотреть за моим «моррисом» и с оказией перегнать его в Лондон, да там и бросить на тихой улочке. Я со всеми тепло распрощался, мы выпили на посошок, подняв тост за Свободный Корнуолл как равноправного члена Союза Кельтоговорящих Граждан, и я отправился. Раздолбанный «воксхолл» оказался даже хуже «морриса», но по крайней мере не я сидел за рулем.
По части кораблей я, можно сказать, профан. Посудина, стоявшая у причала в Торквее, была в длину всего-то футов двадцать и имела помещения под и над палубой, но их названия я, убей бог, не знаю. По-моему, моряки называют их «рубка» и «трюм», но за точность не ручаюсь. Все мои познания в кораблях сводятся к тому, что находясь в открытом море, лучше сидеть на палубе, чем в воде. И еще насколько мне известно, правый борт находится справа, а левый борт слева — или наоборот.
К счастью, более глубоких познаний в морском деле от меня и не требовалось. Я поторговался с капитаном и выдал ему двадцать пять фунтов за проезд, что оказалось в пять раз меньше, чем я ожидал. После чего я забился в укромный уголок на палубе и притворился спящим. На борт поднимались какие-то субъекты, которые заносили с собой тяжелые коробки и спускали их в трюм, или как там это у них называется. Я притворялся спящим до тех самых пор, пока мы не вышли в море. Дальше ломать эту комедию было бессмысленно, потому что спящего человека не тошнит, а меня тошнило — и как!
Вот что еще мне известно о кораблях — если вас начинает тошнить, не вставайте против ветра. Я ухитрился сблевать в правильном направлении, и очень собой гордился по этому поводу. Я все еще стоял у самого борта, гордясь собой, когда ко мне подошел худой смуглый мужчина с окладистой черной бородой.
— А вы, видать, сухопутный моряк, — сочувственно произнес он.
— Зато я встал с нужной стороны! — отпарировал я.
— Как это?
— Ну, в смысле не против ветра. Я зашел на наветренную сторону и тут сблевал…
— Но это же подветренная…
— Так об этом и речь! — кивнул я.
Я ускользнул от него и опять забился в свой укромный уголок, завернувшись в плащ. Дождь прекратился, но мог пойти в любую минуту, потому что над Ла-Маншем все небо было заволочено тучами, а ветер поднялся такой, что палубу то и дело заливало ледяным веером брызг. И ради чего я оставил чудный октябрьский Нью-Йорк!
Я услыхал приближающиеся шаги и усилием воли заставил себя не поднимать голову. Звук шагов стих. Прямо надо мной раздался громкий кашель. Я никак не отреагировал. Но видно, отреагировать надо было. Кто-то присел рядом и потряс меня за плечо.
— Эй ты!
Я притворился, что меня выдернули из бездны сна и, недовольно моргая, уставился на незнакомца. Это был молодой великан с торчащими из-под черного берета всклокоченными светлыми лохмами. Его лицо, не выражавшее абсолютно никаких эмоций, больше смахивало на свежую опару, а обе щеки были исполосованы косыми шрамами.
— Ну чо? — прохрипел он. — Морская болезнь? Мож'т, те бульончику попить, а?
Я поблагодарил его за участие и сказал, что бульончику мне не хочется.
— Мож'т сигаретку?
Нет, ничего не нужно. Но все равно спасибо…
— Штормит сёня… Так что не удивляйся, что тя блевунчик разобрал…
Великан говорил с сильным акцентом, но я не мог определить, откуда он. Я распознал явные балтийские интонации, и, скорее всего, это был либо финн, либо эстонец.
— Ты американ?
— Ирландец, — ответил я.
— Ирлан? Ха!
Он встал и ушел. Странная команда, подумал я. А мне-то казалось, что контрабандисты должны быть уроженцами тех мест, где находится порт приписки их судов. На южном побережье Англии и на острове Уайт контрабанда — семейный бизнес, и секреты ремесла передаются от отца к сыну на протяжении многих поколений. Мне показалось странным, что мой контрабандист набрал на свою посудину разношерстную команду иностранцев. Этот балтийский Голиаф явно не был сыном Девоншира, как и тот чернобородый, который — теперь мне это наконец стало понятно — говорил с восточно-европейским акцентом.
Время текло медленно. Большинство контрнабандистов забилось в трюм. А я разрывался между острым желанием присоединиться к ним — уж там-то, где нет пронизывающего ветра, точно куда теплее, чем на палубе, — и не менее сильной тягой к одиночеству. В этом месте ширина Ла-Манша составляла миль восемьдесят, и я понятия не имел, сколько времени может занять наше плавание. Суденышко шло с хорошей скоростью, уж не знаю, сколько там в узлах — и скольким милям в час эти узлы соответствовали.
Наверное, мы покрыли половину пути, когда ко мне подсел настоящий ирландец.
— Мне там сказали, что ты мой земляк, — сообщил он. — Ты из каких мест будешь?
Я вскинул голову. По его акценту трудно было определить, откуда он сам родом.
— Значит, и ты тоже ирландец? — Я стал тянуть время.
— Ну!
Его ответ меня не удовлетворил. Я пробормотал что-то про Ливерпуль.
— Значицца, решил помахать маме-Англии ручкой, так что ль?
— Ну так.
— Надеюсь, ты не из ирландских республиканских шизиков?
— Да вроде нет, — заверил я его. — Я вроде как выписал чек да подписался чужим именем, понял?
Он хохотнул и хлопнул меня по плечу. Потом сказал, что его зовут Джон Дейли и сам он из графства Мэйо, и что ему довелось как-то побывать в Ливерпуле и там было клево. А где сам живешь в Ливерпуле-то? А не знаешь ли такого-то парня, а этого, а…
И тут его позвали. Он снова хлопнул меня по плечу.
— Ну вот, сейчас будут новые указивки давать! — пробурчал он сварливо. — А че еще ждать, кода свяжешься с иностранцами. Ну лано, я ненадолго. У меня там в трюме энное количество святой воды имеется, как освобожусь, приволоку, мы с тобой пропустим по глоточку и поболтаем о родных краях, лады?
— Лады, и Бог тебе в помощь, брат! — напутствовал я его.
И мне Божья помощь тоже бы не помешала. Странный был катер, очень странный, и я уже сам был не рад, что оказался среди этих крайне сомнительных типов — да к тому же еще и посреди Ла-Манша. Интересно, размышлял я, поверил ли тот тип в мое ирландское происхождение или просто решил дурака повалять? Я даже стал сомневаться, что мы когда-нибудь доплывем до берегов Франции. Меня очень смущало, что команда состоит почти сплошь из иностранцев. И вообще я страшно жалел, что черт меня дернул покинуть уютный Нью-Йорк.
Но скоро все прояснилось. Иностранцы вовсе и не были членами команды.
Они были живым контрабандным грузом!
Эту важную информацию я получил, вновь притворившись спящим. Перевоплощение мне явно удалось, потому что троица мужчин в кожаных куртках, не обращая на меня ни малейшего внимания, встали у поручней и завели разговор. Среди них не оказалось ни одного из моих недавних собеседников. Сквозь вой ветра я не сразу сумел разобрать слова, но потом убедился, что изъясняются они явно не по-английски. Когда же ветер ненадолго стих, я сообразил, чем меня так удивил их говор. Кожаные куртки общались по-русски!
Мне удавалось улавливать некоторые обрывки фраз, из которых я понял, что речь идет об оружии, боеприпасах, взрывчатке и революционном восстании. Ветер то усиливался, то ослабевал, а я изо всех сил напрягал слух. Но мне впору было плакать от досады. Я вообще-то свободно говорю по-русски, но при таком жутком ветре понять что-либо было просто невозможно, каким бы языком эти ребята ни пользовались. Вдобавок они говорили на каком-то особом, не известном мне, диалекте, так что я с трудом мог понять смысл даже тех слов, что долетали до моих ушей.
Тем не менее, основную суть я уразумел. Они направлялись в какую-то далекую страну, где уже были подготовлены все условия для революции.
Проще говоря, кожаные куртки намеревались осуществить государственный переворот.
Когда они ушли, оставив меня в мучительных раздумьях о том, какое такое правительство они собираются свергнуть, а равно когда и почему, я набросил дождевик на голову и подумал, что мой путь лежит прямехонько в адское пекло, где меня поджидают черти со сковородками. Потом мне пришло в голову, что все это есть ничто иное как искусно разыгранный спектакль, разыгранный ради моего же блага. Гипотеза эта показалась мне весьма соблазнительной и в каком-то смысле ей нельзя было отказать в последовательности и логичности. Потому что за каким дьяволом, скажите на милость, шайке русских агентов понадобилось под покровом ночи пересекать Ла-Манш на катере английского контрабандиста и какое правительство они собирались скинуть?
— А, ты здесь, брат! — Дейли, мой ирландский друг, принес флягу в кожаной оплетке. Он сел напротив меня по-турецки, открыл флягу и сделал изрядный глоток.
— Ей-бо, в такую холодрыгу только жидкий свитер и спасет!
Он вздохнул и передал мне флягу.
— Здравье! — выдавил я и отпил. Содержимое фляги оказалось совсем не тем, на что настроился мой желудок, но он и не изверг выпитое обратно, потому что мой вестибулярный аппарат уже вполне освоился с качкой. Да и черт с ним, с моим желудком. Хороший глоток доброго ирландского вискаря — как раз то, чего так не хватало моему утомленному мозгу, и в тот момент я счел это наиважнейшим аргументом в споре тела и души.
— Ох уж эти вон-нючие русичи и украиничи или черт их разберет кто они, — пророкотал Дейли. Он отпил из фляги и вернул ее мне. И я в свой черед с готовностью выпил. — Вот приходится тянуть жилы на этой вонючей работенке. Неужели два таких клевых мужика, как мы с тобой, не найдут себе работенки получшей, чем плыть с ними в этой вонючей лоханке по этому вонючему каналу? Слышь, еще полчаса — и мы с тобой во Франции, парень!
— Далековато от графства Мэйо, — заметил я.
— Далековато, если пешочком топать по прямой!
Мы оба расхохотались. Он отпил из фляги, а потом и я за ним.
— Да, далековато от графства Мэйо, но еще далече от твово Ливерпуля! Но Франция, она-то, пожалуй, поближе будет, чем этот вонючий Афганистан…
Я так и обомлел. Потом осторожно спросил:
— А с чего ты взял, что я в Афганистан еду?
Он взглянул на меня, я на него, и так мы удивленно пялились друг на друга, пока затянувшаяся пауза не заставила меня занервничать.
— Мать моя богородица! — наконец разродился он. — Так и ты тоже туда намылился?
— А кто еще?
— Да эти вонючие русичи, кто ж еще! Нет, но ты можешь себе такое представить? Чтобы два нормальных ирландских мужика, вроде нас с тобой, попали на этот вонючий баркас и не расчухали, что на этом самом баркасе землячок плывет! Скажи: ты когда-нибудь такое видел?
Каким же я оказался идиотом! Он ведь совсем не меня имел в виду, говоря, что от Ирландии до Афганистана путь не близкий. Он имел в виду
О Боже!
— А тут все болтают, что ты типа бабок дал капитану, и этому хмырю хватило жадности у тебя бабки взять… И что ты ни хрена не знаешь про нас, а мы про тебя… Вот что, брат, пойду-ка я вправлю им мозги, пусть знают, как оно на самом деле обстоит…
— Не надо!
— Как это не надо? Что мне, прикажешь, одному с этими вонючими иностранцами джигу отплясывать? Пусть, сволочи, усекут, что имеют дело с двумя нормальными ирландскими мужиками!
— Ты лучше еще выпей, — предложил я.
— Выпей сам за мое здоровье! — Он отдал мне флягу.
Я сделал большой глоток, передернул плечами, ощутив огненный ручеек в пищеводе, и завинтил крышку. Я, конечно, допустил непростительную ошибку, но по здравом размышлении понял, что она может сослужить мне добрую службу. Если на этом баркасе и впрямь оказалась группа диверсантов и шпионов, направляющихся в Афганистан, и если они настолько глупы, что приняли меня за сообщника, я сумею достичь своей цели без особого труда. Теперь можно было забыть обо всех трудностях нелегального перехода границ. Надо просто увязаться за ними, и когда наша группа доберется до Афганистана, я улизну от них и отправлюсь на поиски Федры, а они пускай себе подстрекают и свергают кого хотят. Я имел слабое представление об афганском правительстве, но у меня всегда было стойкое ощущение, что любое правительство заслуживает быть свергнутым, а уж если афганские власти смотрят сквозь пальцы на работорговлю, то им сам аллах велел оказаться на свалке истории. Так что если мои попутчики доставят меня в Афганистан, я готов был предоставить им там полную свободу действий.
Я еще отпил из фляги и еще, и когда Дейли вернулся в компании четырех приятелей, мне уже было совсем хорошо.
— Значит, все мы едем в Афганистан, — проговорил я. — Ну это ж просто класс!
Поделиться книгой: