Мины ждут своего часа

В комендатуре скопилось больше двух десятков военнослужащих. У многих, как и у меня, отобрали проездные документы.

Сижу жду. Раздумываю, что со мной сделают. И вдруг слышу — прибыл вагон командующего Северо-Кавказским военным округом Ворошилова.

Прежде чем успел толком что-либо обдумать, ноги уже понесли меня по путям.

Никогда раньше я не встречал Ворошилова, но слышал о нем много, особенно когда нашу 9-ю стрелковую дивизию придавали Первой Конной. Почему-то решил: Ворошилов все поймет и в обиду не даст.

Я даже не допускал мысли, что меня Могут не пропустить к нему. Твердо верил: пропустят. Вместе ведь воевали против Деникина.

И пропустили…

Командующий округом выслушал мой сбивчивый рассказ, просмотрел сохранившиеся у меня рекомендации, посмеялся, придвинул к себе блокнот и тут же написал в комендатуру ЧК, чтобы меня освободили.

В тот же день мне удалось выехать из Краснодара..

Навестив родных, я отправился наконец в столицу.

Много довелось впоследствии читать о Москве двадцать первого года. Какими только эпитетами не награждали ее наши недруги! И темная, и оголтелая, и одичавшая!..

Москва и впрямь была грязновата. Некоторые бульвары днем походили на толкучку, а ночью — на пустырь. Вместо магазинов всюду были распределители, где неизвестно что и когда распределяли. В городе горели лишь немногие керосиновые фонари. Чекисты вылавливал# бандитов. По скверам бродили в отрепье беспризорники; На Сухаревке шла меновая торговля, то и дело слышался вопль: «Держи вора!»

Иным москвичам, выбитым из уютного быта многокомнатных квартир и особнячков, такие картины наверняка представлялись неким преддверием страшного суда. Но другое, совсем другое впечатление произвел город на меня и моих товарищей. В наших сердцах жили самые светлые надежды, и все вокруг вовсе не казалось тогда мрачным.

Рано утром мы видели спешивших на заводы и в учреждения людей, переполненные трамваи…

Мы не только верили, а знали: всякие напасти — явление временное. Порукою тому древние стены Кремля, за которыми работает Владимир Ильич Ленин.

И конечно, прежде чем пойти в ГУВУЗ[1], мы постояли на Красной площади, послушали бой курантов, недавно начавших играть «Интернационал»…

Разговор в ГУВУЗе оказался коротким. Взяли наши командировочные, рекомендации, аттестаты, выдали паек и спустя неделю отправили в Одессу держать экзамены в военно-инженерное училище.

В училище попали прямо к вступительным экзаменам. Желающих учиться было немало, но я не волновался. В высшеначальном училище, которое хотя и не пришлось закончить, меня считали одним из первых учеников. Не любил только зубрить закон божий. Но ведь здесь закона божьего, слава богу, нет. Экзамен по русскому языку сдал, успешно. Чего же бояться остальных предметов? Я не боялся и блистательно провалился по геометрии…

Невесело тянулся обратный путь в Москву. Что будет теперь?! Как погляжу в глаза начальству из ГУВУЗа?!

Но глядеть пришлось.

— Так, товарищ, — сказали мне. — Срезались, значит? Что же нам с вами делать?

Как ответить на подобный вопрос? Невнятно пролепетал:

— Прошу оставить меня в инженерных войсках… Сроднился… Экзамены пересдам…

Принимавший меня командир, покачав головой, углубился в анкету, словно мог в ней вычитать, как поступить. И что-то вычитал! Его озабоченное лицо смягчилось.

— Послушайте! Почему бы вам не пойти в школу военно-железнодорожных техников? Ведь вы с детства, можно сказать, железнодорожник!

Профессия отца продолжала определять мою судьбу.

— Я сапер…

— Можем послать только в школу железнодорожных техников, — складывая бумаги, сказал командир. — Если хотите учиться, советую не отказываться. Нам очень нужны военные железнодорожники.

Железные дороги… Тяжелое это было зрелище в двадцатые годы! Не хватало угля, паровозов, вагонов. Пути были изувечены войной, и бандиты продолжали их портить. По дороге из Одессы в Москву я сам проторчал несколько часов в Фастове из-за крушения, устроенного какой-то бандой… Понятно, что армии нужны люди на транспорте. Да и не очень сильно будет отличаться моя новая профессия от профессии сапера. Нет, не очень!..

Школа железнодорожных техников помещалась в Воронеже.

Наученный горьким опытом, я засел за алгебру и геометрию Киселева, повторил весь курс и вступительные экзамены сдал на «отлично».

В сентябре зачислили в курсанты.

— Поздравляю, товарищи! — сказал начальник 4-й Воронежской военно-железнодорожной школы выстроенным на плацу курсантам. — С завтрашнего дня — за дело!..

Первым делом оказалась заготовка дров.

С топливом по всей стране было туго. Воронеж исключения не составлял. Наша школа помещалась в кирпичном здании. Стекол в окнах почти не было, и оконные проемы забивали досками, между которыми шелестели сухие листья и опилки. Не заготовь дров — замерзли бы зимой, как мухи.

Долги зимние ночи, но усталым курсантам они кажутся очень короткими.

Паек скудноват, а мы еще добровольно отчисляем часть продуктов в пользу голодающих Поволжья.

Плохо с освещением.

Но роты идут на занятия с песней.

Мы молоды, напористы; у нас замечательные преподаватели — главным образом, инженеры из Управления Юго-Восточной дороги. Что нам недосып, недоедание? Переживем! Молодое Советское государство нуждается в своих специалистах. Мы нужны! Как же не петь?!

В те годы существовало повальное увлечение коммунами. Возникли коммуны и в воронежской школе военно-железнодорожных техников. Члены коммун вместе занимались, делились всем, что имели.

В нашу коммуну кроме меня входили Федор Панкратов и Александр Азбукин, ребята толковые, энергичные.

Мы поставили себе цель: сдать экстерном в январе 1922 года за второй семестр первого курса и за первый семестр второго. Закончить двухгодичную школу за год.

Одни преподаватели сомневались в успехе такого предприятия, другие — поддерживали нас.

Дней отдыха не стало. С неимоверным трудом мы догнали второй курс и тогда приняли еще одно решение: закончить учебу на «отлично». И мы получили по всем предметам высшие оценки. Всех троих наградили в день выпуска именными часами.

Незадолго до перехода на второй курс меня, как фронтовика и отличника, приняли кандидатом в члены Коммунистической партии. Надо ли говорить, какую я испытывал радость и гордость!

Осень 1922 года. Школа военно-железнодорожных техников окончена. Наша коммуна получила назначение в Киев, в 4-й Коростенский Краснознаменный железнодорожный полк.

Был я рядовым бойцом, был курсантом, теперь предстояло стать командиром. Как-то она сложится, моя командирская судьба?!

Сколько раз за тридцать с лишним лет армейской службы приходилось мне принимать новые пополнения! Сколько молодых офицеров встречал я на пороге их военной жизни! И если мне удавалось неплохо воспитать их, то в этом немалая заслуга тех замечательных командиров, что встретили меня самого в 4-м Коростенском Краснознаменном.

Как забыть командира батальона, активного участника борьбы против царизма, смелого подпольщика, старого большевика Жилинского?!

Как забыть командира роты Александра Евдокимовича Крюкова, участника первой мировой и гражданской войн?!

Александр Евдокимович принял меня и моих товарищей, будто родных сыновей. Он заботился о нашем жилье, обмундировании. И, что самое важное, ничем не подчеркивал своего старшинства.

Ротный был требователен, но держался доверительно, и это подкупало, усиливало наше к нему уважение.

Все мы трое, члены воронежской коммуны, командных навыков не имели. Случалось поэтому, что на занятиях с красноармейцами допускали ошибки. Александр Евдокимович подмечал каждую из них, но ни разу не поправил нас при бойцах. Лишь после занятий он в самой тактичной форме указывал на оплошности. И как же мы были благодарны за это!

Не жалел времени Крюков и на инструктаж молодых командиров. Вдобавок он как-то сразу разобрался в склонностях каждого. Заметив, в частности, что мне по душе подрывное дело, тут же постарался назначить меня начальником подрывной команды.

Спустя год Александр Евдокимович пережил большую семейную трагедию, потеряв жену. Но остался таким же ровным и приветливым. Какой выдержкой обладал этот человек, сколько было в нем сердечного тепла! Даже собственное огромное горе не заслоняло от него чужих переживаний, какими бы маленькими они ни были.

Вспоминаются и другие яркие фигуры командиров: Г. Лермонтова, М. Битного-Шляхто, А. Соснина, С. Ваняшина, П. Монахова.

Но, как говорится, в семье не без урода. Не хочу даже называть фамилию одного из командиров рот, человека грубого, высокомерного и двуличного…

Молодежь есть молодежь. Случалось иному взводному задержаться в городе, принять участие в дружеской пирушке. Каких только кар не требовал для виновников этот командир роты! И вдруг его самого нашли на улице в нетрезвом виде. Выяснились и некоторые другие постыдные подробности жизни этого командира. Когда его исключили из партии и затем отчислили из полка, все вздохнули свободно.

Весна, лето, осень, зима… Зима, весна, лето, осень… Наши роты не сидят на месте. Мы исправляем и ремонтируем пути, предупреждаем разрушение мостов и путевых труб паводками, прокладываем новые ветки. И все время учимся, учимся, учимся.

Вблизи городов и сел находят большое количество зарывшихся в землю, неразорвавшихся бомб и снарядов. Моей подрывной команде дел хватает: осторожно откапываем губительные находки, отвозим в безлюдные места и уничтожаем.

Я пользуюсь каждым случаем, чтобы исследовать устройство взрывателей. Делаю первые опыты по выплавлению взрывчатки из бомб и снарядов и убеждаюсь, что это вполне безопасное и выгодное мероприятие. А нужда в тринитротолуоле очень велика. Особенно весной, когда нужно, подрывать ледяные заторы, угрожающие железнодорожным мостам.

Уже в ту пору я впервые задумался над созданием портативных мин для подрыва вражеских эшелонов. Всякое может случиться в будущем. Наши мины должны быть простыми, удобными, надежными, а взрыватели к ним — безотказными…

Еще в годы гражданской войны мне довелось познакомиться с устройством громоздких, сложных противопоездных мин замедленного действия, которые называли тогда «адскими машинами». В 9-м инженерном батальоне было несколько таких мин. Саперы поставили только одну из них на участке Батайск — Ростов. Остальные впустую провозили всю гражданскую войну в обозе… Нет, не такие неуклюжие махины нужны Красной Армии!

Я начинаю регулярно читать военные журналы, изучаю минноподрывное дело, жадно пополняю знания и опыт, полученные на войне и в школе. С таким же упорством грызут гранит науки мои товарищи. Учится вся Рабоче-Крестьянская Красная Армия.

Быстро улучшается жизнь в стране. Успешно возрождается разрушенное двумя войнами хозяйство. Начался новый, 1924 год. Политика большевиков торжествует. И вдруг тяжелое горе обрушивается на партию, на народ. Морозным январским днем приходит весть, в которую страшно поверить: не стало Владимира Ильича Ленина.

Безутешно рыдают гудки всех паровозов и заводов. Люди застывают на улицах там, где застигло их горе. Страна в трауре.

Я неподвижно стою среди своих бойцов, держа в руке шлем. Нет слов. Мы не стыдимся слез. Что будет с партией, страной, народом? — этот вопрос в глазах у каждого.

И как бы в ответ на него — ленинский призыв в партию.

Ты хочешь, чтобы дело Ленина не умерло, чтобы оно жило, чтобы идеи ленинизма преобразили мир? Стань в ряды коммунистов! Всем, чем можешь, послужи партии, отдай ей свои силы. Пусть они невелики, но таких, как ты, — миллионы, и, значит, ваша воля и сила неодолимы!..

Я все еще был кандидатом в члены РКП(б). И так же, как тысячи других, подал в те дни заявление о приеме в члены партии.

Прошло более сорока лет. Но я не забыл волнения, пережитого в те минуты, когда стоял под строгими, оценивающими взглядами коммунистов полка.

Не забуду его и до последнего часа,

СЕКРЕТНАЯ КОМАНДИРОВКА

— Илья, к комиссару! Срочно!

— Не слыхал зачем?

Мой полковой приятель, командир соседней роты, Петр Павлович Монахов пожимает плечами, а я вздыхаю. Комиссар полка Николай Георгиевич Десяткин знает, что я неважный докладчик, и старается приучить меня к выступлениям перед аудиторией. Наверное, и на этот раз поручит делать доклад. Ну что ж? Сделаю, конечно… Только вот слушателей жаль.

— Разрешите, товарищ комиссар?..

Десяткин поднимается навстречу, пожимает руку, указывает на стул. Молчит, глядя мне в глаза.

Нет! Здесь не доклад. Здесь что-то другое.

— О нашем разговоре не должен знать никто, — предупреждает он. — Из штаба округа поступило приказание выделить опытного командира-подрывника для выполнения специального задания. Мы с командиром полка решили рекомендовать вас…

Через час после разговора с Десяткиным я уже запираю замки чемодана.

— Далеко, Илья?

— В округ. Опять какие-то курсы…

Хорошо, что один из замков капризничает, и можно не глядеть в лицо Петру Монахову. Хоть он мне и друг, но и с ним я не имею права откровенничать. Служба.

На вокзал ухожу один. Дощатый настил перрона блестит от дождя. Сентябрьское небо хмуро нависло над самой головой. Ветрено. Зябко. Скорей бы подавали состав… Кажется, я не очень удачно придумал с курсами. Только в позапрошлом, двадцать четвертом, году ездил на переподготовку в Ленинград. Впрочем, слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Но что ждет меня в специальной, совершенно секретной командировке?..

В служебном вагоне все выясняется. Комиссия под председательством Е. К. Афонько, в которую я включен, будет работать под непосредственным руководством командующего войсками Украинского военного округа товарища Якира. Работа связана с укреплением приграничной полосы. Нам предстоит обследовать железнодорожные участки на границах с Польшей и Румынией, подготовить их к разрушению в случае внезапного вражеского вторжения. Я в комиссии единственный командир-подрывник. От меня ждут предложений по созданию заблаговременных минных устройств.

Все это весьма лестно, но очень смущает. В конце концов, кто я такой? Командир роты, всего лишь командир роты, да и то без году неделя! Вдруг не справлюсь?

Беру себя в руки. Надо справиться! Обстановка этому способствует. Председатель комиссии на редкость организованный человек. Бритоголовый, могучего сложения, Е. К. Афонько даже в дороге не забывает о ежедневной зарядке. А ведь у него дел не счесть…

Комиссия объезжает границу. Мы осматриваем железнодорожные мосты, большие трубы, депо, водокачки, водонапорные башни, высокие насыпи и глубокие выемки.

С утра до поздней ночи в любую погоду вышагиваем по шпалам, по сырому балласту. Прикидываем, измеряем. А возвратясь в салон-вагон, начинаем скрупулезные подсчеты и выкладки.

Нам предстоит отчитываться перед самим Ионой Эммануиловичем Якиром.

Горьковатый запах паровозного дыма уже прочно въелся в одежду. Сырые шинели не высыхают за ночь. Прошел месяц, закончился второй, а наш вагон все кочует.

Как-то в октябре подползаем к станции Мозырь. С утра морозит. Ветер сечет лицо. Ух, невесело будет лазить по опорам и фермам горбящегося над Припятью моста! Но, кроме нас, лазить некому, так уж лучше не откладывать дела в долгий ящик.

Меня сопровождает начальник военизированной охраны моста, молодой, но склонный к полноте парень. Он щеголяет выправкой, поминутно поправляет кобуру нагана и вообще хочет показать, что они здесь не лыком шиты.

Осматриваю фермы. Доходит очередь до глубоких минных труб. Можно, конечно, затребовать чертежи моста и по ним установить размеры труб. Однако я давно взял за правило обследовать каждый объект самолично.

Начальник охраны остается на мосту, а я спускаю в трубу электрический фонарь. Всматриваюсь. И застываю на месте. В трубе лежит заряд динамита, покрытый густым маслянистым налетом…

— Придется закрыть движение по мосту! — говорю я начальнику охраны.

Тот белеет. Нижняя толстая губа его беспомощно отвисает. Но мне не до начальника охраны. Тороплюсь к членам комиссии, чтобы доложить о страшной находке.