У всех на виду

Предисловие

Дружеский шарж И. Игина

Автор этой книжки мне знаком с самого раннего детства. Большая его любознательность, исключительная скромность, определённое чувство юмора — всё это в значительной мере компенсирует скудость познаний автора в области приборостроения, аналитической геометрии и иных проявлений человеческого разума.

Интерес к своим современникам, умение увидеть в жизни смешное, а иногда и достойное осмеяния и неоднократные, в течение уже многих лет попытки выразить всё это художественными средствами также, мне кажется, в какой-то степени присущи автору.

В заключение необходимо сказать и о том, что в связи с хроническим недомоганием ряда литературных критиков нелёгкий труд написания настоящего предисловия любезно согласился взять на себя автор.

Спасибо за внимание.

У всех на виду

— …Разрешите войти?

— Да-да, пожалуйста!..

Крупнов неторопливо прошагал по ковровой дорожке до стола, за которым стоял Устинцев и приветливо ему улыбался:

— Прошу садиться, Алексей Егорыч. Вы, наверно, поняли, для чего я вас пригласил?

— Понять нетрудно…

И в самом деле: в том, что его вызвал директор, не было ничего удивительного. Безусловно, речь пойдёт о заявлении, которое он вчера подал.

Кассир Алексей Егорыч Крупнов готовился уйти на пенсию, хотя и не просто было ему в одночасье расстаться со своей тесной каморкой, с несгораемым шкафом, с горшком герани на зарешёченном окне, с уютными стенами, где с одной стороны висит художественно исполненный портрет его жены Веры Леонидовны, а с другой — большая фотография Юрия Гагарина, который держит в руках голубя и улыбается доброй, застенчивой улыбкой.

— Вот у меня ваше заявление.— Устинцев взял со стола листок бумаги.— Вы пишете: «Прошу освободить меня от занимаемой должности в связи с достижением пенсионного возраста…»

Отложив заявление, Устинцев всплеснул руками, выражая этим сожаление, если не сказать — отчаяние по поводу того, что такой отличный работник и честнейший человек вдруг решил расстаться с коллективом, который любит его и высоко ценит.

— Вы хотите, чтобы я вас освободил «в связи с достижением». Другие в связи с достижением награды требуют, премии, а вы всего-навсего просите вас освободить…

Крупнов утвердительно кивнул. Удачно получилось, что директор вызвал его: можно коротенько поделиться мыслями, высказать отдельные соображения.

— Некоторые думают,—начал он после паузы,— что моя работа чересчур выгодная. Как же так, сидеть в кассе, век быть при деньгах и чтобы мелочь к рукам не липла. Глупость это и пыль. Каждая работа имеет свой интерес. Вот, к примеру, когда я с людьми расчёт произвожу, то я, смешно сказать, себе многое приписываю, что вроде и моя тут есть заслуга, что Юра Чудецкий, было время, получал из моих рук девяносто два рубля, а сегодня, когда сильно вперёд продвинулся, стал у меня же почти две сотни огребать плюс квартальная премия. Я ведь из своего окошка ясно вижу, кто чего достоин, кто старается не только для себя посочней кусок ухватить, но и для всего общества побольше да получше сделать…

Слушая старика кассира, Устинцев рисовал на бумаге квадратики и думал: «Удивительное дело, так вот привыкнешь к сотруднику, встречаешься с ним почти ежедневно, повёрнут он к тебе какой-то одной стороной, и вдруг выясняется, что рядом с тобой интересный человек, личность».

— Я наших не часто в полный рост вижу. Приходят вроде как на свидание два раза в месяц, только их портреты меняются в рамочке, когда они ко мне в окошко заглядывают. Что ни портрет, то характер…

— Это вы точно подметили,— сказал Устинцев.— А теперь скажите мне, что вы передумали и решили взять своё заявление обратно. Оставайтесь, Алексей Егорыч.

Крупнов не ответил. Он вопросительно взглянул на директора, и в этом его взгляде Устинцев прочитал сомнение: «А не зря ли я всё это говорю?»

— Вы разрешите, я продолжу,— сказал Крупнов.— Люди всякие приходят. Один зарплату получает спокойно — мол, каждый может убедиться, что не зря хлеб ем. Другой получает и радуется, поскольку разные планы строит. Третий за ухом чешет — этот надеялся получить побольше. А иной деньги берёт, вроде бы как лично мне одолжение делает: так уж и быть, возьму, и скажи спасибо, что, когда мне десятки отсчитываешь, не стоишь ещё по стойке «смирно»… Но это я так, к слову…

— Мало того, что вы работник хороший, вы к тому же и очень наблюдательны,— с чувством произнёс Устинцев, памятуя о том что слова одобрения добавляют человеку душевных сил и вызывают желание работать ещё лучше.— Многое вы замечаете. Многое, но не всё. И не всё учитываете…

— А что именно я не учитываю?

— Ну, хотя бы то,— весело сказал Устинцев,— что сколько уж лет вы трудитесь, а всегда у вас всё в полном ажуре. Ни недостачи, ни хищения…

Кассир обратил на директора долгий, внимательный взгляд. Было заметно, что он чем-то озабочен.

— Прав я или не прав? — спросил Устинцев.

— В отношении чего?

— В отношении того, что на вашем ответственном участке всё в порядке и всё спокойно.

Крупнов почему-то не торопился с ответом.

— Что же вы молчите? Разве это не так?

— Нет. На моём участке не всё спокойно

— В таком случае докладывайте,— предложил Устинцев. «Сейчас будет набивать себе цену. Большая материальная ответственность, в сейфе тысячи, так что не грех ещё меня поуговаривать остаться на боевом посту».— У вас что, обнаружена недостача или случилась кража?..

— Даже не знаю, как вам ответить… можно сказать, недостача, а если построже подойти, можно сказать, что и кража.

Похоже было, что кассир не шутит. Устинцев насторожился.

— Когда это случилось?

Крупнов неопределённо махнул рукой.

— А вы об этом кому-нибудь заявили?

— Нет. Вам первому сообщаю…

— Та‑ак… А какая же сумма? — сухо спросил Устинцев. Он мог продолжить разговор, как и начал его, по-дружески, но дело обернулось так, что здесь уместен был уже другой тон: строго официальный.— Я спрашиваю: какая похищена сумма?

Крупнов пожал плечами.

— Чтоб дать ответ на ваш вопрос, придётся поднять документы и уточнить, сколько он у нас работает…

— Кто это — он?

Не услышав ответа, Устинцев принялся демонстративно заводить ручные часы, как бы намекая, что время идёт.

И тогда Крупнов положил ладони на стол. Подобный жест обычно означает сигнал к окончанию беседы или принятое решение.

— Вы спрашиваете: кто он? Отвечаю: инженер Голубеев.

— Какой Голубеев? Из отдела капитального строительства?

— Так точно. Он самый и есть.

Устинцев был удивлён. Больше того, он был поражён до крайности. Вот это номер! Голубеев — работник не ах, мастер разговорного жанра, но чтобы он вдруг решился на такое дело, уму непостижимо!..

— У вас есть доказательства?

— А как же! Вот вы слушайте. Первое доказательство — Голубеев всегда норовит прийти в кассу, когда я один и кругом нет никого. Могу вам сказать с полной гарантией, что каждый раз после его ухода из кассы пропадает примерно одна и та же сумма…

Устинцев недоуменно развёл руками.

— Отчего же вы не приняли мер? Почему его не задержали?

Лицо кассира осветила виноватая улыбка.

— Я всё надеялся: у человека совесть проснётся… А мер я потому не принял, что меня это вроде бы касается в самую последнюю очередь.

— Что? — Устинцев тяжело вздохнул.— Прямо не беседа, а утро загадок. Вы мне объясните, почему вы подозреваете именно Голубеева? Он что, оставлял какие-нибудь следы?

— Да! Каждый раз он в обязательном порядке оставлял следы. Знаете, бывают ловкачи, которые мало того, что они тебе кассу очистят, они ещё распишутся: здесь был такой-то, ищите меня, голубчика…

Подняв на лоб очки, Устинцев потёр пальцами глаза. «Подумать только, что годы делают с человеком! Это, конечно, чисто возрастное. Верный признак склероза».

— Алексей Егорыч, извините, я вас перебью. Вы уже были в отпуске?

— Нет, ещё не был. Но это значения не имеет. Вы, наверное, думаете, я заговариваюсь, да?

— Почему? — Устинцев смутился: старый кассир угадал его мысли.— Работа у вас нервная, большая материальная ответственность…

— Я за Голубеевым давно наблюдаю, а дело это не простое, его ж почти никогда нет на месте. Иной раз зайдёшь в отдел, он или языком работает, или себя не жалеет — над кроссвордом мается. Я тут в банк ездил, гляжу из машины — гуляет наш герой-труженик, по сторонам смотрит и мороженое лижет. У всех на глазах отдыхает в рабочее время. Вы мне говорите: оставайтесь, а ведь меня именно этот вот Голубеев торопит на пенсию уйти.

— В каком смысле?

— Я ж свою профессию перестаю уважать, когда я ему за здорово живёшь зарплату выдаю. Наверно, всё же стыдно ему ни за что деньги получать, потому и является, когда у кассы нет никого. А в итоге так и получается: ушёл Голубеев, а в кассе недостача. Но я считаю, в угрозыск нам обращаться не следует и собаку-ищейку не надо тревожить. Понадеемся на другие инстанции.

Крупнов поднялся с кресла, помолчал немножко.

— Насчёт моего заявления я ещё маленько подумаю. А так, если я в чём не прав, пусть меня товарищи поправят. Разрешите идти?

— Да, пожалуйста. Я очень рад…

Старый кассир вышел из директорского кабинета. Устинцев долго смотрел ему вслед и потом, убрав с лица улыбку, снял телефонную трубку:

— ОКС? Устинцев. Голубеев на месте? Нет?.. Как только явится, пусть зайдёт ко мне.

Осы

Наука учит нас, что животные и насекомые бывают полезные и бесполезные.

Вот, скажем, собака. Не зря про неё говорят: друг человека. Так оно и есть. А к примеру, сурок? Какую сурок пользу даёт? Да никакой. Грызун — этим всё сказано.

Теперь коснёмся насекомых. Возьмём пчелу. Каждый знает: пчела — насекомое полезное, она даёт мёд. Конечно, и пчела тоже имеет отдельные недостатки, бывает, что она кое-кого и укусит в воспитательных целях: дескать, не мешайся, я дело делаю.

А теперь возьмём осу. Любой скажет: никакой от неё пользы нет и быть не может, оса, как правило, доставляет нам одни только неприятности.

Возможно, это правда, но нет, как говорится, правил без исключений.

Вот я приведу такой случай.

Сам я работаю товароведом по резиновой обуви и владею небольшим садовым участком в Подберёзовке. Там свои участки имеют и другие работники треста, в том числе и Павел Васильевич Збруев, наш управляющий.

Не так давно было у нас собрание, на котором и я тоже выступил. В основном коснулся трудовой дисциплины, а в конце покритиковал управляющего за то, что он зазнался и иногда проявляет излишний бюрократизм. Он это всё выслушал и сказал, что учтёт мои замечания.

Не знаю, учёл он, нет ли, но после того собрания сильно он похолодел в отношении меня. И тогда я сделал вывод, что мои слова ему не в бровь, а в глаз.

И вот как-то вызывает меня Матюхин из планового отдела.

— Надо вам,— говорит,— наладить нормальные взаимоотношения с Павлом Васильевичем, а то после вашей критики он ждёт, что его сегодня будет критиковать любой и каждый. Дайте ему понять, что вы выступили так, для порядка, а вообще-то вы его глубоко уважаете. Он подобреет, и вся атмосфера в тресте сразу оздоровится. Я ему по своей инициативе сказал, что вы жалеете, что так резко выступили по его адресу, и теперь ищете возможность выразить ему своё уважение. Он говорит: у Чирикина есть возможность исправить свою ошибку. В понедельник общее собрание, пусть выступит и разумно сыграет отбой.

Получив такую информацию, я ничего не сказал, но подумал: «Раз от меня зависит оздоровление атмосферы, пойду на это дело».

Такой я наметил план: встречу Павла Васильевича в неофициальной обстановке в Подберёзовке, заведу тёплый разговор, и всё войдёт в свою колею. День для данной операции выбрал самый подходящий — воскресенье, накануне собрания. Я для своей будущей речи уже и начало прикинул: «Товарищи! Вчера Павел Васильевич запросто зашёл ко мне на участок — налицо результат. После короткой беседы я понял, насколько Павел Васильевич предан нашему общему делу» — и так далее и тому подобное.

И вот в воскресенье, только я вышел с участка, вижу: Павел Васильевич с супругой совершают прогулку. Я подхожу, говорю:

— Добрый день, заходите отведать домашнего кваску.

Супруга — та сразу отказалась, а управляющий принял приглашение, скорей всего Матюхин уже ему сообщил, что я готов сыграть отбой.

Зашёл Павел Васильевич, присел на лавочку, я слазил в погреб, достал кувшин квасу и говорю:

— Давно хочу с вами побеседовать.

Он ничего не сказал, только рукой отмахнулся. Я думаю: «Вот как, он меня даже и слушать не хочет». Оказалось другое: это он от ос отмахнулся. Не знаю, как у других, а у меня столько этих нахальных насекомых развелось, просто ужас. Хуже нет от них отбиваться, руками махать. В ответ они ещё злей в атаку идут. Павел Васильевич, наверно, был не в курсе, и тут же две осы врезали ему со страшной силой — одна в нос, другая в губу. Никакой у нас, конечно, душевной беседы не получилось, он говорит:

— Спасибо за тёплое гостеприимство,— и ходу с участка.

Я ему вслед посмотрел и подумал: красиво он завтра на собрании будет выглядеть, и как в данной ситуации прозвучит моё выступление. Один, думаю, у меня только есть выход: тоже появиться на собрании покусанным. Народ увидит, что мы с руководством, как говорится, на равных, обоих нас обработали.

Желая добиться такого общего положения, стал я на себя ос навлекать. И руками на них махал и вареньем лицо мазанул — никакого результата, ни одна не только не укусила, даже не села, будто сговорились. «Интересно,— думаю,— когда не надо — кусают, а тут есть потребность, а они ни в какую».

В понедельник, когда в президиуме собрания появился управляющий, все наши так и ахнули. Такое у него было лицо, что только с ним в цирке выступать — чистый Бим-Бом.

Началось собрание, выступили два товарища, потом мне дали слово. Я вышел и согласно своему проекту начал:

— Товарищи! Вчера Павел Васильевич запросто зашёл ко мне на участок — и результат налицо…