Помоги проекту - поделись книгой:
– Провокация! – громко хлопнул ладонью по коленке Ленин. – Гнусная, примитивная провокация, имеющая цель поманить, задурить голову и одним ударом обезглавить всё революционное рабочее движение!
– Молодые люди, я вам не мешаю? – раздался раздражённый фальцет Плеханова, прервавшего свою высокоинтеллектуальную речь и уже несколько минут слушающего «диалог в прихожей».
– Меня не интересуют никакие предложения и никакие посулы кровавого самодержавия, – гордо вскинув подбородок, уже громко и отчётливо произнёс Ленин. – Верить ему – себя не уважать. Вступать с ним в дискуссию – значит опускаться до его уровня! А вот что меня действительно интересует, это как он узнал о содержании нашего номера, если «Искра» ещё даже не доехала до России? Где, когда и как он мог её прочитать?
В редколлегии наступила звенящая тишина. Подпольщики, дезориентированные самим фактом царского послания и увлечённые обсуждением его содержания, только сейчас осознали, насколько они прозрачны для «тёмных сил», которые «злобно гнетут»…
– Куда и каким образом доставлено письмо? – перешёл в наступление Ленин. – Кому адресовано? Когда отправлено?
Краткое энергичное расследование, проведённое на месте, продемонстрировало неудобоваримо жуткие обстоятельства: в день, когда письмо императора было отправлено, газета была ещё не напечатана, даже не набрана, и содержание её правилось и дополнялось в рукописной форме. А это значило, что царская охранка здесь, в Германии, имеет доступ к личной переписке членов редколлегии, знает адрес редакции и адреса подпольщиков.
– Это провал! – констатировал Ленин. – Думаю, что отправленный тираж до России не доедет[24]. Жаль… Надо срочно менять явки и предупредить товарищей… Но самое главное и самое печальное – среди нас провокатор…
Плеханов открыл рот, чтобы что-то возразить, но последние слова Ленина придушили его реплику в зародыше, и, чувственно прокашлявшись, гуру сел за письменный стол, мрачно и величественно задумавшись. Перед ним на столе лежало письмо императора, и взгляд Георгия Валентиновича непроизвольно упёрся в цитату Энгельса: «Нельзя уйти от своей судьбы… от неизбежных последствий своих собственных действий».
Редколлегия расходилась по одному, со всеми конспиративными предосторожностями, петляя, как зайцы, по уютным улочкам столицы Баварии, стряхивая потенциальные «хвосты» и заходя для проверки во встречающиеся учреждения, лавочки и магазинчики.
Один из революционеров-подпольщиков, солидный импозантный лысеющий мужчина, с огромными, чуть навыкате, глазами и аккуратной растительностью на лице, по стилю чем-то напоминающей бороду и усы императора России, выполняя дежурную заячью петлю, быстро заскочил в местное почтовое отделение, профессионально проверился, убедился, что слежка как своих, так и чужих отсутствует, и уже спокойно и вальяжно подошёл к стойке приёма телеграфных сообщений, быстро начеркав и передав солидному почтовому служащему краткое сообщение: «Парвус-Фальку. Тётушка заболела. Просит приехать. Срочно».
Император, ступая по-кошачьи, прошёл вдоль короткого строя стоявших навытяжку флигель-адъютантов, прибывших в Баку вместе с полицейскими чинами, и коротко вздохнул.
– Благодарю вас, господа, за проделанный долгий путь от Балтики до Каспия и прошу прощения за некоторые неудобства в общении со мной… Вас, наверно, уже предупреждали про мои осложнения после болезни, в том числе частичную потерю памяти… Помню лица, но не помню события, с ними связанные, и путаюсь в именах… Поэтому не обессудьте, я каждого из вас назову, а вы поправьте, если ошибусь.
– Князь Василий Александрович Долгоруков, в кругу семьи – Валя. Так?
– К вашим услугам, – коротко кивнул и прищёлкнул каблуками ротмистр, обладатель щеголеватых гусарских усов.
– Нарышкин Кирилл Анатольевич, если не ошибаюсь?
– Точно так, ваше величество, – на полшага вышел из строя, слегка поклонился и шагнул на место штабс-капитан, не отводя от императора внимательного, с прищуром, взгляда.
– Граф Дмитрий Сергеевич Шереметев?
– Я!
– Князь Владимир Николаевич Оболенский?
– К вашим услугам!
– И наконец, граф Андрей Петрович Шувалов…
– Ну что ж, кое-что помню, – усмехнулся император, возвращаясь на своё место перед строем. – Переходя к делам, предлагаю поменять привычный для вас порядок работы. Адъютанты во время битвы обычно передавали приказы штаба в батальные линии. Вот я и прошу вас быть готовым именно к такой службе в ближайшее время. Для каждого из вас приготовлен пакет с заданием, вы можете с ним ознакомиться, но обсуждать его ни с кем не стоит. Почти всё связано с дальними поездками; сообщите, если для этого имеются препятствия. Все поручения… – император сделал паузу и ещё раз оглядел короткий строй офицеров, – абсолютно все связаны с обороноспособностью государства, поэтому выполнение каждого из них увеличивает наши шансы в предстоящих схватках на поле боя. Прочитайте, подумайте, и, если возникнут вопросы, буду рад ответить на них после совещания. Вольно! Все свободны!
Жандармы, рассаживающиеся в кресла Большой залы, были напряжены и взволнованы. Их не часто баловали вниманием высшие государственные сановники, и к ним с плохо скрываемым презрением относились военные. Про разночинную интеллигенцию и рабоче-крестьянскую среду и говорить нечего – там они считались существами инфернальными.
Шизофрения российского «прогрессивного» общества того времени, считавшего убийство государственных служащих ненаказуемым и даже героическим поступком, но одновременно требовавшего от государства поддержания образцового порядка и законности, цвела и процветала. Главное, чтобы тушки протестующих и манифестирующих ни в коем случае не пострадали.
Все эти волны любви к террористам и ненависти к властям докатывались даже до судов, в результате чего, например, была оправдана Вера Засулич, стрелявшая в градоначальника Трепова. Одним словом, жандармское управление начала ХХ века было осаждённой крепостью, вынужденной жить и работать в условиях чрезвычайно агрессивной внешней среды.
И вдруг император делает такой демонстративный шаг – приглашает жандармов собраться и поговорить за чаем. Ново. Необычно. Чертовски приятно, но очень тревожно. Что же стряслось такого, что самодержец снизошёл? Этот немой вопрос читался на лицах собирающихся полицейских и требовал ответа.
Император занял свою обычную позицию, чуть в углу, откуда хорошо был виден весь зал и где можно было, делая вид, что занят набиванием трубки, исподволь наблюдать за собирающимися и решать в уме уже привычную проблему: как построить разговор и куда его развернуть, чтобы избавить себя от пристального внимания подчинённых и выявления массы несоответствий между тем, каким он был до и каким стал после болезни.
Самым интересным и загадочным среди всех присутствующих был, несомненно, министр внутренних дел Дмитрий Сергеевич Сипягин, который будет убит в апреле 1902 года эсером Балмашевым.
Чиновник особых поручений Крыжановский, служивший при Сипягине в МВД, в своих воспоминаниях отмечал: «
Перебирая в Ливадии докладные записки, император с удивлением обнаружил неизвестные ему доселе доклады и сообщения министра, которые вполне могли бы сойти за социалистические: Сипягин поддерживал идею кооперативного владения рабочих предприятиями, он предлагал завести для рабочих страхование и кредитные кассы, построить комфортабельные жилые дома при фабриках, устроить школы, издавать газеты, в общем – сделать из рабочих сознательных собственников, не испытывающих нужды.
Министр писал:
Проблему составляло то, что владельцы предприятий плевали на рекомендации властей, вспоминая про них, только когда дело доходило до стачек и бунтов. Но зато тогда требования прислать войска и навести порядок были громкими, решительными и безапелляционными.
«Кому же ты перешёл дорогу, Дмитрий Сергеевич? – напряжённо думал император. – За что же тебя убрали?» Во все эти эсеровские «во имя революции» он не верил ни единой секунды, ибо изучил гнилое нутро социал-революционеров ещё в прошлой жизни, когда не раз и не два убеждался – из каждой шумной акции эсеров во все стороны торчали уши состоятельных и влиятельных заказчиков. Одно только убийство великого князя Сергея Александровича чего стоит! Лепет, что это была месть за Кровавое воскресенье, при ознакомлении с хронологией событий не выдерживает никакой критики – подготовка к теракту началась, когда до этой печальной даты было ещё больше двух месяцев.
Так, может, и Сипягин пал жертвой политических интриг и подкопов, когда он просто оказался не в то время и не в том месте?
Лейб-лекарь Вельяминов, у которого Сипягин умер на руках, писал потом:
После краткого приветствия и благодарности императора за проделанный путь, собрание пошло совсем не по тому сценарию, к которому привыкли бывалые, искушённые в дворцовом этикете офицеры.
– Мы разобьём нашу работу на две части, – в такт своим шагам сухо и чётко начал монарх. – Сегодня я просто буду задавать вопросы, а вы их будете записывать. После этого у меня состоится встреча с инженерами, а вы за это время в письменной… – император поднял указательный палец, – форме на них ответите, насколько можно, откровенно и развёрнуто… Затем я ознакомлюсь с вашими ответами, и далее мы продолжим работу в форме индивидуального общения. Тема всей нашей… – император задумался на минуту, потом улыбнулся и продолжил: – Тема нашей конференции «Мнимые и реальные угрозы для Отечества», в рамках которой я предлагаю рассмотреть следующее. Кто и что является главной опасностью для государства Российского? Престол и Отечество подвергаются одним и тем же рискам или разным? Будут ли крестьяне бунтовать, если голод уйдёт в историю? Голод – это единственный источник волнений на селе или есть ещё что-то или кто-то? Представляют ли сейчас опасность рабочие стачки, крестьянские волнения, забастовки студентов?.. Или реальная опасность – это то, что провоцирует их на протест? Должно ли государство вмешиваться в трудовые споры работников и работодателей, если мы декларировали свободу заключения сделок, в том числе соглашений о продаже труда? Правильно ли это – всей силой государства принуждать одну из сторон договора к соблюдению его условий, если она считает их неприемлемыми? Если да, то что власть может требовать взамен?
Последний вопрос, на который я разрешаю не отвечать, если вы чувствуете неловкость или затруднения: может ли безопасность Отечества входить в противоречие с безопасностью первого лица государства? Если да, то что должны делать в таком случае правоохранительные органы?
И в завершении – сообщение, а не вопрос. На границе задержана партия нелегальной газеты «Искра». Есть мнение, что надо дать возможность населению ознакомиться с содержанием этой газеты, которую я хочу снабдить своим личным комментарием. Думаю, не будет особой сложности поместить и то, и другое в ежедневные газеты. Черновик комментария я набросал и тоже хочу отдать вам для ознакомления. Прошу не стесняться – высказывать свои мнения и замечания. Вопросы есть?
– Ваше императорское величество, – удивлённо прошелестел Сипягин. – Вы намерены лично реагировать на каждую выходку этих политических бандитов?
– Нет, уважаемый Дмитрий Сергеевич, – бодро ответил император, – я намерен только показать, как это надо делать. А реагировать – это уже ваша работа и всех остальных, здесь присутствующих…
Не задерживаясь ни на минуту и не давая обалдевшим жандармам прийти в себя, император быстрым шагом вышел из зала. Его ждала самая интересная для него аудитория – инженеры.
Роберт Эдуардович Классон[25] прибыл в Баку в марте 1900 года вместе с инженером Александром Львовичем Буриновым и трудился в этом городе для того, чтобы заменить паровую энергию, применявшуюся на промыслах, на электрическую. По его расчётам полная электрификация местных нефтяных промыслов могла бы сократить жуткую цифру расхода топлива в 800 тысяч тонн нефти ежегодно. Но этот простой факт упирался в первобытную психологию нефтяников. С ней приходилось стоически бороться, убеждая, что им выгоднее переходить на электричество, а не сжигать нефть в своих допотопных кочегарках. Все доводы Классона наталкивались на возражение, мол, нефть «своя» и вода «своя» ничего не стоят, а за электричество надо платить. Необходимо было доказывать, что и то, и другое тоже стоит денег.
Кроме того, буквально накануне завод Фицнера и Гампера поставил котёл, который дал течь при первом же испытании – бракоделы вставили в сварной шов латку, которую затем аккуратно замазали. При работе котла её обмазка выгорела и латка выпала. Ко всему прочему, обнаружились дефекты литья, тщательно зашпаклёванные и закрашенные…
По дороге его ещё накрутил Буринов, побывавший на промыслах и в мастерских Бакинского нефтяного общества и возмущающийся поразительным техническим невежеством.
– Вы только послушайте, что делают, стервецы! – не стеснялся в выражениях обычно интеллигентный и тихий Александр Львович. – Заклёпок расходуют, по словам заведующего, до сорока пудов в день, а изготавливают их вручную. Эти инженеры даже не знают, что существуют заклёпочные машины… Даже хвалёные немецкие спецы проявляют инженерное убожество… Вечером получили три чертежа от строительной конторы «Сименса и Гальске». О боги, что это за чертежи! Как будто чертили гимназисты, а не инженеры: двери в трансформаторной будке меньше, чем диаметр трансформатора, так что последний нельзя внести. И Ридер – новый и очень глупый немецкий инженер от «Сименса и Гальске» – говорит, что трансформатор ведь можно разобрать!!! Концевые муфты поставлены друг против друга, и между ними расстояние всего в восемь сантиметров! Интересно, кто может пройти через такой проход, моя рука даже не пролезает! Лампы накаливания соединены на схеме последовательно, а не параллельно. Потребую от Вольшке, чтобы он выставил Ридера. За что мы будем платить двести рублей такому дураку, не ведающему, как подсоединяются лампы накаливания?! А называется электротехником!!![26]
Одним словом, на встречу с императором Роберт Эдуардович прикатил в препоганейшем настроении, желая или выпить водки, или убить кого-нибудь.
– И что, опоздали? – выходя из пролётки и озираясь, проворчал инженер, не видя ни единого намёка на какие-либо признаки августейшего пребывания в виде многочисленных важных, как павианы, свитских. Здание технического общества казалось вообще безлюдным, если бы не скучающий караул у входных дверей да чей-то возбуждённый голос из приоткрытых окон второго этажа.
– Роберт Эдуардович, Александр Львович! В ногах правды нет! Поднимайтесь немедленно – чай стынет! – раздался смеющийся голос сверху.
Задрав головы, инженеры изволили лицезреть его величество, основательно перемазанного мелом, который он держал в правой руке. Почему-то самодержец, выглядевший как школяр, настолько успокоил и развеселил Классона, что он мигом вспомнил, что, забегавшись, так и не успел пообедать, и теперь организм настойчиво требовал хоть что-то для пополнения жизненных сил.
В три прыжка, вспомнив студенческую молодость, инженеры преодолели небольшую лестницу на второй этаж и уже через минуту входили в аудиторию, где у доски стояли три человека, двое из которых, кроме царя, были хорошо им знакомы – партнёры-изобретатели Шухов и Бари. Они, тоже запачканные мелом, по очереди с императором что-то ожесточённо чертили на доске, то ли возбужденно споря, то ли восторгаясь…
– Наливайте чай, берите… что там у нас… пироги, кстати, восхитительные… – махнул рукой в сторону сервированного стола император, – и присоединяйтесь. Как раз не хватает грамотных энергетиков…
– И что сие есть такое? – нагнувшись к доске, пробормотал Классон, мгновенно забыв и про голод, и про усталость.
– Универсальный паровой электрогенератор, – гордо ответствовал Бари, аккуратно вычерчивая очередную деталь. – Котёл работает на мазуте или сырой нефти…
– Спасибо за удачную форсунку, изобретенную Владимиром Григорьевичем[27], – кивнул на Шухова император.
– Никаких кривошипно-шатунных механизмов! Пар подаётся в турбину…
– …похожую на турбину Парсонса[28]. Но у нас уже имеются собственные идеи, позволяющие кратно увеличить её производительность, – уточнил уже Шухов.
– Турбина крутит генератор, ток подаётся напрямую в сеть или накапливается в аккумуляторных батареях…
– И, самое главное, – опять загорелся Шухов, – что этот же двигатель можно эксплуатировать и на железной дороге, и на корабле…
– Причём крутить вал будет не сама турбина, а электромотор. Значит, можно будет начинать движение, не дожидаясь разведения паров, за счёт накопленной в аккумуляторах энергии!!! – финишировал Бари, сияющий, как серебряный рубль.
– Есть мнение, что надо помочь котельному заводу Бари и Шухова, – резюмировал император. – Нужно строить опытное производство по изготовлению турбин и форсунок, модернизировать котёл, так как теплота сгорания мазута выше, чем угля. Надо стыковать механическую часть с электрической. На неё у нас особые надежды, Роберт Эдуардович. Нам нужна электрификация. И срочно!
– Вы предлагаете мне электрифицировать завод Бари, ваше величество?
– Нет, Роберт Эдуардович, я предлагаю вам электрифицировать Россию. Котельный завод – это только одно производство. Он один ничего не сможет сделать, даже с такими светлыми головами. Чтобы выпускать качественные турбины, ему понадобятся… ну, например, подшипники качения, это вообще универсальный продукт, потребный повсеместно. Для их производства нужна хорошая сталь, а для производства хорошей стали…
– Требуется Чернов![29] – автоматически дополнил Классон.
– И он тоже, – улыбнулся император, – но ещё необходимы домны, мартены, рудники и много-много электричества. Так что ваш выход, товарищи энергетики!..
Главноначальствующий кавказской администрации, князь Григорий Сергеевич Голицын, был заботлив, радушен и предупредителен. Его гость – князь Накашидзе, обретающийся ныне в статусе эриванского вице-губернатора, был не только его главным протеже, но и единомышленником. С ним можно было поболтать на самые разные темы, в том числе о том, по поводу чего в высшем свете старались вообще не общаться во избежание… Впрочем, было ещё кое-что, заставляющее старшего по должности и возрасту Голицына смотреть на молодого коллегу снизу вверх.
– Старею, наверно, – жалобно глядя на вице-губернатора, вздохнул Голицын. – Не понимаю нынешние нравы и порядки…
Накашидзе, качая головой в такт то ли своим мыслям, то ли услышанным словам, не отрываясь, рассматривал пейзаж за окном, наслаждаясь янтарной крымской массандрой.
– Наш молодой государь после болезни ведёт себя престранно, – осторожно продолжил Голицын, приняв молчание собеседника за одобрение. – При его батюшке, царство ему небесное, это было бы неслыханно – приехать в губернию и за пять дней не найти времени встретиться с местным дворянством… Сначала он два дня возился с купчишками, потом с жандармами, а теперь уже вторые сутки проводит среди разночинных инженеров и техников, в этом рассаднике вольнодумства – техническом обществе…
– Уважаемый Григорий Сергеевич, – по-восточному нетерпеливо дёрнув бровью, наконец, вступил в диалог вице-губернатор. – Мне известно и это, и ещё многое другое. Но я хотел бы услышать от вас не только причитания, но выводы и конкретные предложения. Если государь решил поиграть в Петра Первого, что должны делать те, кто не хотел бы оказаться в положении Хованских и Милославских?
Главноначальствующий кавказской администрации заметно вздрогнул.
Третьей фамилией в партии, первоначально составившей оппозицию Петру Первому во главе с Софьей, были как раз Голицыны…
– Дражайший Михаил Александрович, – впервые по имени-отчеству назвал гостя Голицын, – уверяю вас, что целиком и полностью на вашей стороне, но посмотрите, какой из меня comploteur?[30] Стар, простите, я для этих забав…
Князь Накашидзе поставил недопитый бокал, вплотную подошёл к сановнику и, заложив руки за спину, буквально пронзил его своими чёрными глазами.
– Фальк меня предупреждал, что вы так и ответите, – с плохо скрываемой насмешкой произнёс он, растягивая слова. – Да, впрочем, я и сам не сомневался… Ну что ж, дело ваше. В таком случае от вас требуется только одно – всеподданнейше рекомендовать и добиться назначения моей персоны на должность губернатора Баку. И можете быть свободны![31]
– В каком смысле, голубчик? – встревожился Голицын.
– В самом прямом, ваше сиятельство, – криво усмехнувшись, бросил Накашидзе, направляясь к выходу. – Освобождайте кресло – отправляйтесь в имение, в столицу, одним словом, туда, где более мягкий климат. Тут скоро изменится погода и будет слишком жарко для таких нежных чувствительных натур, как ваша…[32]
Остановившись в дверях, Накашидзе ещё раз взглянул в глаза Голицыну с какой-то жалостью и, мгновенно став серьёзным, произнёс с ярко выраженным кавказским акцентом:
– Надо же кому-то выполнять ваши обещания, чтобы никто не подумал, будто мы можем только языками молоть![33]
Руководитель подпольной социал-демократической организации Баку инженер Красин уже второй день откровенно манкировал своими прямыми обязанностями руководителя строительства Биби-Эйбатской электростанции. Не до этого. Требовалось срочно собрать мозаику из различных кусочков информации, лавиной обрушившейся на него за последнюю неделю. Последней каплей, переполнившей чашу непонимания происходящего, был обычно хмурый и раздражённый друг и начальник Классон, вернувшийся со встречи с царём в состоянии детской эйфории.
И вот теперь Леонид Борисович в который раз перебирал и раскладывал, как пасьянс, карточки с описанием последних событий. Картинка категорически не складывалась.
Итак, ещё раз.
Первая карточка – на собрании с промышленниками царь объявляет о поддержке предприятий – государственных закупках, кредитах и даже личных инвестициях.
Вторая – монарх будет поддерживать не всех, а только тех, кто создаст условия труда наёмным работникам… Та-а-ак, продолжительность рабочего дня… жильё… отдых… Да это же просто списано с программы Плеханова!
Третья – самодержец грозит лишением монаршей милости тем, кто откажется играть по его правилам. Обосновывает нежеланием в будущем гасить стачки и бунты… Прямо указал заводчикам, что они своей жадностью гробят репутацию престола. Ну, что ж, здоровый инстинкт самосохранения проснулся… Однако, если так пойдёт и дальше, его самого от капиталистов спасать придётся… Стоп!
Карточка № 4 – покушение. Кто? Зачем? Не связано ли оно со всеми этими неожиданными новостями? Царь едет в Баку с революционными реформами, и его кто-то хочет остановить… Кто-то, кто от этих реформ пострадает в первую очередь. А что? Это версия! И кто же это может быть?
Поделиться книгой: