Необычные воспитанники

Необычные воспитанники

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Еще на всех фронтах гражданской войны гремели ожесточенные бои, кайзеровская Германия оккупировала Украину, Финляндию, из Сибири шел Колчак, с Дона Деникин, страну сотрясали контрреволюционные заговоры, а уже молодая истекающая кровью Советская Россия проявила великую заботу о детях. В августе 1918 года правительство вынесло постановление, чтобы продовольственный паек малолетним детям был приравнен к пайку взрослых. Владимир Ильич говорил: «Мы, взрослые, поголодаем, но детям отдадим последнюю щепотку муки, последний кусок сахара, последний кусочек масла».

Эта мысль красной нитью проходит и в декрете о создании Совета защиты детей, подписанного Лениным 4 января 1919 года. Совнарком считал «дело снабжения детей пищей, одеждой, медицинской помощью, а равно эвакуацию детей в хлебородные губернии одной из важнейших государственных задач».

Все, что можно было сделать для детей при тогдашних еще весьма и весьма скромных возможностях, делалось тут же, безотлагательно, великая забота о малолетних гражданах Советской России проявлялась на каждом шагу. В декрете, подписанном председателем ВЦИКа М. И. Калининым, предлагалось «немедленно приступить к организации школ и детских домов не меньше чем по одному учреждению в каждом уезде».

Сразу после разгрома основных сил контрреволюции, 10 февраля 1921 года ВЦИК постановил «Учредить при Всероссийском Центральном Исполнительном Комитете Комиссию по улучшению жизни детей». Во главе ее был поставлен верный ленинец, один из людей, которых можно было назвать совестью партии, председатель Всероссийской чрезвычайной комиссии Феликс Эдмундович Дзержинский. Иными словами, в борьбу за спасение детей красноармейцев, рабочих были направлены все самые лучшие силы государства. В этом же году Совнарком обязал все губернские исполкомы предоставить для этих детских учреждений «лучшие помещения в городах, населенных центрах и бывших помещичьих имениях».

Среди множества детей эту заботу испытал на себе и я — в то время воспитанник интерната имени рабочего Петра Алексеева в городе Новочеркасске. Новочеркасск в те годы был одним из оплотов контрреволюции. Сразу после вступления в него Красной Армии новая власть приняла на свое обеспечение всех сирот, расселяя их в особняки бежавших богачей. Мы с братом попали в Петровскую гимназию: там жили и учились. Следует отметить, что отдел народного образования не делал различия между детьми разного социального происхождения.

Народ победил. Огромная Российская империя превратилась в Республику — оплот свободы во всем мире. Но страна лежала в развалинах, вконец истощенная после семи лет ожесточенных войн: империалистической и гражданской. В труднейших условиях делала свои первые шаги Советская Россия. Надо было восстанавливать остывшие мартены заводов, залитые водой шахты, распахивать миллионы десятин заросшей бурьяном земли, реорганизовывать, заново создавать аппараты учреждений. На страну обрушились не только инфляция, эпидемии, голод, кулацкие восстания, но и хозяйственная разруха. Армии безработных кочевали по железным дорогам от завода к шахте, от шахты к заводу. На вокзалах, улицах городов, речных пристанях бродили бесчисленные ватаги беспризорных детей. Газеты Запада писали: «Совдепы захлестнули шайки малолетних воров и попрошаек». Количество беспризорных, сирот, патронируемых обществами «Друг Детей» и Красного Креста, насчитывалось до 7 000 000. Катастрофически росла среди них преступность.

Народный комиссариат просвещения прилагал все усилия, чтобы ликвидировать массовую беспризорность, но сил у него не хватало. Паек в детдомах был более чем скудный и доходил у нас в Новочеркасске до «осьмухи» кукурузного хлеба — 50 граммов на день. Учебных пособий явно не хватало, и мы, разболтанные «огольцы», бежали на волю и в поисках лучшей судьбы «зайцами» раскатывали из конца в конец необъятной страны, пополняя ряды преступного мира.

Какие гигантские усилия в этих чрезвычайных условиях должно было из года в год проявлять молодое Советское государство, чтобы справиться с беспризорностью! И оно все увеличивало объем работы, неустанно отыскивало новые формы борьбы с этим бедствием. Во втором номере журнала «Новый мир» за 1974 год один из таких же, как я, бывших воспитанников детдома, приводит ряд ценных сведений об этих мероприятиях:

«В 1921 году еще около 4,5 миллиона беспризорных ребят скиталось по стране. И это на 136 миллионов населения Советской России.

Чтобы ликвидировать беспризорность, требовались громадные средства. Второй съезд Советов СССР 26 января 1924 года принял решение в дополнение к бюджетным средствам создать при ЦИК СССР «специальный фонд имени В. И. Ленина для организации помощи беспризорным детям, в особенности жертвам гражданской войны и голода…»

Такие же фонды были созданы в республиках, губерниях за счет сумм, ассигнуемых правительственными органами, а также добровольных сборов и доходов от спектаклей, концертов, лекций, лотерей. В этих же целях в 1924 году Советское правительство разрешило установить в ряде губерний специальные надбавки к налогам в пользу беспризорных детей.

В Ленинграде, например, была введена двухпроцентная надбавка к местному сбору «за позднюю торговлю»; в Москве — дополнительный налог с объявлений, помещаемых в печатных изданиях; в Крыму — «ввиду особо значительного сосредоточения беспризорных детей… и скудости средств… — десятипроцентная надбавка к местному налогу на увеселения»[1].

Во всех городах энтузиасты-общественники — рабочие, передовая интеллигенция, комсомольцы включались в борьбу по ликвидации беспризорности. Они добровольно шли работать во вновь организованные приемники, совместно с органами милиции устраивали «облавы» на беспризорников, не спали ночами, обыскивая дачные вагоны на запасных путях, подъезды домов, подвалы разрушенных войною зданий, спасая тысячи и тысячи замерзающих ребят.

Прогрессивные деятели, простые люди Европы и Америки искренне пытались помочь Советской России в эти трудные годы разрухи и голода.

Норвежский политический деятель, известный полярный исследователь Фритьоф Нансен участвовал в организации продовольственной помощи голодающим в России. Он выступил в Лиге Наций с призывом: «В России голодают двадцать миллионов человек, дети-сироты, спасите их». Он стал собирать добровольные пожертвования — деньги, одежду, продукты и пересылал их в Страну Советов.

К этому времени я успел побывать «в детях», был усыновлен авантюристом, который называл себя «князем Новиковым»: я служил ему живой кассой, возя в свертке, обмотанном вокруг живота, драгоценности. Мы поколесили по русским городам, а месяц спустя «князь» бросил меня в одной из киевских гостиниц и бесследно исчез. Так я очутился в трудовой детской колонии имени Фритьофа Нансена, расположенной в двухэтажном «будынке» брошенного барского имения. Помню, зимой 1923 года нам, всем воспитанникам, прислали из далекой Норвегии от имени Нансена полный комплект диковинной заграничной одежды: отличные курточки и брюки гольф до колен, на кокосовых пуговицах по обшлагу, приведшие нас в неописуемое удивление.

Январской морозной ночью 1924 года Феликс Эдмундович Дзержинский с группой чекистов, проходя по Охотному ряду и Моховой, увидел беспризорников, костер у асфальтового котла и сказал: «Ужасное бедствие! Ведь большинство их — дети пролетариев. Одному Наркомпросу не справиться с этим. Что-то надо предпринять».

В июне этого же 1924 года Ф. Э. Дзержинский выступил на заседании ЦК партии и заявил: «Я хочу бросить некоторую часть ВЧК на борьбу с беспризорностью. Наш аппарат — один из наиболее четко работающих. С ним считаются, его побаиваются».

И вот под Москвой на станции Болшево, в реквизированном имении бывшего «шоколадного короля» Крафта, была организована детская коммуна: сюда из столицы перевезли детдом им. Розы Люксембург и стали приучать воспитанников к трудовой жизни. Открыли сапожную мастерскую, оборудовали кузницу, а весной, чтобы подростки «не сорвались на волю», завели голубятню, купили футбольный мяч, организовали команду.

И случилось чудо: труд, новый метод воспитания победили.

Год спустя профиль коммуны круто изменился: в окрепший трудовой коллектив стали вливать партии молодых правонарушителей, которых брали из тюрем, лагерей — сперва одних парней, затем и девушек. Это были те подростки-сироты, которые за годы двух войн, разрухи и безработицы обретались на базарах, вокзалах, попали в лапы «паханов», то есть матерых воров. Они к этому времени выросли и сами стали ворами. Сотрудники ОГПУ принялись за перековку преступников! Где и когда было видано, чтобы органы охраны правопорядка превратились в воспитателей? В каком государстве? При каком строе? Из состава ОГПУ в Болшево пришли управляющий, воспитатели: так возникла «Трудкоммуна бывших правонарушителей им. ОГПУ № 1». Это было невиданное в мире учреждение, где воров-рецидивистов, расконвоированных, без всякой охраны, перевоспитывали полезным трудом, учебой.

Жители соседней деревни Костино пришли в ужас от таких «соседей», подавали во все инстанции прошения, прося убрать «жуликов».

Бежали дни, месяцы, складываясь в годы…

В русском фольклоре есть такое выражение: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». В Болшево все вышло по-другому. Шеф — ОГПУ — выделил в долг средства, и все пришло в движение, как в муравейнике. К десятилетию организации трудовой коммуны — 12 июня 1935 года — в ней уже было свыше 3 тысяч воспитанников, большинство из которых жили семьями в благоустроенных квартирах. Деньги, которые в нее вложило ОГПУ, были полностью отработаны воспитанниками. Еще с первых дней здесь был выброшен лозунг: «Ни тунеядства! Ни иждивенчества!» Если в первый год своего существования коммуна выпустила продукции на 30,9 тысячи рублей, то в 1935 году — на 27586,7 тысячи. Вчерашние налетчики, карманники, фармазоны женились на таких же, как и они сами, воспитанницах, а часть парней — теперь квалифицированные механики, слесари, столяры, начальники цехов — невест брали из деревни Костино. Девушки охотно выходили за них замуж, жалобы на «жуликов» давно прекратились, так как в окрестностях ни у кого не пропадало ни курицы из сарая, ни яблочка из сада.

За десятилетие у станции Болшево вырос целый поселок городского типа — ровные асфальтированные улицы, стандартные фибролитовые коттеджи, четырехэтажные дома со всеми удобствами. Все меньше и меньше становилось бараков.

Будто в сказке задымили коньковый завод, лыжная, обувная и трикотажная фабрики. Цехи блистали чистотой, новым усовершенствованным оборудованием. Работали здесь наши воспитанники, обучали их вольнонаемные инженеры, мастера. Оба завода и фабрики, как и все предприятия Советского Союза, выполняли промфинплан, широко проводили соревнования. В Болшевской коммуне, кроме того, была открыта вечерняя школа, техникум, все коммунары до одного обязаны были получить минимум семилетнее образование. Часть воспитанников училась в различных московских институтах, в промакадемии, консерватории.

Имелся здесь и свой клуб на восемьсот мест, в котором драмкружок часто ставил пьесы. (Между прочим, на клубной сцене с успехом шла пьеса талантливого болшевца Павла Бобракова «Другая жизнь», носившая автобиографический характер.) Был духовой оркестр, оркестр народных инструментов, получивший на Всесоюзном конкурсе в Москве второе место, стадион — футбольная команда коммуны встречалась с виднейшими столичными командами и нередко выходила победительницей. Местный хор выступал в Парке культуры и отдыха им. Горького. Выставка картин художника-экспрессиониста Василия Маслова проходила в нескольких городах страны. В поселке была построена своя больница, магазин, ресторан, детский сад.

Коммуна росла вместе с огромной страной, на ходу создавая новую воспитательную систему. Конечно, не обходилось без срывов, отсева, — весьма небольшого, — но состав необычных воспитанников все рос, укреплялась дисциплина. За успешную работу и учебу ВЦИК стал амнистировать лучших болшевцев, «отбывших» в коммуне условный срок, они становились полноправными гражданами.

Еще с первых лет существования Болшевской трудкоммуны ею глубоко заинтересовался великий пролетарский писатель Максим Горький. Между ним и воспитанниками — тогда он жил в Италии, на Капри — возникла деятельная переписка. В первый же свой приезд в Советский Союз в 1928 году Алексей Максимович посетил коммуну и в книге посетителей оставил запись: «Как бывший «социально опасный» искренне свидетельствую: здесь создано изумительное, глубоко важное дело». С тех пор не прекращалась связь писателя с болшевцами.

Слава о необыкновенном учреждении, где бывших воров перевоспитывали трудом и учебой, разнеслась по всей нашей стране. В коммуну приезжала Надежда Константиновна Крупская. Болшевцы сшили ей и преподнесли в подарок туфли, увидев которые, Надежда Константиновна воскликнула: «Таких красивых у меня еще никогда не было!» В коммуне побывали нарком иностранных дел Литвинов, командарм Буденный, Ворошилов, Емельян Ярославский, писатели Алексей Толстой, Александр Яковлев, Пантелеймон Романов.

Посетителями ее были не только соотечественники, о Болшевской трудкоммуне узнали и за границей, сюда потянулись корреспонденты буржуазных газет, туристы из Англии, Германии, Франции. Среди них — всемирно известные писатели Бернард Шоу, Ромен Роллан, Анри Барбюс. Многие давали о коммуне высокие, зачастую восторженные отзывы. Бернард Шоу сказал: «Это могло сделать только ОГПУ». Да, на такой смелый опыт «перековки» не отважилась ни одна капиталистическая страна.

По примеру Болшева, по всему Советскому Союзу стали создаваться коммуны: в Ростове-на-Дону, в Баку, в Орле, в Уфе, в Горьком, в Перми и многих, многих городах. Болшевская трудкоммуна нанесла непоправимый удар «воровскому миру», он раскололся, сам добровольно потянулся в коммуны и, таким образом, по замечательному почину «Первого чекиста» Феликса Эдмундовича Дзержинского, органы ОГПУ возвратили десятки тысяч к труду, к жизни.

В этом сборнике читатели познакомятся с воспоминаниями бывших коммунаров, ныне заслуженных трудовых пенсионеров, многие из которых проживают в Московской области, в городе, выросшем у станции Болшево, который они закладывали своими руками. Все мы — авторы «Необычных воспитанников» — являемся «детьми государства», теми, кого в далекие, трудные и славные годы спасла Советская власть, подняла «со дна» и вывела в люди.

ВИКТОР АВДЕЕВ,

писатель, лауреат Государственной премии СССР

Василий Назаров

НЕОБЫЧНЫЕ ВОСПИТАННИКИ

I

Едва ли у нас в стране найдется хоть один здоровый молодой человек, который бы когда-то не поступал впервые на работу. Но вряд ли кто из них находился в таком затруднении, как я без малого полвека тому назад, а именно в сентябре 1927 года, отправляясь на место своего назначения. После школьной скамьи был секретарем волостного комитета комсомола, мечтал стать летчиком, но вдруг забраковала медкомиссия: выяснилось, что близорук. В райкоме комсомола мне сказали: «Не получилось у тебя, Вася, с делами небесными, займись земными», — и направили в учетно-распределительный отдел МК ВЛКСМ, а те в СПОН МОНО — социально-правовую охрану несовершеннолетних. Так я попал в политруки трудкоммуны для беспризорных «Новые Горки». «Ярославский вокзал знаете? — поощряюще улыбнулись мне на дорогу. — Доедете дачным поездом до Болшева, а там три километра пешочком».

И вот я на окраине поселка Новые Горки перед коммуной № 9. Здание двухэтажное, бревенчатое, стекла в одном окне выбиты, вокруг ни души. Мне сказали, что здесь живут семьдесят воспитанников, недавно подобранных с улицы. Что это за народ? В чем будет заключаться моя работа с ними? Как мне себя вести? Ребят надо просвещать политически? Направлять на правильный жизненный путь? Где та методика, которой мне следует руководствоваться?

Сразу за дачей — лес, невдалеке в зеленых берегах протекает тихоструйная Клязьма. На отшибе небольшой флигелек. Вокруг ни души, даже голосов не слышно. Где же персонал коммуны, мои будущие воспитанники? Я вошел в коридор, открыл ближнюю дверь в огромную совершенно пустую комнату, в конце которой виднелась сцена, полузакрытая полосатым дырявым занавесом. В углу собраны стулья, некоторые валяются на полу. На бревенчатых стенах выцветшие портреты Маркса, Энгельса, Ленина.

«Клуб?»

Но вон висит ящик с красной надписью «Аптечка». Что же это за помещение? Э, да ведь тут живут беспризорники, у них все вверх ногами. Найти бы хоть одну живую душу!

Я вернулся в коридор, постоял и хотел уже ткнуться в следующую комнату, когда увидел мальца, спускавшегося сверху по неширокой лестнице.

— Дружок, — обратился я обрадованно. — Как мне найти заведующего коммуной? Или политрука?

Он даже не взглянул на меня, продолжая медленно спускаться вниз. Ступеньки лестницы скрипели под каждым его шагом. Я повторил свой вопрос и уже хотел загородить мальцу дорогу, когда он, не повернув головы в мою сторону, тихо ответил:

— У заведующего нет кабинета. В комнате счетовода сидит… во флигеле. Политрук с ребятами на футбольном поле.

И продолжал свой путь. Я стоял в полном недоумении.

— Не проводишь меня к кому-нибудь?

Ответом меня малец не удостоил, толкнул наружную дверь. Я последовал за ним. Сентябрьское солнце светило по-летнему, над лесом не виднелось ни одного облачка. Какой чудесный денек! А воздух! Не то, что в Москве. А тут нервы портишь. Мой «спутник» молча зашагал к опушке.

— Ты куда идешь-то? — спросил я.

— Да на футбольное поле ж.

Я с облегчением пошел с ним рядом.

С того дня минуло много лет, но в моей памяти ярко запечатлелся и пустой клубный зал с красной надписью на ящике: «Аптечка», и молчаливый мой спутник. Фамилия его, как узнал я на следующий же день, была Коровин, но звали его все Коровушка. Было ему четырнадцать, и отличался он удивительным спокойствием и неповоротливостью. Коровушка был определен в первый класс коммунской школы и за учебный год пропустил чуть ли не четверть всех уроков. Как-то весной я встретил его в клубе возле той же аптечки и спросил:

— Ну как, читать научился? Что написано на этом ящичке?

Коровушка долго и пристально рассматривал надпись, а потом медленно прочитал, отделяя каждую букву:

— А. Пы. Те. Кы. А.

— Правильно. Так что же получилось?

— Амбулатория.

Все это, повторяю, случилось уж потом, а пока мы с Коровушкой вышли на большой пустырь, заросший травой, по бокам которого маячили жердевые ворота. Десятка два одинаково одетых воспитанников гоняли по нему грязный футбольный мяч. В стороне стоял костлявый мужчина с уныло свисающим носом, в порыжевшей от солнца гимнастерке. Это и был политрук Голенов, его я и приехал сменить. Мы познакомились. Ребята не обращали на меня никакого внимания.

Вечером у нас с Голеновым состоялась беседа. Я пытался выяснить, в чем заключались обязанности политрука, узнать специфику моей будущей работы в коммуне. Голенов уныло слушал, а потом сказал:

— Условия тут особые. Главное, ты должен узнать воровской жаргон, на каком тут говорят. А то не поймешь ребят… и уважать не будут. Видишь этих архаровцев? Целый день готовы гонять футбольный мяч. Мечтают завести голубей. Беспризорники. И законы тут царят уличные. Как «на воле».

Признаться, я был поражен. Не о таких педагогических методах работы я рассчитывал услышать. Но ведь здесь же «дефективные»! Голенов дружески передал мне списочек с большим количеством слов, показавшихся мне весьма странными.

— Вот наиболее употребляемые из жаргона, — поучал меня политрук. Советую вызубрить. Кто-нибудь из этой шатии тебя, наверно, спросит: «Ты свой?» Иль: «Из-под своих?» Отвечай: «Я ваш».

На этом с политруком Голеновым мы и расстались. Больше я его никогда не видел. Советом я его решил воспользоваться с ученической добросовестностью. Раздевшись на ночь в своей небольшой комнатке, я стал изучать список, читая вслух блатные слова, стараясь их запомнить.

— Балдоха. Ландать. С понтом. Шухер. Метелка с бану сплетовала. — Тут я задумался: что же это может означать? Так и не разгадав значения фразы, продолжал шептать дальше: — Тискать. Майдан. Бобочка. Охнарь. Шкары…

Где-то в поселке прокричали третьи петухи, я все изучал жаргон. Так со списком в руке и заснул.

Заведующий коммуной на другой день представил меня воспитанникам, и я приступил к своим обязанностям, имея о них весьма смутное представление.

«Назвался груздем — полезай в кузов. Жизнь покажет, что мне делать». Так я себя утешил, а сам внимательно приглядывался к ребятам, стараясь их понять. Какой все-таки с ними брать тон?

День миновал без всяких инцидентов. Вечером ко мне зашел учитель коммунской школы, которого ребята звали «дядя Коля». Был он немногословен, свои черные, жесткие волосы стриг ежиком и говорил авторитетно, тоном, не терпящим возражений. Я уже знал, что за плечами у дяди Коли пятилетний стаж работы с беспризорниками, и поэтому отнесся к нему уважительно, с почтением. Мне хотелось выведать от него «секреты» работы с подопечными.

Надо отдать должное, дядя Коля много рассказал мне интересного о жизни беспризорников «на воле», об их ночевках в подвалах, в дачных вагонах, о том, как милиция, общественность вылавливает этих «любителей свободы», определяет в детприемники, трудколонии. Засиделись мы до полуночи, а уходя, дядя Коля доброжелательно и сурово посоветовал мне:

— Духом не падайте, привыкнете. Чтобы ребята слушались, нужно быть с ними строгим, крепко держать в руках. Прикрикнуть, когда надо. Ногой притопнуть. Пускай видят, что вы их не боитесь… сумеете натянуть вожжи.

В дальнейшей своей работе я и стал следовать совету своих двух наставников. В разговоре с ребятами нет-нет да и вверну блатное словечко, желая показать, что знаю их психологию, вижу насквозь, меня, мол, не проведешь. Ходил по коммуне с таким видом, будто я тут хозяин, был не только суров, но и требователен, то и дело прикрикивал на ребят, стараясь держать их в страхе. В общем, «натягивал вожжи». Мне казалось, что авторитет мой среди воспитанников укрепился сразу.

Несколько раз я ловил на себе недоуменные взгляды ребят, но значение их понял только в конце недели. «Открыл мне глаза» Лешка Титов — верткий, веснушчатый подросток, звонкоголосый, с непокорными вихрами на макушке. Титов по наряду должен был подмести двор перед главным домом коммуны, но, бросив метлу на кучу мусора, увлекся бумажным голубем. Все воспитанники в этот день запускали бумажных голубей. (А недавно была другая эпидемия: стрельба из лука ореховыми стрелами, которая чуть не стоила одному воспитаннику глаза.) Близилось обеденное время, территория вся уже была убрана, и лишь один Титов и в ус не дул. Я уже дважды делал ему замечания, но мальчишка словно и не слышал их, вновь и вновь подкидывал голубя, звонко смеялся его удачному полету.

— Сколько раз тебе говорить? — вышел я наконец из терпения. — Это еще что? А ну живо!

И, перехватив титовского голубя, я разорвал его на клочки. Он остолбенел.

— Зачем ты? Ну? Зачем?

— Бери метлу и кончай свой участок!

Крикнул я это сурово и даже сделал такое движение ногой, будто притопнул. Я сам почувствовал, что покраснел от гнева. Ребята, закончившие свою работу, смотрели на нас с любопытством. Титов вдруг вызывающе прищурился, выпятил грудь, произнес негромко, но раздельно:

— На горло берешь? Запугать хочешь? Гляди, у меня коленки затрясутся!

Я никак не ожидал такого ответа и молча хлопал глазами.

— Ну, что ты мне сделаешь? — насмешливо и так же напористо продолжал Лешка Титов. — На хвост соли насыплешь? Ну и полит-ру-ук! Думаешь, в самом деле тебя тут кто боится? Вот на бога берет, вот дерет глотку! Да я на воле на мильтонов чихал! Понял?

И он звонко расхохотался мне в лицо. Никто из ребят не принял мою сторону. Мне ничего не оставалось делать, как повернуться и уйти со двора. Вслед мне несся смех. Я был окончательно уничтожен.

Всю эту ночь я проворочался на узенькой казенной койке. В ушах так и звенел насмешливый голос Титова. Как же мне воспитывать ребят, если авторитет у них потерян? К утру я окончательно убедился, что не в состоянии работать с беспризорниками. Сбежать? Но с какими глазами я приду в свой райком комсомола? Собирался в небе управлять самолетом, а тут с сопливыми ребятишками не справился. Неужели это труднее?

Два дня я не показывался из своей маленькой комнатки, обедал один, после воспитанников. Посоветоваться бы с учителем дядей Колей. Может, я неправильно понял его метод? Но почему-то я стал избегать дядю Колю. Очень уж у него непререкаемый вид. Положение разрешил заведующий коммуной Адольф Гаврилович Боярун, заглянувший ко мне на третий день. Это был загорелый черноволосый человек, с легкой сединой в висках, всегда занятый хозяйственными делами. Он прошел всю гражданскую войну, носил выцветшую командирскую фуражку, галифе и высокие сапоги.

— Заболел что ли? — спросил он меня.

Я сперва забормотал что-то невнятное, а потом вдруг искренне рассказал все, что со мной произошло. Ничего не утаил.

— Видно, нет у меня педагогического таланта, Адольф Гаврилович. Придется профессию менять.

— Да-а, бывает, — протяжно сказал Боярун. — Чего же это у тебя ни одного стула нету? Надо будет принесть парочку. Вдруг придет кто, хоть на пол сажай.

Он опустился на мою койку и стал рассказывать, как под командованием Фрунзе брал Перекоп.

— В брод через Сиваш шли. Ноги вязнут, вода соленая, вонючая. Темень. А белые жарят из орудий, пулеметов! Вокруг — бах! дзынь! Светло, как вот в грозу бывает… иль при зарницах. Полегло нашего бра-ата! Товарища моего ранило, пришлось несть. Совсем выбился… чуток сам не утоп. Так мокрые и шли в атаку. Да-а, всяко бывает. Ну… беляков с Крыму поперли. А ведь до революции-то я и винтовки в руках не держал.

Мне стало стыдно моего малодушия. Я молчал, опустив голову.

— Сходи-ка ты, Василь Андреич, в лесок, — вставая, сказал Боярук. — Прогуляйся, голова и проветрится. Прогуляйся. Вот. А завтра на работу. Все и обойдется.

Следующий день был воскресный, и питание воспитанникам полагалось усиленное. Вместо чая подали какао, к обеду готовили мясные котлеты. Я занял свое место во главе стола. Никто из ребят не улыбнулся при виде меня, не отпустил остроты, а Титов и вообще не глядел в мою сторону. Видно, ребята не придали большого значения моему «поражению» и забыли его, как забывают обычные незначительные происшествия. Я приободрился.

Не прошло и недели, как у меня с Лешкой Титовым завязались отношения прямо дружеские. Парнишка он был вольнолюбивый и очень любознательный, всегда с удовольствием слушал, как я читал воспитанникам рассказы Горького, Короленко, рассказывал о международных событиях. Титов стал захаживать ко мне, брать книжки. Я увидел, что если с ним «ладить», то он охотно исполняет все, что от него требуется.