Помоги проекту - поделись книгой:
Графиня, заглянув ко мне в комнату вчера утром, исчезла и более не появлялась, в точности как в день нашего приезда. И все же, судя по всему, она выполнила свое намерение и поговорила обо мне с мамой. Вот как это выяснилось.
Лишь после полудня я наконец встала и покинула свою залитую солнцем комнату. Я опять проголодалась до ужаса, к тому же понимала, что мне следует навестить маму и узнать, как она себя чувствует. Итак, первым делом я постучалась в двери покоев папы и мамы. Никто не ответил. Когда я спустилась вниз, там тоже никого не было – в жаркие дни итальянцы предпочитают отлеживаться в тени. Обойдя дом, я отыскала маму, на вид совершенно здоровую и свежую, на террасе, которая выходит в сад. Она сидела на солнцепеке со шкатулкой для рукоделия на коленях и, по своему обыкновению, пыталась одновременно заниматься двумя, а то и тремя делами. Когда мама хорошо себя чувствует, она вечно суетится. Боюсь, ей недостает «дара покоя» – это выражение я услышала от одного джентльмена, с которым мы познакомились в Лозанне, и оно запало мне в память.
Мама немедленно принялась меня распекать:
– Почему ты не соизволила потанцевать ни с одним из тех милых молодых людей? Ведь графиня пригласила их специально для тебя, и получилось, что все ее хлопоты напрасны. Она очень расстроена. И кстати, где ты пропадала все утро? В такой чудный солнечный день? И что за вздор насчет тебя мне наговорила графиня? Я ровным счетом ничего не поняла. Может, ты мне объяснишь? Полагаю, речь идет о чем-то важном. Не сомневаюсь, это связано с тем, что мы с папой позволили тебе гулять по городу одной!
Излишне говорить, я давно уже знаю, как следует отвечать маме, когда она ведет разговор на повышенных тонах.
– Графиня очень расстроена! – снова повторила она, выслушав меня. Можно было подумать, шайка мошенников украла у графини все столовое серебро, а я – соучастник преступления. – Графиня откровенно намекнула, что произошло нечто важное, связанное с тобой, но вежливость мешает ей называть вещи своими именами. Буду тебе очень признательна, если ты меня просветишь. Выкладывай без обиняков! – раздраженно приказала мама. Несомненно, нынешним утром между мной и графиней что-то произошло, и я уже начала понимать, в чем причина ее странного поведения. Тем или иным образом графиня осведомлена о знакомстве, состоявшемся вчерашним вечером, и, возможно, догадывается (хотя отнюдь не в полной мере!), какое впечатление это знакомство на меня произвело. Даже со мной она объяснялась, по нашим английским меркам, слишком бурно, в той экзальтированной манере, которая принята у итальянцев. Можно не сомневаться, разговаривая с мамой, она ограничилась туманными намеками, ибо не хотела выдавать меня с головой. И ведь она сочла нужным сообщить мне о своем намерении; почему же я не попыталась ее отговорить? Видно, я еще до конца не проснулась и плохо соображала.
– Мама, – произнесла я с видом оскорбленного достоинства, который научилась принимать в подобных случаях. – Если бы у графини действительно имелся повод выражать недовольство моим поведением, вне всякого сомнения, она сделала бы это в моем присутствии.
Кстати, я не сомневалась в справедливости этих слов; впрочем, графиня при любых обстоятельствах вряд ли стала бы на меня жаловаться. Наверное, затеять разговор с мамой ее подвигло стремление хоть как-то мне помочь; усилия ее были направлены в ложную сторону, но подобную ошибку совершил бы всякий, кто плохо знает маму.
– Какая дерзость! – Голос мамы почти сорвался на визг. – Девочка, ты дерзишь собственной матери!
Мама так распалилась (из-за сущего пустяка? Даже большего пустяка, чем обычно?), что уколола себе палец иглой. Это происходит постоянно, когда она пытается вышивать; полагаю, причина тут в ее неспособности сосредоточиться на одном конкретном занятии; в ее шкатулке для рукоделия для таких случаев хранится клочок корпии. На этот раз корпии не оказалось, а укололась мама, похоже, весьма чувствительно. Бедняжка махала руками, как машет крыльями попавшая в силки птичка, меж тем кровь из пальца струилась все сильнее. Я взяла ее руку в свои и принялась слизывать кровь. Это было так странно – ощутить на языке вкус маминой крови. Самое странное состояло в том, что вкус показался мне на редкость приятным; сравнить его можно только с самыми изысканными сладостями. Сейчас, написав эти слова, я ощущаю, как моя собственная кровь прилила к щекам.
Наконец мама перевязала палец носовым платком, одним из тех хорошеньких платочков, которые она купила в Безансоне. Взгляд ее, устремленный на меня, как обычно, был исполнен неодобрения. Однако она ограничилась тем, что сказала:
– В понедельник мы уезжаем. Возможно, это и к лучшему.
Хотя мы долго не задерживались ни в одном городе, до сих пор о предстоящем отъезде не было сказано ни слова. Известие застигло меня врасплох (зря я думала, что сегодня у меня более не будет повода сделать запись в дневнике).
– Но почему? – возопила я. – Так скоро покинуть милую графиню! Провести всего неделю в городе, по улицам которого ходил великий Данте! Город, где он создавал свои бессмертные творения!
Сейчас, вспоминая об этом, я невольно улыбаюсь. Похоже, сама того не замечая, я переняла у итальянцев частицу их экзальтированности и привычку к цветистым выражениям. Кстати, я отнюдь не уверена, что Данте создал в Равенне хоть одно из своих творений; но такого рода соображения не играют особой роли для итальянцев. Придется следить за собой, иначе пристрастие к словесным преувеличениям войдет у меня в привычку.
– Улицы, по которым гулял великий Данте, совершенно не подходят для прогулок юных девиц, – возразила мама с несвойственной ей резкостью. Казалось, я возбуждаю у нее неприязнь, которую не может смягчить ничто. Она поглаживала уколотый палец; кровь начала проступать сквозь импровизированную повязку. Охваченная, как любят выражаться в книгах, «крайне противоречивыми чувствами», я сочла за благо отвернуться.
Так или иначе перед отъездом из Равенны мне удалось еще раз вырваться в большой мир; произошло это на следующий день после разговора с мамой, то есть сегодня, несмотря даже на то, что сегодня воскресенье. Разумеется, в Равенне нет англиканской церкви, так что мы ограничились домашним богослужением: дворецкий отвел нас троих в особую комнату, где папа прочел несколько молитв и литанию, а мы с мамой исполнили роль хора. В комнате стоял шаткий обшарпанный стол и несколько деревянных стульев; причем все еще более пыльные и ветхие, чем прочая мебель в доме. Конечно, во время путешествия мы и прежде устраивали домашние службы, но никогда это не происходило в таких неприглядных и, прямо скажем, совершенно неподходящих условиях. Все это произвело на меня удручающее впечатление, и я была совершенно не готова должным образом воспринимать Слово Божие. Никогда прежде такого со мной не случалось, даже во время семейных молитв, столь мало способствующих подъему духа. А сегодня в моей бедной голове бродили неподобающие мысли, от которых невозможно было отделаться. Например, я задавалась вопросом, насколько спасительно Слово Божие, ежели его читает неканонизированный мирянин вроде папы; слово «неканонизированный» здесь, пожалуй, не к месту, правильнее было сказать «не имеющий духовного сана». Но я оставила первое выражение, ибо в применении к папе оно звучит до крайности комично, он ведь вечно проезжается насчет всех этих «римско-католических святых» и их чудес, а также бесконечных церковных праздников в их честь. Англичане, как правило, весьма неприязненно отзываются о священниках-католиках. Но нельзя отрицать, служителей римской церкви, по крайней мере, коснулись руки, через которые со времен Святого Петра передается Благодать, исходящая из неисчерпаемого источника. Что касается папы, он этой Благодати ни в коей мере не сподобился, да и сподобился ли ее мистер Биггс-Хартли, еще вопрос. Убеждена, лишь избранные имеют право быть посредниками между Богом и человеком; лишь тот, чьи руки не запятнаны, достоин причащать Кровью Агнца.
О, сумеет ли мой новый друг выполнить свое обещание? «Мы встретимся снова», – сказал он, но папа и мама, невзирая на мой протест, вынуждают меня покинуть город, где мы познакомились. Стоит ли мечтать, что мы увидимся снова, да еще «и не раз»? Излишне говорить, что подобные мысли меня расстраивают, хотя и не так сильно, как этого можно было ожидать. Причина моего спокойствия довольно проста; в глубине души я точно знаю, что между нами произошло нечто чудесное; мы предназначены друг другу свыше, и связавшую нас нить непросто будет разорвать; следовательно, наши пути неминуемо пересекутся, и уж конечно, неоднократно. Хотя я и расстроена, моя уверенность в новой встрече так велика, что в глубине души царит покой; как я уже сказала, лед и пламень владеют мною одновременно. С удивлением обнаружила, что способна думать и о посторонних вещах; в прошлый раз, давным-давно, когда я вообразила, что влюблена (глупая фантазия) в мистера Фрэнка Стобарта, все было совершенно не так. Да, несомненно, благодаря моему удивительному другу на мою трепетную душу снизошел мир. Жаль только, что я все время чувствую себя усталой. Несомненно, усталость пройдет, когда события позавчерашнего вечера чуть дальше отойдут в прошлое (о как печально, что это неминуемо; как печально, что с этим придется смириться); сегодняшняя прогулка тоже оказалась для меня утомительной. Нет, нет, ничуть не утомительной! Не желаю признавать, что устала! Не желаю признавать, что несносная Эмилия вернулась с прогулки «свежей, как маргаритка», используя выражение, столь любимое простолюдинами в тех краях, откуда я родом.
И все же прогулка выдалась на славу! Мы бродили по Пинета-ди-Классе, огромному лесу, который раскинулся между Равенной и морем; сосны, которые там растут, удивительно толсты, их густые мохнатые кроны подобны зонтам невероятных размеров, и, говорят, за каждой прячется медведь или разбойник. Никогда прежде я не видела таких сосен; ни во Франции, ни в Швейцарии, ни в Голландии, не говоря уже об Англии. Они похожи на сказочные деревья из «Тысячи и одной ночи» (правда, я эту книгу не читала); стволы и ветви у них такие мощные, что на них могла бы свить гнездо сама птица Рух. Их так много, так невероятно много, и все такие старые! Останься я без провожатого, моментально заблудилась бы, ибо тропы, петляющие меж корнями, с трудом различимы под слоем сухой хвои; но, надо признать, Эмилия, отбросив свое прежнее жеманство, шагала широко и быстро, как мальчишка, и ориентировалась в лесу столь превосходно, что я могла лишь поражаться этому. Теперь мы с Эмилией достигли полного взаимопонимания; благодаря ей я узнала множество итальянских выражений, которые немало меня удивили. Постоянно напоминаю себе, что итальянский не относится к числу сложных языков; великий автор «Потерянного рая» (этой книги я, признаюсь, тоже не читала) утверждает, что нет ни малейшей надобности тратить время на уроки итальянского, ибо этому языку обучаешься между делом. Мое общение с Эмилией служит тому прекрасным доказательством.
Здешние лесные дороги более подходят для джентльменов верхом на лошади, и вскоре два таковых выехали нам навстречу на одной из многочисленных развилок.
– Guardi![13] – воскликнула Эмилия и самым бесцеремонным образом схватила меня за руку. – Милорд Байрон и синьор Шелли!
(Даже не пытаюсь передать, как забавно Эмилия коверкает английские фамилии.)
О, в тот момент я была потрясена… как был бы потрясен любой, окажись он на моем месте! Увидеть одновременно сразу двух великих и прославленных поэтов, столь безжалостно осужденных молвой. Разумеется, наша встреча длилась лишь несколько мгновений, так что у меня не было возможности как следует их рассмотреть; впрочем, мистер Шелли слегка пошевелил хлыстом, благодаря нас за то, что мы уступили им с другом дорогу; боюсь, главное мое впечатление сводится к тому, что оба giaours выглядят значительно старше, чем я воображала. К тому же лорд Байрон оказался довольно упитанным (и седым, хотя, насколько мне известно, ему лишь недавно перевалило за тридцать). Костюм мистера Шелли отличался откровенной неопрятностью, что же до лорда Байрона, тот был одет просто нелепо; по крайней мере в этом отношении слухи соответствовали действительности. Оба были без шляп или иных головных уборов. Повернувшись, они пустили своих лошадей по тропе, по которой мы только что шли. Разговаривали они достаточно громко (у мистера Шелли на редкость высокий пронзительный голос), перекрикивая друг друга и цокот копыт. Ни один из них не прервал разговора, даже когда они, придержав лошадей, объезжали, так сказать, вокруг нас.
Итак, я наконец сподобилась увидеть легендарного лорда Байрона! Бесспорно, то был потрясающий миг; но насколько сильнее потрясла бы меня сегодняшняя встреча, случись она до недавнего знакомства, изменившего всю мою жизнь. Однако вряд ли стоит сетовать, что свет моего ночника затмил лучи красной луны, сияющей на небесах. Лорд Байрон, любимое дитя судьбы, принадлежит всему миру; слава его не померкнет никогда – или, по крайней мере, будет сиять в веках. Мне предстоит иной удел, и мои руки, нежные руки юной девушки, готовы заключить судьбу в пылкие объятия.
– Come gentili![14] – воскликнула Эмилия, глядя вслед удалявшимся всадникам. Возможно, то было не самое уместное суждение в адрес лорда Байрона и даже мистера Шелли, но я не нашла, что сказать (и виной тому даже не скудость моего итальянского). Мы продолжили нашу прогулку; Эмилия чувствовала себя со мной настолько свободно, что решилась запеть; у нее довольно приятный голос, и у меня язык не повернулся ее одернуть. Наконец сосны расступились, и впереди блеснуло Адриатическое море, а еще через несколько шагов перед нами открылась бескрайняя морская гладь (Венецианскую лагуну я отказываюсь принимать всерьез). Адриатическое море соединяется со Средиземным и, по сути, является его частью, так что теперь я могу сказать себе, что видела Средиземное море, которое, по мнению старого доброго доктора Джонсона, необходимо увидеть всем путешественникам. Впечатление было такое, словно глаза мои узрели Святой Грааль, до краев полный Искупительной Крови, от которой исходит дивное сияние. В течение нескольких мгновений я позабыла обо всем, созерцая открывшееся мне чудо. И сейчас, когда перед мысленным моим взором возникают эти изумительные светоносные потоки, окружающий мир словно перестает существовать.
Я более не в состоянии писать. Меня одолевает невероятная усталость, но при этом картины, возникающие в моем воображении, остаются на удивление яркими. Порой мне кажется, моей рукой водит кто-то другой, как Траффио, находясь в отдалении, водил рукой Изабеллы в одном из чудных романов миссис Фремлинсон; вследствие этого Изабелла не могла прекратить писать и оставила подробный отчет о странных событиях, предшествующих ее смерти, – без этого отчета, насколько я могу судить, книга лишилась бы всякого смысла. Полная луна бросает багровые отсветы на мои простыни и ночную рубашку. Удивительно, но в Италии луна всегда полная и всегда красная.
О, когда же снова увижу тебя, мой друг, мой идеал, мой добрый гений!
Сейчас за окном занимается итальянский рассвет, окрашивая небо в алые и пурпурные тона. Дожди прекратились, и чувство такое, словно их уже не будет никогда. Багровое солнце зовет меня в полет, прежде чем наступит осень, а за ней зима. Лети, словно говорит оно. Сегодня мы уезжаем в Римини. Однако вряд ли я обрету там то, чего желаю. Комедия, да и только.
В алых лучах рассвета, заливающих комнату, вновь замечаю на себе кровь. На этот раз я знаю, откуда она взялась. Я слегка поцарапалась в его объятиях, столь вожделенных и наполняющих душу радостью, в его объятиях, невероятно нежных и невероятно страстных одновременно. Странно, что я едва не забыла о подаренных мне мгновениях блаженства!
Встав с кровати, я отправилась на поиски воды, которой в комнате, по обыкновению, не оказалось. Я так ослабела от счастья, что едва не теряла сознание. Пришлось прилечь на кровать еще на несколько минут; после этого я пришла в себя и бесшумно открыла дверь. Что же я обнаружила за ней? Или, точнее, кого? В тускло освещенном коридоре стояла маленькая графинечка собственной персоной; насколько я помню, я не видела ее с того вечера, когда ее мать устроила
На ней было что-то вроде темной накидки. Я предпочла не выяснять, что она делает в коридоре, решив, что это касается исключительно ее совести. Несомненно, у нее имелись веские причины здесь находиться; каковы бы они ни были, при виде меня она превратилась в камень. Разумеется, я была в дезабилье, еще более полном, чем маленькая графиня. Даже не удосужилась набросить что-нибудь поверх сорочки. К тому же на сорочке краснело кровавое пятно, будто я была ранена. Я сделала шаг по направлению к маленькой графине, желая ее успокоить (в конце концов, мы обе всего лишь юные девушки, и я не собираюсь осуждать ее, как, впрочем, и никого другого), она издала тихий сдавленный крик и бросилась наутек, словно перед ней предстала Лесная Королева; при этом она старалась не поднимать шума, чему, несомненно, тоже имелись веские причины. До крайности глупый поступок с ее стороны, ибо наша странная встреча в столь ранний час пробудила во мне желание обнять ее и поцеловать – в знак того, что нам обеим не чуждо ничто человеческое.
Ребяческая выходка маленькой графини привела меня в замешательство (эти итальянки ухитряются одновременно быть робкими девочками и искушенными женщинами); к тому же я вновь ощутила головокружение, вынудившее меня прислониться к стене. Выпрямившись, я разглядела в багровом свете, проникающем сквозь пыльное окно коридора, что ладони мои оставили на белой штукатурке кровавые отметины. Найти объяснение этому было невозможно, равно как и удалить отпечатки. До чего я устала от всех этих правил и условностей, до сей поры связывающих меня по рукам и ногам! Как я жажду безграничной свободы, которая была мне обещана и которой, вне всяких сомнений, я сумею достичь в будущем.
Отыскав наконец воду (вилла графини не относится к числу тех, где в больших залах слуги бодрствуют – или делают вид, что бодрствуют, – ночь напролет), я вернулась к себе в комнату и кое-как смыла кровь. К несчастью, и воды, и сил у меня было слишком мало. К тому же мною начало овладевать беспокойство.
Наш вчерашний отъезд из Равенны сопровождался весьма неприятным инцидентом. Выяснилось, что графиня готова одолжить нам свой собственный экипаж.
– Это потому, что она хочет поскорее от нас избавиться, – заявила мама, устремив взгляд в окно.
– Да зачем ей от нас избавляться, мама? – возразила я. – Мы и так почти не встречаемся. Когда мы приехали, она отсутствовала, и вот уже несколько дней, как она снова превратилась в невидимку.
– Тогда и сейчас она отсутствовала по разным причинам, – заявила мама. – Когда мы приехали, графине нездоровилось. С нами, матерями, подобное часто бывает, вскоре тебе предстоит узнать это на собственном опыте. Что касается последних нескольких дней, она избегает встреч с нами, так как ты расстроила ее своим поведением. Именно поэтому она хочет, чтобы мы побыстрее уехали.
Так как мама по-прежнему глядела не на меня, а на стену за окном, я отважилась показать ей язык, правда, самый кончик. Как ни странно, мама ухитрилась это заметить и уже занесла руку, явно собираясь закатить мне оплеуху; однако она не выполнила этого намерения, вероятно вспомнив, что я уже взрослая и подобные методы воспитания ко мне неприменимы.
Потом, когда мы уже садились в обшарпанный старый экипаж, графиня – о чудо! – соизволила выйти на свет божий; я заметила, как она украдкой перекрестилась у меня за спиной. По крайней мере, ей казалось, что она перекрестилась украдкой; впрочем, я отнюдь не уверена, что она хотела скрыть это от меня. Пришлось сжать кулаки, чтобы сдержаться, иначе я высказала бы ей все, что о ней думаю. Поначалу я была в восторге от графини, находилась во власти ее обаяния – прекрасно это помню, – но ныне все изменилось. Как выяснилось, порой неделя, а то и один-единственный незабываемый вечер могут значить больше целой жизни. Графиня прилагала все усилия, чтобы не встречаться со мной глазами; едва заметив это, я попыталась испепелить ее взглядом, точно маленький василиск. Графиня извинилась перед папой и мамой за отсутствие своей дочери, которая, по ее словам, слегла в постель то ли с жуткой мигренью, то ли с ветряной оспой, то ли какой-то другой хворью (по совести говоря, меня это не волнует! ничуть не волнует!), которой подвержены юные итальянские девицы. Папа и мама принялись выражать сочувствие, словно их в самом деле беспокоило здоровье этой маленькой глупышки. Излишне говорить, таким образом они лишний раз хотели подчеркнуть, как недовольны мною. По зрелом размышлении я пришла к выводу, что маленькая графинечка и ее мать – как говорится, два сапога пара; однако старшая графиня с годами поднаторела в скрытности и двуличии. Уверена, все итальянки таковы, если познакомиться с ними поближе. Из-за графини я так сильно впилась ногтями в ладони, что руки болели весь день; на коже остались такие глубокие отметины, слово я схватилась за острие кинжала, как в романах сэра Вальтера Скотта.
У нас был кучер и лакей на запятках – оба далеко не молодые, этакие умудренные жизнью старцы. Доехав до Классе, мы остановились, чтобы посетить одну церковь, знаменитую своими мозаиками, созданными, как почти все в Италии, еще во времена Византийской империи. Массивные двери на западной стороне были открыты настежь, и в свете яркого солнца внутреннее убранство церкви выглядело очень красиво: бледная лазурь, цвет небес и сверкающая позолота. Правда, я ничего не смогла толком разглядеть, ибо, еще не успев переступить порог, вновь ощутила приступ головокружения. Опустившись на скамью у входа, я попросила папу и маму зайти внутрь без меня, что они и сделали; будучи разумными англичанами, они не собирались кудахтать вокруг меня, словно глупые итальянцы. Скамья, на которой я сидела, была из мрамора, с подлокотниками в виде львов, и, хотя мрамор с течением лет потемнел и начал крошиться, видно было, что это настоящее произведение искусства, созданное, если не ошибаюсь, еще древними римлянами. Посидев немного, я почувствовала себя лучше – и тут заметила, что два толстых старика, наши слуги, делают что-то с окнами и дверцами экипажа. Я решила, что они смазывают жиром петли, что, вне всякого сомнения, было отнюдь не лишним; не мешало бы также покрасить эту обшарпанную колымагу. Когда папа и мама наконец вышли из церкви и мы снова уселись в карету, мама стала жаловаться на неприятный запах, по ее словам, более всего похожий на запах чеснока. Конечно, за границей запах чеснока преследует вас повсюду, и вполне понятно, что папа попросил маму не выдумывать. Однако вскоре я тоже начала ощущать чесночный запах, который становился все сильнее; остаток пути мы провели в полном молчании. В Чезенатико мы сделали остановку, но никто, кроме папы, не притронулся к грубой еде, которую там подавали.
– Ты ужасно бледная, – заметил папа, когда мы наконец вышли из кареты. Затем он добавил, обращаясь уже к маме, но отнюдь не смущаясь моим присутствием: – Теперь я понимаю, почему графиня наговорила о ней… таких странных вещей.
Мама в ответ молча пожала плечами; за время нашего путешествия это вошло у нее в привычку. Я с трудом сдерживалась, чтобы не отпустить какое-нибудь язвительное замечание. Надо признать, всякий раз, когда графиня удостаивала нас своим присутствием, она позволяла себе неодобрительно отзываться о моей наружности. Правда, я и в самом деле бледная, даже бледнее обыкновенного; ярким румянцем я никогда не отличалась, а теперь и вовсе похожа на маленькое привидение. Только мне одной известна истинная причина этой бледности, и я никому не сообщу своего секрета. Хотя слово «секрет» тут не слишком подходит. Скорее это откровение.
В Римини нам пришлось остановиться в гостинице; похоже, других постояльцев, кроме нас, тут нет. Это обстоятельство меня ничуть не удивляет: гостиница представляет собой мрачное неприглядное место, а padrona[16] имеет на лице украшение, которое мы в Дербишире называем «заячьей губой»; что до обслуживания, о нем и говорить не приходится. Поверите ли, за все это время я не видела никого из слуг. Все комнаты, включая мою спальню, просто огромные и соединяются между собой в подобие анфилады, как это было принято лет двести назад. Поначалу я боялась, что мои дражайшие родители поселятся в комнатах, смежных с моей, чего мне отнюдь не хотелось; но, по неведомым причинам, этого не произошло, так что мою спальню отделяют от лестницы две темных пустующих комнаты. Прежде подобное обстоятельство меня встревожило бы, но теперь я ничего не имею против. Мебель, разумеется, до крайности убогая, повсюду пыль. Похоже, за границей мне не суждено оказаться в уютной располагающей обстановке, которая в Дербишире воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Впрочем, мне все равно. Сейчас, когда я пишу эти слова, по спине моей пробегает холодок, но он вызван скорее возбуждением, чем страхом. Скоро, совсем скоро я перенесусь в иное место и отрешусь от житейских забот.
Я открыла оба окна, изрядно перепачкавшись и, боюсь, произведя немало шума. Вышла на залитый лунным светом балкон и принялась смотреть на раскинувшуюся внизу piazza[17]. Римини производит впечатление чрезвычайно бедного городка, здесь нет и намека на бурную ночную жизнь, к которой питают склонность итальянцы. В этот вечерний час повсюду царит тишина, что даже несколько странно. Все еще очень тепло, но меж луной и землей клубится легкий туман.
Забираюсь на очередную громадную итальянскую кровать. Он осеняет меня своими крылами. Слова более не нужны. Остается лишь погрузиться в сон, и это будет нетрудно, ибо я изнурена донельзя.
Чувствую себя страшно усталой, но это усталость, которая следует за величайшим подъемом духа, а не банальная усталость обыденной жизни. Сегодня заметила, что лишилась тени и отражения в зеркале. На мое счастье, после путешествия из Равенны мама совсем расклеилась (как выразились бы ирландские простолюдины) и не выходит из своей комнаты. О, какую пропасть времени пожилые люди затрачивают на отдых! Как я рада, что мне не суждена подобная участь! Ликую при мысли о новой жизни, которая простирается передо мной, уходя в бесконечность; у ног моих плещется океан, а шхуна под алыми парусами готова принять меня на борт в любую минуту. Когда тебе предстоит столь грандиозное преображение, слова утрачивают всякий смысл, но от привычки облекать в слова свои переживания трудно отказаться, даже когда у тебя нет сил держать в пальцах перо. Скоро, уже совсем скоро меня наполнит новая сила, пламень, непостижимый человеческим разумом; я обрету способность принимать любые обличия или же, невидимая глазу, парить в ночной тьме. Вот что творит любовь! Из всех женщин, ныне живущих на земле, я, обычная английская девушка, избрана для столь высокого удела. Это чудо, и я с гордостью войду в сияющие чертоги, где обитают иные избранницы.
Папа очень обеспокоен маминым нездоровьем и не замечает, что я теперь обхожусь без пищи и пью только воду; во время наших кошмарных обедов и ужинов я лишь делаю вид, что ем.
Поверите ли, вчера мы с папой посетили храм Темпио-Малатестиано. Папа держался как завзятый английский путешественник, а я (по крайней мере на его фоне) выглядела как настоящая пифия. Это великолепное здание, как говорят, одно из самых красивых в мире. Но для меня главное его очарование состоит в том, что здесь нашли последний приют благородные и любимые мертвецы; я ощущаю свою власть над ними, власть, которая растет с каждой минутой. Эта новая сила так меня измучила, что на обратном пути в гостиницу папе пришлось поддерживать меня под руку. Бедный папа, наверняка его не слишком радует, что у него на попечении оказались сразу две слабые и больные женщины. Порой мне его даже жаль.
Было бы неплохо оказаться рядом с маленькой графиней и поцеловать ее в нежную шейку.
– Это Любовь, какой ее знают лишь избранные, – услышала я его голос.
– Избранные? – спросила я голосом столь тихим, что его едва ли можно было вообще счесть голосом (впрочем, это не важно).
– О да, – произнес он. – Избранные в этом мире.
Меня считают больной. Мама, на время забывшая о собственных недомоганиях, вьется надо мной, как мясная муха над умирающим ягненком. Родители даже обратились к
Минувшей ночью произошло самое удивительное и прекрасное событие в моей жизни; отныне на будущем моем лежит печать.
Я лежала в постели, окно, как всегда, было открыто; вдруг я заметила, что комната наполняется туманом. Я распахнула ему объятия, но из ранки на шее потекла кровь, запятнавшая мне грудь.
Ранка, разумеется, теперь не заживает; но более я не считаю нужным скрывать этот особый знак от представителей рода людского, в том числе и от ученых мужей с медицинскими дипломами.
С площади внизу доносилось шарканье и сопенье, словно фермер загонял в хлев овцу. Я вскочила с кровати и вышла на балкон.
Луна, окутанная туманом, испускала серебристо-серый свет, какого я не видела никогда прежде.
Все обширное пространство площади занимали огромные седые волки, абсолютно безмолвные, если не считать тех приглушенных звуков, о которых я упомянула раньше. Высунув языки, казавшиеся черными в лунном свете, волки неотрывно смотрели на мое окно.
Римини расположен неподалеку от Апеннинских гор, печально знаменитых обилием волков; известны даже случаи, когда волки уносили и пожирали маленьких детей. Полагаю, наступающие холода погнали их в город.
Я улыбнулась волкам. Скрестила руки на груди и присела в глубоком реверансе. Среди народа, к которому я отныне принадлежу, волки пользуются почетом и уважением. Моя кровь станет их кровью, а их кровь – моей.
Забыла упомянуть, я придумала, как запереть дверь. Теперь я могу рассчитывать на помощь в подобных делах.
Не помню, как вернулась в постель. Она стала холодной, почти ледяной. По непонятным причинам я думала о том, что пустующие комнаты этого обветшалого старого палаццо (несомненно, гостиница была им когда-то) прежде поражали роскошью убранства. Сомневаюсь, что напишу что-нибудь еще. Больше мне сказать нечего.
Приют
Он оказался где-то на краю света. Более точное выражение Мейбери затруднялся подыскать.
Мейбери принадлежал к числу водителей, которые, путешествуя за пределами хорошо знакомой местности, предпочитают пользоваться исключительно дорогами, рекомендованными той или иной автомобильной организацией. Всякий раз, отступая от этого правила, он имел все основания об этом жалеть; нынешняя поездка не стала исключением. Виной всему была ошибка, совершенная менеджером фирмы, в которой служил Мейбери. Этот человек относился к официальным дорогам до крайности пренебрежительно; он даже вышел к воротам, желая лично удостовериться, что Мейбери двинется по наиболее короткому маршруту, которым, по его словам, пользовались все без исключения сотрудники компании; в результате он отправил Мейбери в направлении, противоположном нужному.
Максимум, что можно было сказать сейчас – Мейбери, предположительно, находился у границы огромного пространства Западного Мидленда. Несомненно, он должен был достичь границы, так как находился за рулем уже несколько часов, нарезая большие и малые круги, расспрашивая, в какую сторону ехать, не понимая ответов (в тех случаях, когда его вообще удостаивали ответом) и все больше сбиваясь с курса.
Мейбери взглянул на часы. Да, он находился за рулем несколько часов. Двигайся он в верном направлении, добрая половина – а то и больше – пути до дома осталась бы позади. Казалось, даже панель приборов светится более тускло, чем обычно; тем не менее, взглянув на нее, Мейбери понял, что у него скоро закончится бензин. Он совершенно не представлял, как разрешить эту проблему.
Несмотря на сгустившуюся темноту, Мейбери различал темные силуэты высоких деревьев, стоявших вдоль дороги. Нельзя сказать, что в этой местности совсем не было домов. Они, несомненно, имелись, ибо по обеим сторонам дороги время от времени встречались ворота: широкие одностворчатые ворота, как правило, выкрашенные белой краской; даже там, где не было ворот, смутно угадывались подъездные аллеи. Возможно, эти аллеи вели к роскошным усадьбам, возведенным еще в девятнадцатом веке. Совершенно одинаковые дороги, извиваясь, уходили в различных направлениях. Грубой прямолинейности здесь было принято избегать. В подобных местах любители сокращать путь и превышать скорость систематически подвергаются штрафам. Вероятно, подобные строгости связаны с невозможностью обеспечить шоссе должным освещением.
В очередной раз оказавшись у развилки, Мейбери понял, что не в состоянии сделать разумный выбор; впрочем, отнюдь не был уверен, что выбор вообще имеет смысл.
Остановившись у обочины, он выключил мотор, чтобы сберечь остатки бензина, и погрузился в задумчивость. Через некоторое время вышел из машины и взглянул на небо. Густые кроны деревьев почти полностью скрывали луну и звезды. Ничто не нарушало тишины. Дома стояли слишком далеко от дороги, так что сюда не долетал ни звук работающих телевизоров, ни голубое свечение экранов. Пешеходы в подобных районах редко встречаются в любое время суток, не говоря уже про столь поздний час; какое-либо движение на дороге отсутствовало, не слышен был даже его отдаленный шум. Тишина, стоявшая вокруг, действовала на Мейбери угнетающе.
Он прошел некоторое расстояние пешком, сочтя это наиболее разумным. В любом случае карты у него не было, имелся лишь маршрут, от которого он так безнадежно отклонился. Тем не менее дорога, предпочитаемая местными автомобилистами, дорога, которой, по словам менеджера, пользовались все сотрудники компании, не могла легко затеряться; иначе менеджер не стал бы рекомендовать ее Мейбери, да еще так настойчиво. Наиболее простой выход – ехать вдоль дороги до тех пор, пока ему не встретится какой-либо знак или другое указание, – в данной ситуации нельзя было счесть целесообразным, ибо бензин мог закончиться в самом скором времени.
Вдоль обеих сторон шоссе тянулись узкие пешеходные дорожки, посыпанные гравием. Слева от Мейбери к дорожке вплотную подступали густые заросли, перерезанные канавой, за которой возвышалась живая изгородь – граница нескольких частных владений. В свете единственного фонаря Мейбери разглядел, что некоторые владельцы аккуратно подстригали изгородь, в то время как другие не давали себе труда этим заниматься. Вечер был теплый, воздух благоухал, тем не менее брести вдоль дороги было совершенно бессмысленно. Дома Мейбери ждали Анжела и их сын Тони; он должен был приложить все усилия, чтобы оказаться рядом с ними.
Внезапно из зарослей выскочило какое-то животное.
Мейбери потревожил кота, вернувшегося к своим хищным привычкам, и теперь ему пришлось познакомиться с острыми когтями, а может, и зубами маленького зверя, вонзившимися в его левую ногу. Кот явно не собирался ни мурлыкать, ни ласкаться. Взбешенный Мейбери дал ему пинка. Тот, как ни странно, воспринял это беззвучно. Наверное, Мейбери отбросил кота на значительное расстояние, так как в следующее мгновение того и след простыл. Хотя все это произошло в пределах падающего на пешеходную дорожку светового пятна, Мейбери не успел толком разглядеть кота, не понял даже, какого он цвета. Ни мяуканья, ни визга тот не произвел.
Мейбери ускорил шаг. Подвергшаяся нападению нога болела. Болела так сильно, что он несколько раз прикоснулся к пострадавшей лодыжке и даже попытался рассмотреть ранку в свете фонаря.
Поспешно вернувшись к машине, Мейбери сел за руль и, хотя раненая нога создавала определенные трудности, поехал в том направлении, в котором только что шел. Несомненно, самое разумное, что он мог сделать сейчас, – отправиться на поиски врача. Глубокая царапина или укус могли повредить вену, не говоря уже о возможной инфекции; о том, где этот мерзкий кот недавно шлялся и что он жрал, лучше было не думать. Мейбери вновь взглянул на часы. Пятнадцать минут девятого. С тех пор как он смотрел на часы в последний раз, прошло всего девять минут.
Дорога стала лучше, но количество съездов с нее уменьшилось, хотя заросли вокруг оставались густыми и плотными. Как видно, средства, отпущенные на благоустройство дорог в этих краях, иссякли прежде, чем работы завершились; известная история, подумал Мейбери. Дома с воротами и подъездными аллеями все еще попадались, но их отделяли все более значительные расстояния. Фонарные столбы тоже попадались все реже и реже, но на одном из них Мейбери разглядел какую-то табличку. Она совершенно не походила на дорожный знак, указывающий направление – какое-либо направление, не говоря уже о направлении, нужном Мейбери, но он так нуждался в указаниях любого рода, что не преминул остановиться. Вывеска, выполненная в форме колоды карт, гласила:
Скромное сочетание «уютные номера» изгибалось, так как на вывеске не хватило места.
Мейбери мгновенно принял решение. Он был голоден. Он получил рану. Он заблудился. У него почти закончился бензин.
В этом приюте, вероятно, удастся поужинать; если там есть телефон и он может позвонить домой, не исключено, что он там заночует; правда, у него нет с собой ни пижамы, ни электробритвы. Железные ворота, которые, как показалось Мейбери, более подошли бы загону для скота, чем гостинице, были широко открыты. Мейбери свернул с дороги и въехал в них.
Подъездная дорожка, в давние времена залитая бетоном, имела довольно непривлекательный вид; судя по количеству глубоких рытвин, по ней частенько проезжали грузовики. Свет, испускаемый фарами автомобиля Мейбери, растерянно метался в темноте; внезапно дорожка, прямая, как и положено на современной ферме, сделала резкий поворот, и слева Мейбери увидел вывеску «Приют». Он понял, что подъездная дорога, по которой он приехал, если только это действительно была подъездная дорога, отнюдь не является главным въездом в отель. К главному входу ввела старинная аллея, обсаженная кустами рододендрона. Мейбери смог разглядеть это благодаря свету фонаря, а точнее сказать, прожектора, укрепленного на карнизе здания. Он решил, что бетонная дорога предназначена для грузовиков, которые подвозят сюда продукты и все то, что необходимо в подобных заведениях. Впрочем, оставалось неясно, какого рода это заведение. Частный отель? Гостевой дом? Клуб? Вне всякого сомнения, уровень обслуживания здесь рассчитан на не слишком взыскательных клиентов; в особенности теперь, когда расторопная прислуга отошла в область прошлого.
Поделиться книгой: