Революция. От битвы на реке Бойн до Ватерлоо

В годы правления королевы Анны на улицах и в кофейнях Лондона появилось более сорока информационных бюллетеней и газет, многие из которых впоследствии попадали в мелкие и крупные провинциальные города. Чтобы прочитать самые важные из них, потребовался бы целый день. В этой связи мы можем говорить о появлении политически подкованной нации, а также о зарождении журналистики и эссеистики. Могущество прессы вскоре стало очевидным, и в письме Лемюэля Гулливера, которым открываются его «Путешествия», знаменитый, хотя и вымышленный хирург цитирует своего кузена, заметившего, что «власть имущие весьма зорко следят за прессой»[23].

Первая ежедневная газета Daily Courant вышла в среду 11 марта 1702 года. Она представляла собой лист, на одной стороне которого были напечатаны новости из Неаполя, Рима, Вены, Франкфурта и других городов; основная масса статей касалась хода военных действий, а в послесловии издатель пренебрежительно прошелся по «нахальству обычных газет». Одна из статей, написанная характерным сухим языком, открывалась отчетом из Неаполя, где говорилось, что «в прошедшую среду наш новый наместник короля, герцог Эскалона, прибыл сюда с эскадрой галер из Сицилии». Газета продавалась рядом с таверной «Королевский герб» (King’s Arms) на Флит-бридж и в окрестностях, неподалеку от района, который уже заработал прозвище «Граб-стрит»[24].

Все эти газеты поначалу были большей частью коммерческими проектами, хотя некоторые частично спонсировались политиками, мечтавшими сформировать весомое «общественное мнение» по какому-либо вопросу. Газеты и периодические издания зависели в основном от рекламы и тиража, став, таким образом, частью коммерческого мира, который уже тогда обретал форму.

Спустя несколько недель после смерти супруги в 1695 году король в одном из писем писал: «Я более не чувствую сил брать на себя военное командование». Однако в привычной для него манере добавил: «И все же я попытаюсь выполнить свой долг». Долг вынуждал его вернуть Намюр – ключевую крепость в Испанских Нидерландах. Цитадель Намюра контролировала плодородную равнину и две реки – Самбру и Маас и никогда раньше не сдавалась в руки врага. Однако тремя годами ранее французские войска под командованием Людовика XIV осадили город и спустя восемь дней сломили оборону. Для Англии и ее союзников это стало самой большой неудачей в кампании против Франции.

Вильгельм понимал, что, вернув оккупированный французами Намюр, он одержит знаковую победу. В начале июля 1695 года после ряда обманных маневров и нескольких перестрелок он пошел прямо на город: за кровопролитным наступлением последовали сражения, продолжавшиеся два месяца до полной капитуляции противника. Это как раз тот военный конфликт, в котором дядя Тоби из романа «Жизнь и мнения господина Тристрама Шенди» (The Life and Opinions of Tristram Shandy, Gentleman) Лоренса Стерна получил ранение в пах; в саду он строил модели оборонительных сооружений цитадели. Возбуждение и ажиотаж, вызванные военной кампанией, взбудоражили население Лондона, которое хлынуло в книжные лавки и кофейни за новостями. Победа короля была одним из важнейших событий в Девятилетней войне; более того, она имела столь большой резонанс, поскольку была одержана не на море. Это была первая крупная победа на суше со времен Битвы в дюнах[25] при Оливере Кромвеле в 1658 году. Вернувшись из похода, Вильгельм летом отправился в триумфальное турне, однако в очередной раз проявился его сдержанный и подозрительный нрав. Он избегал проторенных дорог, а в Оксфорде отказался от ужина, испугавшись, что его могут отравить.

3

Идол эпохи

В любом случае торжества по случаю победы длились недолго. Несмотря на очевидный успех в Испанских Нидерландах, война тянулась уже слишком долго и порядком истощила государственную казну. Сама Англия едва ли получила от конфликта какую-либо пользу. В конце 1695 года Яков II, эмигрантский двор которого разместился во Франции, выпустил прокламацию, которая «всемерно уполномочивала, настоятельно требовала и решительно приказывала нашим верным подданным взять в руки оружие и пойти войной на принца Оранского, узурпатора трона…». У Якова действительно были сторонники в Англии, готовые подчиниться приказу, однако они могли и хотели действовать лишь при условии вторжения Франции на территорию Англии. Впрочем, вторжение было слишком смелым шагом для Людовика XIV, у которого и без того хватало забот на континенте.

Были заговорщики, которые предпочитали действовать в одиночку. Анна – законная наследница из династии Стюартов – непременно взошла бы на трон в случае смерти короля Вильгельма; эта перспектива, по всей видимости, легла в основу заговора, возникшего в начале 1696 года. По пути домой, в Кенсингтонский дворец, после еженедельной охоты в Ричмонд-парке, король по обыкновению проезжал по узкой дороге вдоль реки в Тернем-Грин. Заговорщики планировали, что там на него нападут вооруженные люди, окружат и убьют. Однако, как и большинство подобных заговоров, он провалился из-за утечки информации и предательства внутри группы заговорщиков. Вильгельм отменил охоту, однако не преминул воспользоваться заговором против него в качестве эффективного рычага управления. В феврале 1696 года, объявив парламенту о раскрытии заговора, он произвел настоящую сенсацию, подтолкнув членов парламента создать союз по охране короля, напоминавший тот, что в свое время был организован при Елизавете I для защиты от испанских заговорщиков.

Общее настроение характеризовалось разочарованием и усталостью от войны. После победы в Намюре Англия продолжала воевать, но уже без больших побед и сокрушительных поражений. Каждая из сторон конфликта стремилась взять противника измором, понимая, что каждое новое сражение грозит стране тяжелыми финансовыми потерями. Впрочем, независимый наблюдатель, если бы такой нашелся, без сомнения сделал бы определенные выводы о неутихающем конфликте. Вильгельм III оказался на поверку не по зубам Людовику XIV; энергичность и стойкость короля Англии вкупе с поддержкой союзников смогли остановить экспансию империи Бурбонов. Кроме того, развитие финансовой системы Англии и недавно обретенная экономическая стабильность гарантировали определенную устойчивость страны в случае новых конфликтов.

После пяти месяцев переговоров стороны составили и подписали Рейсвейкский мирный договор (Treaty of Ryswick), который завершил Девятилетнюю войну Аугсбургской лиги. По условиям этого соглашения, заключенного осенью 1697 года, Вильгельм несомненно оказывался в более выгодном положении: Людовик был вынужден отказаться от большей части территорий, захваченных им в ходе войны, и, что более важно, признать Вильгельма III законным королем Англии. Должно быть, это стало серьезным ударом для Якова II и Стюартов, однако, как известно, короли далеко не всегда держали свои обещания.

Спустя девять лет после начала кровопролитной и разорительной войны новости о мирном договоре Лондон встретил колокольным звоном. Сам Вильгельм заявил: «Невозможно описать, какой восторг вызвали здесь вести о мире». Выходить в море вновь стало безопасно, а купцы могли возобновить торговлю, не опасаясь за свою жизнь. Надеялись, что большая часть налогового бремени будет снята, ведь на покрытие военных расходов уходило три четверти всех налогов.

На открытии очередной парламентской сессии в начале декабря был поднят вопрос о необходимости регулярной армии. Король хотел сохранить ее как средство сдерживания французов, однако подавляющее большинство членов парламента выступало за мирное правительство, что отражало традиционный уклад доброй старой Англии. Решили, что все сухопутные войска, набранные с сентября 1680 года, должны быть немедленно расформированы и армия должна быть не больше той, что существовала при Карле II. В численном выражении это означало 7000 человек. Землевладельцы не хотели платить налоги ради содержания раздутой армии, в особенности иностранных наемников. Эти 7000 человек должны были составлять исключительно подданные английского короля; при этом личная охрана короля, которую обеспечивали голландцы, а также полки французов-протестантов распускались. Вильгельм, едва сдерживая гнев, заметил, что парламент добился того, чего французам не удалось за девять лет войны. Едва ли можно было обойтись с монархом-победителем более подло. Возможно, именно этим объясняется столь сильная тоска Вильгельма по родине.

В начале 1701 года парламент, продолжая продвигать свои интересы, принял Акт о престолонаследии (Act of Settlement), тем самым не оставив династии Стюартов ни малейшего шанса на наследование трона[26]. Летом 1700 года принц Уильям Датский, одиннадцатилетний сын принцессы Анны и ее супруга, принца Георга Датского, умер от водянки головного мозга. Анна была беременна семнадцать раз, но ни один ребенок не выжил. Когда она взошла на трон, было очевидно, что она не оставит после себя ни одного законного наследника. Уильям был единственным ребенком Анны и Георга, пережившим младенчество, и рассматривался современниками как будущий протестантский король, которому по приказу Вильгельма даже создали собственный двор. После смерти мальчика король в письме графу Мальборо писал: «Это страшная потеря не только для меня, но и для всей Англии; боль пронзает мое сердце».

Разумеется, эта новость была воспринята якобитами с радостью, поскольку вновь зародилась надежда, что Яков или его сын будут законно восстановлены на троне. Однако у парламента были другие планы. Он обратился к Германии, а точнее, к единственной оставшейся в живых внучке Якова I. София Ганноверская, принцесса Пфальцская, в замужестве первая курфюрстина Брауншвейг-Люнебургская, была дочерью печально известной «зимней королевы» Елизаветы Стюарт, чье правление в качестве королевы Богемии продолжалось всего год, пока ее с супругом не изгнали войска Священной Римской империи. Благодаря неожиданному повороту и удачному стечению обстоятельств София должна была стать следующей королевой Англии; если же она не хотела или не могла взойти на трон, наследником становился ее сын Георг Людвиг (Георг Луи) Ганноверский, который был здоров и исповедовал протестантизм.

Впрочем, положения Акта о престолонаследии, предложенные парламентом, предусматривали особые требования. В соответствии с ними монарх Англии должен был состоять в евхаристическом общении с англиканской церковью. Если король родился за пределами страны, то английские войска не были обязаны защищать его родные земли. Король не имел права покидать Англию, Шотландию или Ирландию без согласия парламента. Все эти меры предусматривались для того, чтобы исключить какие-либо притязания, которые могла предъявить Ганноверская династия. Монарх мог быть немцем по происхождению, однако править он был должен по английским законам.

Вильгельм знал, что Рейсвейкский мирный договор не означал окончания вражды, поскольку понимал, что неуемное желание славы непременно заставит французского короля вновь испробовать свои силы на военном поприще. Испания подвернулась как нельзя кстати. Испанский король Карл II, известный как Карл Околдованный (Безумный), всю жизнь страдал от многочисленных болезней. Он был инвалидом и умственно отсталым; его язык был слишком длинным и не помещался во рту, поэтому он постоянно пускал слюни. Он отличался непропорционально большой и деформированной нижней челюстью, поэтому остальная часть лица казалась утопленной в ней. Тело Карла сгорбилось из-за размягчения костей, а разум был расстроен. Он верил, что в детстве его околдовали или навели на него порчу; так считал его двор, а вместе с ним и вся страна. По совету монаршего духовника, в качестве лечения к нему стали применять экзорцизм. Карл был последним из Габсбургов на испанском троне. Большое количество близкородственных браков среди его родных, безусловно, могло быть причиной его множественных умственных и физических отклонений. Карл был помехой при жизни, однако после смерти стал настоящей проблемой. Он правил Испанией и Испанскими Нидерландами, которые в основном находились на территории современной Бельгии. Кроме того, Карл возглавлял империю, простиравшуюся от Америки до испанской Ост-Индии. На бумаге это выглядело куда более внушительно, чем на деле, но все же соблазн был слишком велик и не оставлял противникам шанса устоять.

Весной 1700 года, за месяц до смерти Карла, были предприняты попытки разделить испанские владения между основными претендентами. Их алчность вкупе с неудачным стечением обстоятельств помешали реализации задуманного. Император Священной Римской империи Леопольд I Австрийский, проведя тщательное генеалогическое исследование, от имени своего сына заявил о правах своей династии (австрийская ветвь династии Габсбургов) на испанский трон. Результаты этого исследования опирались на положения конкретного брачного договора[27]. Ни один ящик Пандоры не таил в себе столько бед, несчастий и разногласий, как этот текст. Людовик XIV с ужасом оценивал перспективы союза Мадрида и Вены, который мог привести к переделу французских владений. Карл Околдованный назначил наследником всей Испанской империи герцога Филиппа Анжуйского, который приходился Людовику XIV внуком. Вильгельм III не хотел даже допускать мысли о возможном союзе между Парижем и Мадридом: этого не должно было произойти. Такой огромной империи Бурбонов мир еще никогда не видел.

Однако Людовик был начеку. В конце ноября 1700 года, спустя три недели после смерти Карла, он провозгласил своего внука Филиппа Анжуйского королем Филиппом V Испанским – истинным и законным наследником престола. Людовик также принял необходимые меры, чтобы запретить торговлю между Англией и Испанскими Нидерландами. Вслед за коммерческим и политическим выпадом последовало оскорбление личного характера. В середине сентября 1701 года в ореоле святости скончался Яков II. Еще весной во время мессы в церкви Сен-Жермен у короля случился удар, и его разбил паралич. Пережив еще два инсульта, Яков II умер. В последние годы жизни его постоянными спутниками были суровые монахи французского аббатства Ла-Трапп. Неудивительно, что перед смертью он умолял своего сына и наследника следовать заповедям и предписаниям католической церкви. Людовик, давший обет у смертного одра изгнанного короля Англии, сдержал свое слово перед кузеном и после его смерти признал, что право на английский престол должно перейти сыну Якова II Якову III, которого в Англии называли «Старый претендент», «король за морем» и «старый шевалье».

Это было уже слишком. Провокационный шаг Людовика нарушал условия Рейсвейкского договора 1697 года, по которому он официально признавал Вильгельма III законным правителем Англии. Более того, под сомнение были поставлены все обещания и клятвы французского короля, вспомнились давние страхи о том, что Людовик вот-вот начнет насильственно насаждать католицизм, тиранию и всемирную монархию[28].

В начале июня 1701 года Вильгельм назначил Джона Черчилля, графа Мальборо, главнокомандующим и полномочным представителем короля во всех переговорах, касавшихся безопасности Англии и ее союзников. Король понимал, что Мальборо, к тому времени являвшийся бесспорным фаворитом Анны, вскоре станет чуть ли не единственной ключевой фигурой в политической жизни страны. Больше всего на свете король жаждал продолжения войны с Францией. К концу года Голландия, Англия и Австрия заключили договор Большого альянса. Так началась Война за испанское наследство.

Решение Вильгельма было удивительно своевременным. Уже в течение нескольких месяцев его беспокоили озноб, головные боли и тошнота, однако кто бы мог подумать, что решающую роль в его судьбе сыграет обыкновенный крот. В феврале 1702 года король ехал верхом по парку Хэмптон-Корт, когда внезапно его лошадь споткнулась, наступив на взрытую кротом землю. Король выпал из седла и сломал ключицу; осложнения от перелома оказались фатальными, и в марте Вильгельм умер. Долгие годы спустя якобиты продолжали поднимать тост за «маленького джентльмена в бархатном камзоле», который в парке нанес королю смертельный удар (фр. coup de grâce).

Народ не особо горевал по Вильгельму, поскольку не слишком любил его. Для многих почивший король был наименьшим злом из всех возможных. Он помешал воцарению монархов из династии Стюартов и возвращению Англии в лоно католической церкви. Однако на деле его наследие было куда более внушительным, чем могло показаться на первый взгляд. Он бросил вызов могуществу Франции и усмирил ее великодержавные амбиции. Он успешно стер из народной памяти воспоминания о слабости и малодушии королей-Стюартов, попавших в финансовую ловушку Версаля. Совместно со своими советниками он смог создать для Англии стабильную финансовую систему и обеспечить перспективные возможности кредитования правительства. Новая династия, внешнеполитический курс и экономический порядок – все это величайшие заслуги Вильгельма, которые не следует сбрасывать со счетов.

8 марта 1702 года, в день смерти Вильгельма, Анна стала королевой Англии, Шотландии и Ирландии. На фоне других монархов она не выделялась привлекательностью, однако совершенно точно пережила больше несчастий, чем кто бы то ни было. Ей было тридцать семь, и за последние шестнадцать лет у нее случилось двенадцать выкидышей; из пятерых рожденных ею детей четверо умерли в младенчестве. Самому старшему из выживших, как мы уже знаем, было одиннадцать, когда он скончался. Годы траура и прерывавшихся беременностей оставили след как на внешности, так и на характере Анны. У нее была такая сильная подагра, что она всегда была вынуждена туго перебинтовывать ноги. Член парламентской комиссии, шотландец сэр Джон Клерк из Пениквика, прибыл как-то в Кенсингтонский дворец, чтобы засвидетельствовать королеве свое почтение, и в ужасе обнаружил Анну, которая «мучилась от очередного приступа подагры, испытывая сильнейшую боль». По его словам, лицо ее было «покрыто красными пятнами», платье – «мятым», а ноги – «в компрессах и каких-то ужасных бинтах». Это явно не соответствовало образу ее величества.

Вдобавок к физическому недугу Анна была крайне молчалива и застенчива на людях. На дворцовых приемах министры иностранных дел и послы нередко сидели около нее в полнейшей тишине. Первая статс-дама Сара Черчилль, герцогиня Мальборо, отмечала, что королева никогда не питала интереса к посетителям; она неохотно задавала вопросы и еще менее охотно отвечала на них. Ее беседа ограничивалась минимальным набором любезностей. Как долго вы в городе? Как вы находите здешнюю погоду? Анна не блистала ни умом, ни сообразительностью, а о делах государственных говорила «исключительно по заведенному порядку» или в тщательно разученной, тяжеловесной и скучной манере.

У ее немногословия имелись причины. Королева была сдержанной по природе и никогда не доверяла полностью ни своим суждениям, ни суждениям других. Джонатан Свифт, не раз наблюдавший ее при дворе, заметил, что «едва ли в Англии найдется еще один такой человек, который бы так деланно скрывал свои страсти». Однако были вопросы, в которых ей не требовалось притворяться. Она являлась ярой поборницей англиканства, истово соблюдала ритуалы и скрупулезно следовала протоколу. Королева непременно выказывала неудовольствие придворному джентльмену или даме, которые не к месту выбрали манжеты, парик или камзол.

День Анны начинался с молитвы в королевской часовне, а затем она погружалась в государственные дела; два раза в неделю королева посещала долгие заседания внутреннего кабинета (который в то время назывался «Тайный совет») – подобная практика всегда выводила из терпения ее предшественников, – а затем переходила к насущным делам: принимала послов, отвечала на прошения, подписывала свидетельства и письма, отправляла советы пэрам и прочим представителям знати. Однажды она посетовала архиепископу Йоркскому, что едва находит время для молитвы. Возможно, она, как женщина, не имевшая наследника, чувствовала себя ущербной. Осознавая, что представители Ганноверской династии дышат ей в спину, она отказывала выбранной наследнице Софии Ганноверской в разрешении приезжать в Англию. Королева боялась показаться бесполезной.

Первое обращение Анны к палате лордов спустя три дня после смерти короля несомненно стало настоящим испытанием для робкой и осторожной женщины. С трона в палате лордов она объявила: «Я знаю, что я англичанка до глубины души, и я со всей искренностью заверяю вас, что сделаю все, чего только можно ожидать или хотеть от меня, ради блага и процветания Англии».

Отсылка королевы к ее английскому происхождению была, несомненно, выпадом в сторону Вильгельма, которого она всегда презирала, и намеком на его непомерную любовь к Голландии. Многие опасались, что королева будет слишком хромать из-за разыгравшейся подагры и не сможет войти в палату лордов, однако вопреки страхам она прошествовала по залу с короной на голове и в тяжелой парадной мантии из красного бархата с вышитым на ней орденом Подвязки[29]. Сэр Роберт Саутвелл, присутствовавший на церемонии, писал, что «никогда еще из женских уст не лилась речь столь внятная и грациозная». Пусть на лице королевы проступал румянец и временами казалось, что она чувствует неловкость, королева все же сумела продемонстрировать истинное монаршее величие.

На выборах того года тори одержали уверенную победу и уже через несколько недель внесли на утверждение парламента законопроект о «случайной конфирмации» (Occasional Conformity Bill), составленный с целью штрафовать диссентеров и нонконформистов за открытое исповедание своей религии, при этом «злостные» нарушители лишались права занимать государственные должности. Еще со времен Акта о веротерпимости 1689 года (Toleration Act) диссентеры могли два или три раза в год причащаться в англиканской церкви, чтобы иметь возможность устроиться на государственную службу. Евхаристия служила им своего рода справкой о профпригодности. Одним из самых известных адептов такой практики был лорд-мэр Лондона сэр Хамфри Эдвин, исповедовавший пресвитерианство; впрочем, это ничуть не мешало ему утром молиться во время англиканской службы, а вечером посещать пресвитерианскую церковь в Пиннерс-холле на Олд-Брод-стрит. Вновь изданный закон преследовал цель положить конец подобным двойным стандартам, которые получили название «прятки с Всемогущим». Теперь за это полагался штраф или тюремное заключение.

Сама Анна, имевшая нрав покладистый и спокойный, принадлежала к сторонникам «высокой церкви»[30] и благосклонно отнеслась к изданию закона, в котором увидела проявление почтения к англиканской церкви. Однако виги, представлявшие большинство в палате лордов, по всей видимости, уже поняли, что общество, в котором можно было посеять раздор на религиозной почве, так же легко было поссорить и по другим вопросам. Сам Мальборо не видел смысла в том, чтобы в военное время настраивать большую часть населения друг против друга. Поэтому, несмотря на энтузиазм тори, которые на недавних выборах получили большинство в палате общин, законопроект так и не был одобрен. Королева со своей стороны подсластила горькую пилюлю тем, что создала свой собственный фонд под названием «Дары королевы Анны», для которого согласилась жертвовать дополнительный доход от налогов на церковные нужды, чтобы можно было повысить жалованье представителям духовенства из самых бедных приходов.

Впрочем, самой серьезной проблемой в начале правления Анны была война с Францией. Графа Мальборо утвердили в должности главнокомандующего вооруженными силами Англии, хотя теоретически он был ниже по статусу, чем супруг королевы принц Георг Датский. Георг был королем-пустышкой, о котором Карл II отзывался так: «Я пытался прощупать его и трезвым, и пьяным, но в нем ничего нет». Он умер в 1708 году, поэтому последние годы правления Анна провела во вдовстве. Тем временем Мальборо оказался во главе союзных войск, что неудивительно, ведь, в сущности, он был единственным, кому прекрасно подходила эта роль. Первый год кампании напоминал последний год предыдущей войны, когда с обеих сторон практически не предпринималось никаких значительных действий. Осторожность и нерешительность голландцев, которые, несмотря на угрозу вторжения французов, рассчитывали ограничиться лишь обороной, чрезвычайно тормозили Мальборо. Он мыслил вести войну совершенно иначе. Словно в утешение в 1702 году королева пожаловала ему титул герцога.

В последующие несколько месяцев, несмотря на нерасторопность союзников, новоиспеченный герцог смог захватить целый ряд стратегически важных городов на берегах Мааса – крупной реки, которая течет с северо-востока Франции через такие города, как Льеж, Маастрихт и Намюр, и впадает в Северное море. Одержанные победы вдохновили английского писателя-мемуариста Джона Ивлина на строки: «Такого счастливого совпадения благословения и надежды на будущие Божьи милости страна не видывала уже более ста лет». Возможно, это преувеличение, однако факт остается фактом: великая победа была не за горами.

Закрепившись на берегу реки Маас, Мальборо при поддержке артиллерийского огня помог Голландии выстоять под натиском армии Людовика XIV. Тем временем вместе со своим союзником, полководцем Священной Римской империи принцем Евгением Савойским, он уже готовил новую, куда более эффективную стратегию. В ходе броска, столь рискованного, сколь и непредсказуемого, герцог со своей армией покинул земли Голландии и Бельгии и отправился через немецкие княжества в Баварию, курфюрстом которой был ближайший союзник Франции. Именно там протекал стратегически важный отрезок Дуная. Главной целью герцога было уберечь столицу Габсбургов – Вену – от врага. Мальборо совершил поистине искусный маневр, который нередко приравнивают к подвигам Наполеона: он перебросил 20-тысячное войско на 250 миль (402 км) через всю Европу за шесть недель, по дороге присоединив к своей армии еще 20 000 человек. Герцог был вынужден действовать быстро и тайно, чтобы скрыть свои намерения не только от французов, но и от своих робких голландских союзников, которые полагали, что оттягивание сил с территории Испанских Нидерландов – это риск, на который не следовало идти.

Мальборо добился своего. В начале августа 1704 года две армии встретились неподалеку от Блиндхайма, или Бленхейма[31], на равнине близ Дуная. Французы и баварцы заняли оборонительные позиции, за ними была река и лес, однако интенсивные и непрекращающиеся атаки Мальборо в конце концов сломили оборону противника. Английская кавалерия, выстроившись в три ряда и обнажив клинки, ринулась на врага; пехота, выстроенная в три или четыре ряда, была вооружена мушкетами и штыками. К концу сражения французам пришлось отступить в Бленхейм, где, оценив свои потери, они приняли решение сложить оружие.

Победа была безоговорочной. Французы потеряли около 34 000 человек, 14 000 были ранены или взяты в плен, потери англичан и их союзников составили около 14 000 человек. На следующий день герцог Мальборо писал жене: «Не могу закончить письмо, не потешив собственное самолюбие и не поделившись с родственной душой своей гордостью: история человечества не помнит столь великой победы». Видимо, чем больше крови пролито, тем более великой считается победа.

Бавария выбыла из игры, Вена была спасена. Вторжение французов более не угрожало немецким княжествам, и надежды Людовика на быструю и сокрушительную победу потерпели крах. Пожалуй, это сражение стало решающим и повлияло на дальнейший ход Войны за испанское наследство. Англии удалось подтвердить свою военную мощь, а дурные предзнаменования о Людовике XIV растаяли словно дым. Спустя восемь дней новости достигли Англии – страна встретила их с искренним ликованием. Когда гонец сообщил Анне радостную весть, та сказала ему: «Вы доставили мне счастье, какого я не испытывала за всю свою жизнь». Впрочем, повод для радости был далеко не у всех – тори явно не разделяли всеобщего восторга, ибо они выступали против военной политики и дорогостоящих сумасбродств Мальборо. Они задавались вопросом, какой цели служат такие конфликты в Европе.

Во время правления королевы Анны партийное противостояние было особенно сильным и жестким. Сама она соблюдала нейтралитет, не принимая сторону ни ганноверцев, ни якобитов, поэтому для представителей противоборствующих идеологий политического устройства открывался простор для деятельности, и они могли беспрепятственно выражать свою ярость и возмущение взглядами оппонентов. Королева твердо вознамерилась остаться выше партийных распрей. Ею руководило инстинктивное и прагматическое стремление сохранять между ними баланс, чтобы не стать марионеткой в их руках. Она писала: «Если мне не посчастливится и придется встать на сторону той или иной партии, я буду считать себя, несмотря на королевский титул, их рабой». Анна не любила ярых сторонников обеих партий и не доверяла им; они были «людьми, не знавшими пощады», и она страшилась их. Однако возможно ли было сохранять равновесие и идти прямым курсом, не выражая явного расположения ни тори, ни вигам? Тори были ее собратьями по вере, соблюдавшими строгие догматы англиканской церкви, однако они были против войн герцога Мальборо; виги же, напротив, поддерживали полководца и все его начинания, при этом они с удовольствием ограничили бы монаршую власть, передав часть привилегий парламенту. К кому же было примкнуть Анне?

Политические партии на тот момент еще не полностью сформировались, однако уже обрели свое историческое лицо. Другими словами, они становились карикатурами на самих себя. В «Путешествиях Гулливера» Свифта две противоборствующие фракции лилипутов – тремексены и слемексены – враждуют из-за высоты каблуков; первые носили более высокие каблуки, являясь аллюзией на «высоких тори», а последние – более низкие. Ненависть между этими партиями была столь сильна, что, по словам Свифта, «члены одной не станут ни есть, ни пить, ни разговаривать с членами другой».

В мире Лондона начала XVIII века виги и тори посещали свои собственные клубы, кофейни и таверны. Виги аристократических кровей встречались в клубе «Кит-Кэт» (Kit-Kat Club)[32], а тори основали клуб под названием «Общество братьев» (Society of Brothers). Тори были завсегдатаями «Шоколадного дома Озинды» (Ozinda’s Chocolate House) на Джеймс-стрит, или отправлялись в «Смирну» (Smyrna), находившуюся за углом, или в шоколадный дом «Шоколадное дерево» (Cocoa Tree) на улице Пэлл-Мэлл. Виги предпочитали собираться в кофейне «Сент-Джеймс» (St James’s Coffee House), находившейся в опасной близости от «Шоколадного дома Озинды», или направлялись на восток в кофейню «У Баттона» (Button’s) близ Ковент-Гардена. Кофейня «У Понтака» (Pontack’s) на Ломбард-стрит и «У старика» (Old Man’s) в Тилт-ярде также были излюбленными местами вигов.

Джозеф Аддисон как-то назвал Лондон «собранием наций», в котором нравы и обычаи жителей Сент-Джеймса и Чипсайда отличались так же сильно, как нравы и обычаи жителей Туниса и Москвы. И тем не менее в каждом районе был свой центр притяжения – кофейня, которая, как правило, могла похвастаться «каким-нибудь государственным деятелем-завсегдатаем – своего рода глашатаем улицы, на которой он жил». Лондон был городом кофеен. Эти заведения стали набирать популярность в 1660-х годах, когда после смерти «богобоязненного» Кромвеля начали формироваться социальные связи, а значит, стали нужны места для непринужденного общения и дружеских встреч. Лучшего момента для появления кофеен в Лондоне нельзя было и представить. Вскоре они уже воспринимались как неотъемлемая часть городской жизни. Потрескивавшие дрова в камине гарантировали тепло и горячую воду; за пенни на барной стойке можно было получить чашку кофе или горячего шоколада; газеты, висевшие на стенах, полностью покрывали потребность в развлечении и давали повод для беседы. Здесь всегда можно было узнать последние новости.

На иллюстрациях того времени видно, что кофейни обустраивались нехитро: там было несколько табуретов, стульев и обычных столов, сколоченных из сосновых досок. Курение было явлением повсеместным, почти у каждого в руке была трубка. В кофейне «У Андертона» (Anderton’s) на Флит-стрит собирались масоны; местечко под названием «У Чайлда» (Child’s) в церковном дворе собора Святого Павла было прибежищем ученых и книгочеев; в кофейне «Грек» (Grecian) встречались ученые мужи; «У Джонатана» на Биржевой аллее всегда толпились «джобберы», или биржевые спекулянты; а врачей привечали «У Бэтсона» (Batson’s) в Корнхилле. Если больному требовалась немедленная помощь, он или она сразу отправляли посыльного к «Бэтсону».

Любопытно, что даже врачи не остались в стороне от межпартийных дрязг. Когда доктор Олифант открыто заявил о своих симпатиях к тори, пациенты, поддерживавшие вигов, покинули его. А известный представитель тори лорд Оксфорд, завидев у двери дома карету не менее известного представителя партии вигов, отказался входить в помещение. Даже больницы в Лондоне были разделены по партийному признаку: виги получали медицинскую помощь в больнице Святого Томаса, а тори – в госпитале Святого Варфоломея. Кто захочет лечиться у врача, принадлежащего враждебной партии? На два лагеря был разделен и Итонский колледж, где не утихали бесконечные ссоры и драки. Когда Свифт проезжал через Лестер в 1707 году, он писал, «что во всем городе не сыщется ни одной горничной, ни одного подмастерья или школьника, которые бы не были ярыми сторонниками той или иной партии». В выпуске журнала Spectator от 3 января 1712 года отмечалось, что «дамы – сторонницы вигов и тори начали носить разные цвета и демонстрировать свои политические взгляды даже в прическе». Четыре года спустя в газете Freeholder писали, что первыми словами из уст детей становятся «виги» и «тори».

Одним словом, различия между партиями не ограничивались лишь высотой каблуков. Даже автор этой метафоры Джонатан Свифт до конца дней поддерживал тори. Противостояние было настолько сильным, что превосходство одной из партий над другой было вполне веским основанием для тюремного заключения, ссылки, конфискации имущества, снятия с должности и даже убийства. Среди принципиальных вопросов можно выделить следующие: роль монархии, устройство англиканской церкви, основания для воцарения Ганноверской династии, природа религиозной терпимости и ведение войны. Когда споры разгорались между финансовыми воротилами и землевладельцами, противостояние становилось поистине жестоким. Учитывая столь сильные противоречия относительно основополагающих ценностей и убеждений внутри одной нации, королева и ее правительство должны были действовать крайне осторожно. Это время совершенно точно не было «эпохой стабильности», хотя порой именно так его и называют; в некоторой степени оно напоминало предыдущее столетие, хотя постоянной угрозы войны уже не существовало.

В первые годы правления Анны перевес в основном был на стороне вигов, поскольку они с большим рвением поддерживали войну против Франции под предводительством Мальборо. Однако устойчивого распределения сил в то время не существовало, так как степень популярности той и другой партии постоянно менялась в зависимости от общественных настроений и текущей обстановки. Очередные перемены произошли на всеобщих выборах весной 1705 года. Ни одна из сторон не одержала безоговорочной победы, правда, по всей видимости, виги обошли радикальных тори; в результате виги и умеренные тори под предводительством Роберта Харли взяли власть в свои руки.

Возможно, сейчас имя Роберта Харли уже покрылось мраком забвения, однако если воскресить его образ в памяти, то перед нами предстанет один из ярчайших политиков XVIII века, политика по своей сути. Он начал карьеру в 1689 году в качестве члена палаты общин и вскоре так досконально изучил все парламентские тонкости, что получил прозвище Хитрец Робин. Его успех был столь велик, что в 1701 году его избрали спикером, а затем он неизбежно стал претендентом на более высокий пост. Его речь нельзя было назвать гладкой или содержательной, однако он с лихвой компенсировал отсутствие широкого кругозора внимательностью к деталям. Он был любителем интриг и тайн, полагаясь в большинстве случаев на хитрость и лицемерие. Он никогда не говорил просто и правдиво. Многие отмечали, что он выражался столь лаконично и туманно, что даже сам не понимал, что имел в виду. Поэт Александр Поуп отмечал, что «он говорил о деле в такой запутанной манере, что неясен был сам предмет разговора; о чем бы он ни собирался рассказать вам, это превращалось в целую эпопею; поскольку он всегда начинал разговор с середины». В этих словах содержится отсылка к совету, который Гораций некогда давал эпическим поэтам; по его словам, начинать повествование нужно in medias res – с середины.

И все же основным намерением Харли было сбить с толку и окончательно запутать слушателей. Его скрытность переходила в таинственность, а неспешность граничила с заторможенностью. Лорд-канцлер Уильям Купер заметил: «Если какой человек и был рожден для того, чтобы стать подлецом, то это он». Харли был некрасив и неуклюж, однако всегда готов к тому, чтобы отвесить поклон и подарить улыбку. По словам герцогини Мальборо, что бы он ни делал, это сопровождалось «неуклюжими жестами или вздрагиванием головы и конечностей».

И все же Хитрец Робин был политиком с хорошим чувством юмора, который в каждом коллеге видел потенциального союзника и друга; он любил хорошую компанию, однако не имел друзей. Его общительность служила конкретной цели; его добродушие было настолько заразительным, что он заработал репутацию миротворца, способного сдружить самых разных людей и объединить самые разные устремления. Он знал тайные струны души каждого человека и был таким тонким психологом, что без труда подбирал верные средства, чтобы тронуть их. У Харли не было целей, кроме саморекламы и личного роста, хотя его преданность трону можно рассматривать как одно из его бесспорных достоинств. Впрочем, его преданность существовала ровно до того момента, пока она отвечала его собственным интересам. Харли был словно создан для тайных сговоров: этот неутомимый выдумщик и интриган связывал себя узами лживых обещаний. Один год он мог быть вигом, а на следующий год стать тори. До тех пор пока он поддерживал королеву Анну, это ни на что не влияло. Взгляните на этого политика эпохи во всей красе и длинную череду его последователей. Мы можем повторить вслед за Уильямом Блейком: «Ничто новое не появляется при одинаковых обстоятельствах; условия подвержены постоянным изменениям, но сущность всегда остается неизменной и вечной».

4

Расцвет

Первые годы правления королевы Анны отмечены небывалыми урожаями, словно само небо благословляло Англию. Цена пшеницы в период с 1702 по 1708 год держалась ниже 30 шиллингов за квартер[33], то есть ниже порогового уровня, при достижении которого в стране, как правило, начинались бунты и нищета. Разумеется, подобное положение дел снижало общественно-политическое давление в областях и самом Лондоне, где рыночная стоимость хлеба была важнейшим фактором, определявшим общественные настроения. Осенью 1708 года сквайр Моулсворт из Йорка писал: «На рынке мы не покупаем ничего, кроме сахара и специй, а вся еда и напитки есть дома». Увеличение продаж часов, зеркал, фарфора, ковров и штор объяснялось растущим достатком среднего класса.

Впрочем, не все происходившее было делом рук Всевышнего. Многое можно было отнести к дерзаниям, о которых Свифт писал в «Путешествиях Гулливера»: «Всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине бо́льшую услугу, чем все политики, взятые вместе»[34]. Имена этих неутомимых исследователей хорошо известны в истории сельского хозяйства – Джетро Талл, изобретатель рядовой сеялки; Чарльз Тауншенд, исследователь в области сельскохозяйственных наук, получивший ироничное прозвище «Репа Тауншенд»; Артур Юнг, редактор и издатель журнала «Анналы сельского хозяйства» (Annals of Agriculture); Роберт Бакуэлль, агроном, которому удалось вывести новую породу лестерской овцы.

Специфичные изобретения и нововведения нескольких высокоинтеллектуальных и наблюдательных ученых сами по себе не могли произвести аграрную революцию, начало которой датируется серединой XVII века. Если слово «революция» в данном контексте звучит слишком громко, учитывая его коннотации, то «эволюция» вполне точно характеризует этот период. Препятствий на пути прогресса было множество. В сельской местности процветал консерватизм, а способы возделывания земли и разведения домашнего скота практически не менялись на протяжении тысячи лет. Старые привычки и предрассудки фермеров держались так же крепко, как деревья держатся корнями за почву, а любой, кто сомневался в эффективности применяемых методов, воспринимался как богохульник, не веривший в Провидение. По словам писателя Джона Обри, до середины XVII века «любую попытку внести изменения в сельское хозяйство, несмотря на очевидную выгоду, встречали с огромным недоверием».

Было бы рискованно выделять одну причину, которая могла спровоцировать те значительные перемены, которые начались в конце XVII века, однако определенный импульс мог возникнуть благодаря усилиям Королевского общества, которое провело исследование по вопросам дренирования почв и ротации сельскохозяйственных культур. А с учетом падения цен в начале XVIII века проблема получения прибыли любыми возможными способами встала особенно остро.

Размах мероприятий по «огораживанию»[35] послужил еще одной причиной изменений. Огораживание, позволявшее расширять землевладения за счет присоединения общинных полей и пастбищ, представляло собой характерную черту английского сельского хозяйства начиная с XIV века. Из-за него вспыхнуло крестьянское восстание Уота Тайлера 1381 года, а затем восстание Джека Кэда 1450 года. Огораживание стало темой нескончаемых общественных дискуссий, особенно после выхода в свет «Утопии» Томаса Мора в 1516 году, в которой автор порицает превращение пахотных земель в пастбища. По его словам, «овцы стали пожирать людей».

Такие факторы, как рост населения, ограниченность ресурсов и цены на продукты питания, в совокупности привели к тому, что земля стала наиболее желанным из всех благ. Когда феодальные связи были разрушены, а законы манориального общества перестали работать, у зажиточных граждан осталось лишь одно требование – как можно больше земли. В XVI и XVII веках это было интуитивным законом жизни. Чем большими землями владел человек, тем более влиятельным он становился. Чем более могущественным был человек, тем проще ему было узурпировать традиционные, хотя и неписаные крестьянские права, например право на сбор колосьев, оставшихся после уборки урожая, или сбор хвороста в помещичьих лесах. Контроль власть имущих над землей существенно расширился.

Появилась новая группа землевладельцев, и вскоре джентри стало составлять существенную часть парламента. Таким образом, они получали государственную защиту, которая, однако, не распространялась на мелких свободных землевладельцев – фригольдеров и крестьян. Те, кто уже имел в собственности землю, приобретали новые участки по соседству, планируя в один прекрасный день объединить их – таким образом они получали манориальные права представлять свои районы в парламенте; они выкупали «права на распределение приходов» или землю, причитавшуюся священникам. Землевладельцы мечтали, чтобы их наделы простирались от горизонта до горизонта, а плоды трудов были обильными. Тех, кто владел многим, несомненно ждало еще больше.

До середины XVIII века договоры об огораживании заключались посредством личных переговоров, в которых, без сомнения, имели место взяточничество и шантаж, однако здравый смысл и взаимовыгода все же играли основополагающую роль. Владельцы большого количества наделов в рамках традиционной системы общинных земель могли объединяться или меняться участками, чтобы, например, получить необходимое количество пахотных земель и пастбищ. Другой способ предусматривал частные инициативы для продвижения актов в парламенте. Первый акт был предложен в 1604 году, однако золотой век парламентских огораживаний, если такой термин вообще применим к данному явлению, пришелся на вторую половину XVIII века. Вне всяких сомнений, члены парламентской комиссии, нанятые для проведения различных исследований или оказания содействия в разрешении конфликтов в отношении спорных земель, негласно поддерживали реформы сельского хозяйства. Это был своего рода дух времени. Однако в результате нарушилось равновесие, интересы протестующих горожан или беды «маленького человека» оказались забыты. Правда, чтобы маятник качнулся в сторону лендлордов, которым принадлежало 75 % всех земель страны, им пришлось привлечь на свою сторону суды, игнорируя при этом основную массу мелких землевладельцев.

Как только у фермера появлялась земля – каким бы способом он ее ни получил, – он мог делать все, что захочет, не советуясь с соседями. Преимущества усовершенствованного дренирования почв и ротации культур повысили урожаи; обнесение частных земель заборами и изгородями, а также новые постройки, необходимые для хранения, благоприятствовали созданию абсолютно нового сельскохозяйственного ландшафта. Кроме того, более крупные фермеры охотнее пробовали новые методы, которые позволяли повысить производительность труда. Впервые заговорили об эффекте масштаба и о рождении сельскохозяйственной промышленности, основанной на рыночных силах.

Постепенно менялся облик английских земель. Характерное сходство сельской местности с шахматной доской, с деревянными или каменными заборами, разделявшими поля, являлось прямым следствием изменений середины XVIII века. В начале XIX века поэт Томас Бэчелор в поэме «Прогресс сельского хозяйства» (The Progress of Agriculture; 1804) указывает на изменившийся ландшафт:

Боярышник рядами от края и до края – куда ни кинешь взор,Границы обозначил лугам, полям и пастбищам – живой забор[36].

Ласкающие слух строки Бэчелора резко контрастируют с бунтами против политики огораживания, исками против принудительного отчуждения общинных земель и гневными выступлениями против упразднения прав общины в сельской местности. Многие мелкие фермеры и крестьяне превратились в обычных рабочих, нанимаемых на работу в соответствии с сезонными тарифами. Поместные дворяне, более зажиточные землевладельцы и крупные арендаторы фактически держали контроль в своих руках. Крестьяне и йомены – мелкие землевладельцы, которые когда-то были основой сельскохозяйственной иерархии, стали постепенно сдавать позиции и в конце концов исчезли. Так выглядела социальная революция в сельской местности.

Когда члены парламентской комиссии направлялись в тот или иной район, чтобы оценить ход огораживаний, они часто сталкивались с угрозами, нежеланием сотрудничать, волокитой и нелепыми слухами о разрухе в отдельно взятом поселении. Такая враждебная и зачастую озлобленная реакция олицетворяла последний оплот традиций, обычаев и привычек, которые рушились под натиском прагматической силы денег и эффективности.

И все же огораживание существенно повлияло на плодородие почв и доходность земель. Едва ли фермеры смогли бы прокормить стремительно растущую нацию в отсутствие методов масштабного производства. Плодородные почвы, благодаря которым богатели фермеры и тучнели коровы, служили очевидным свидетельством преимущества новых культур – от эспарцета (или «травы здоровья») до люцерны, от клевера до повсеместно выращиваемой репы. Вскоре те или иные сельскохозяйственные продукты стали производить в определенных районах – это считалось более логичным и целесообразным. Хмель выращивали в Кенте, мед делали в Гэмпшире, а утки из Эйлсбери были не менее популярны, чем индейки из Норфолка. В 1770 году Артур Юнг заметил, что за последнее десятилетие было «больше экспериментов, открытий и здравомыслия в области сельского хозяйства, чем за последние сто лет».

Согласно некоторым оценкам, к середине XVIII века треть населения страны, трудившаяся в поле, могла обеспечить продовольствием оставшиеся две трети. В этот период экономика была преимущественно аграрной, а избыток продовольствия считался самым точным показателем здоровья, жизнеспособности и уровня жизни. В 1797 году энциклопедия «Британника» (Encyclopaedia Britannica) с гордостью заявляла: «Без лишних предубеждений будет справедливо заявить, что Британия – единственное государство, превосходящее другие в сфере сельского хозяйства», хотя при этом в статье ни слова не говорилось о бедности, нищете, лишении прав собственности и несправедливости, которые сопровождали сельскохозяйственные реформы.

Впрочем, нельзя не отметить и то, что в эту эпоху перемен возникло несметное число обществ, направленных на улучшение методов сельского хозяйства. Это стало одним из главных занятий эпохи. Ужины у арендаторов и фермерские клубы были средоточием разговоров об агрономии. Местные общества выполняли те же функции, а сельскохозяйственные выставки и агропромышленные ярмарки, например «Бат энд Уэст» (Bath and West), подстегивали новаторский дух участников. Нет ничего более мотивирующего, чем конкуренция с соседом. Впоследствии даже стали выпускаться специализированные периодические издания, посвященные сельскому хозяйству, например Farmer’s Magazine или Farmers’ Journal, а в 1754 году Королевское общество искусств учредило премию за достижения в области сельского хозяйства. Пиком расцвета аграрных реформ стало учреждение в 1793 году Совета по сельскому хозяйству – общественной организации, которая уже в следующем столетии трансформировалась в Министерство сельского хозяйства, рыбного хозяйства и продовольствия (Ministry of Agriculture, Fisheries and Food). Совет взял на себя распределение мешков шведской брюквы во все области страны, а также организацию лекций агрохимика Гемфри Дэви на тему «Химия растительного сырья». Изменения в сельском хозяйстве были непреложной составляющей духа изобретательства и экспериментаторства, который охватил страну с середины XVII века.

В связи с этим разговоры об улучшениях так и витали в воздухе. Новые открытия в области металлов, полезных ископаемых и минералов рассматривались как предвестники масштабного прогресса, а споры между современниками о том, что считать отжившим, а что – современным, велись отчасти в целях исправления ошибок прошлого. Вскоре были созданы фонды по благоустройству дорог, рек и каналов.

Впрочем, высшие эшелоны власти страны не всегда разделяли исследовательский дух, охвативший Великобританию[37]. Когда в 1753 году было предложено провести государственную перепись населения, член парламента от Йорка объявил проект «губительным для обломков английской свободы» и «мощным средством разжигания алчности и инструментом притеснения». Когда же в конце концов пересчитали жителей Ньюкасла-на-Тайне, результаты вызвали «всеобщее изумление» – так немногочисленны они были. Изумление объяснялось твердой верой в то, что население страны стремительно растет, а его потребности существенно превышают возможности государства. Паника, как и в большинстве других случаев, была совершенно безосновательной.

И все же нельзя отрицать того, что демографические показатели с начала XVIII века не меняли своего направления. Население с 6 миллионов человек в 1714 году выросло спустя 50 лет до 6,5 миллиона; к 1781 году это число достигло 7,5 миллиона, а к началу XIX века – 9 миллионов. Описываемый исторический период характеризовался постоянным, практически неумолимым ростом. Любопытно, что к середине XVIII века стремительно увеличивающееся население начало массовое движение на север, а также в манящий Лондон.

Называют различные причины роста населения. К основным, как правило, причисляют снижение уровня смертности и повышение рождаемости, а также отсутствие голода и эпидемий, упрочившуюся тенденцию к чистоте, рост занятости, избыток продовольствия, ранние браки и успехи в борьбе с основными заболеваниями – все это способствовало улучшению демографической обстановки. При наличии столь многочисленных благоприятных обстоятельств тяжелая, но важная работа на земле и снабжение населения продовольствием уверенно шли в гору.

Вопрос заключался отнюдь не в том, чтобы встать выше природы. По тем временам это сочли бы кощунством. Однако результаты были налицо. Стоило поставить пушистую и тучную лестерскую овцу, выведенную Робертом Бакуэллем, рядом с худосочной и косматой овцой других фермеров, разница становилась видна невооруженным глазом. В течение XVIII века средний вес овцы в Смитфилде увеличился с 13 до 36 килограммов.

Мощный вихрь перемен охватил не только домашний скот. Глубоко под землей скрывалось не меньше возможностей для прогресса. Первый этап промышленного прогресса отмечен переходом с дров на уголь, от органических ресурсов к минеральным, от локального и конечного источника энергии к материи, которая казалась столь же древней и вечной, как время. Уголь стал основой основ. Однако сначала его следовало добыть из недр земли.

Старый способ добычи угля был крайне трудозатратным и опасным. Шахтеры спускались по веревке на несколько саженей под землю в прокопанный ими туннель. Согнувшись, стоя на коленях или даже лежа на боку, они отбивали уголь от пласта при помощи кирки, лома или молота. На иллюстрациях видно, как шахтеры лежат под огромной глыбой угля, и кажется, что она вот-вот рухнет и погребет их под собой. Добытый уголь перевозили с помощью специальных пони или женщин и детей, которые тягали огромные металлические корзины, с помощью цепей прикрепленные к поясам. Опасности в шахте подстерегали повсюду – от внезапно хлынувшей воды до падающих камней и стравливаемого пара, от асфиксии, вызванной рудничным газом, до удушья в плотных клубах дыма и пыли. В общественном сознании шахтеры всегда ассоциировались с темнотой и подземными глубинами; поэтому они часто вызывали суеверное благоговение и внушали необъяснимый страх. Они жили во мраке.

Несчастные случаи и жертвы, неизбежные при такой работе, рассматривались скорее как экономическая, нежели социальная проблема. Потеря времени и людей означала и потерю денег. Когда интересы землевладельцев и владельцев шахт оказывались под угрозой, предпринимались различные меры по улучшению ситуации. Одной из самых опасных и труднорешаемых проблем была вода, которая скапливалась в основании и полостях шахты. Первой и не вполне успешной попыткой ее решения стали так называемые конные ворота: деревянный зубчатый механизм приводился в действие лошадью, шагающей по кругу, в результате наверх поднимали бадьи с водой; не менее затейливые механизмы использовались и для подъема угля.

Имя человека, которому мы обязаны изобретением первого «парового двигателя», каким бы великим ни было это открытие, точно неизвестно. Как правило, пальму первенства отдают Томасу Севери, который запатентовал свою версию атмосферного насоса в 1698 году. Реклама в мартовском номере газеты Postman 1702 года советовала приобрести «двигатели капитана Севери, поднимающие воду за счет силы огня в любых количествах и на любую высоту… всем владельцам шахт и угольных рудников, которые заполняются водой, стоит обратить внимание на то, что, оснастив шахту таким двигателем, можно беспрепятственно отводить лишнюю воду». Под «огнем» понималась печь и котел, в котором образовывался пар; пар создавал атмосферное давление, которое давило на поршень; поршень приводил в движение насос. Таким образом обеспечивалось безопасное отведение воды из шахты.

Двигатель Севери улучшил дартмутский кузнец и механик Томас Ньюкомен, который в первом десятилетии XVIII века изобрел двигатель, способный работать на существенно большей глубине. Первая паровая машина Ньюкомена была введена в эксплуатацию к 1712 году, а к моменту смерти Севери в 1715 году по стране функционировало уже семь или восемь таких машин. В последующие двадцать лет было установлено еще 20 двигателей; к концу века в шахтах по всей стране работало уже 350 установок. Успех двигателя служит доказательством как его эффективности, так и необходимости; его превзойдут лишь плоды изобретательской деятельности Джеймса Уатта.

Впрочем, технические изобретения были элегантны лишь на уровне замысла, на практике все было совершенно иначе. Шотландский писатель Сэмюэл Смайлс писал, что «работать на паровой машине Ньюкомена неудобно и, по всей видимости, тяжело, процесс сопровождается несмолкаемыми свистами, вздохами, скрипами и ударами. Когда насос опускается, слышится характерное хлюпанье, затем тяжелое уханье и громкий удар; когда он поднимается, в действие приходит поршень, раздается скрип, свист, еще один удар, а затем шум воды, хлынувшей во время подъема».

Громоздкость и сложность первых двигателей приводила современников в столь же сильное изумление, что и первый компьютер, который в 1950-х годах обескуражил весь мир. На примере компьютера хорошо видно, как самые значительные изобретения поначалу не были поняты и признаны. Благодаря паровому двигателю впервые появилась возможность преобразовывать тепловую энергию в кинетическую. Паровой двигатель заставлял тепло работать. Новое устройство вскоре полностью заменило человеческий труд и вытеснило гидравлику, а также неизбежно привело к головокружительному росту производительности фабрик и заводов. Промышленная революция была уже не за горами. Свистящий и грохочущий двигатель навсегда изменил мир.

5

Золотая проза

Король Вильгельм III издавна лелеял надежду на объединение Англии и Шотландии, руководствуясь в основном соображениями безопасности и целями военной стратегии; ему вовсе не хотелось иметь под боком врагов-якобитов, учитывая, что шотландцы веками считались приверженцами Франции. Попытки заключения династического союза уже предпринимались в прошлом, однако они ни к чему не привели. Король Яков VI Шотландский, в 1603 году ставший Яковом I Английским, объединил две короны, но, увы, не два королевства. Тем не менее был создан прецедент. Во времена республики, просуществовавшей совсем недолго, Кромвель взял Шотландию под свое крыло, однако затем союз распался.

Вскоре после восшествия на престол королевы Анны в 1702 году была создана специальная комиссия с целью разрешения этого назревшего вопроса. Поначалу обе стороны без энтузиазма восприняли предложение об унии. Лидер партии тори в палате общин Эдуард Сеймур сравнил такой союз с женитьбой на бродяге и брезгливо заметил: «Шотландия – нищенка, а кто женится на нищенке, тому в приданое достаются вши». Однако интересы государства и вопросы безопасности значили гораздо больше, чем пустячные обиды. В 1703 году шотландский парламент принял два закона – Акт о безопасности (Act of Security) и Акт о мире и войне (Act anent Peace and War), которые поставили под угрозу политический авторитет Англии. Шотландцы отказывались отдавать корону протестантской Ганноверской династии. Они еще лелеяли надежду на передачу власти шотландцам-Стюартам. Второй закон гласил, что после смерти королевы за шотландцами остается право решать, жить ли в мире с Францией и ее союзниками или вести войну. Шотландцы также оставляли за собой право вывести шотландские войска из состава армии Мальборо.

Перспектива наличия враждебно настроенного соседа на северной границе всецело занимала умы английских политиков. Вигов не требовалось убеждать в необходимости союза; их безоговорочная поддержка военной кампании, а также искренняя преданность Ганноверской династии говорили сами за себя. Тори, в свою очередь, не хотели открыто выражать недоверие королеве или правительству. Как бы то ни было, Анна предусмотрительно включила лишь одного представителя от этой партии в состав специальной комиссии. В результате переговоры проходили в атмосфере любезности, щедро сдобренной взяточничеством и другими неприкрытыми махинациями.

Заседания комиссии проходили весной и летом 1706 года в Уайтхолле, в группе зданий, получивших название Кокпит. Стороны фактически не встречались лично для обсуждения союза, предпочитая обмениваться письменными проектами и предложениями, в которые беззастенчиво вкладывались щедрые суммы с обещаниями умаслить шотландских землевладельцев. Шотландцы же надеялись получить большой кусок от так называемой компенсации – денежной суммы, которую Англия выплачивала кредиторам в счет долга, накопленного предыдущим шотландским правительством. Договор об унии вполне можно было назвать подковерной сделкой, однако многие шотландцы, участвовавшие в работе комиссии, на тот момент уже поддерживали союз с Англией.

Экономику Шотландии серьезно подорвала изнурительная и, казалось, бесконечная война с Францией. В условиях запрета экспорта в порты иностранных государств страна более чем когда-либо нуждалась в возможности свободно торговать с Англией, например крупным рогатым скотом и льном. Не было никаких сомнений в том, что с экономической точки зрения союз будет выгодным. Адам Смит – корифей шотландской экономики – позднее писал: «Уния открыла рынок Англии, а значит, дала шотландцам возможность продавать там свой высокогорный скот… Однако из всех преимуществ, которые получила Шотландия, начав торговлю с Англией, подъем цен на скот был, пожалуй, самым значимым. Он способствовал не только повышению стоимости землевладений на высокогорье, но и благоустройству равнинных земель».

В действительности Договор об унии позволил создать крупнейшую зону свободной торговли в мире и постепенно преодолеть трудности, вызвавшие упадок шотландской промышленности и сельского хозяйства. Однако многие шотландцы были не в восторге от перспективы предстоящей унии. Они не желали объединяться с более богатым и могущественным государством, опасаясь превратиться в кельтский придаток английской короны, как Корнуолл. И почему они должны забыть о династии Стюартов?

Тем не менее уже в начале мая 1707 года парламенты Англии и Шотландии утвердили Договор об унии, приняв соответствующие Акты об унии (Acts of Union). Произошло объединение двух наций и образование единого государства, которое Джонатан Свифт назвал «нашим безумным королевством с двойным дном». На деле договор создал единую верховную власть над двумя нациями и единый парламент, в котором представители Шотландии получили около полусотни мест. Вместе с тем шотландцы сохраняли свою церковь, законы, а также местное управление. Итак, в 1707 году Англия, Шотландия и Уэльс образовали королевство Великобритания.

Новый флаг, соединивший в себе красный крест святого Георгия и белый крест святого Андрея, стал широко известен под названием «Юнион» (The Union). Правда, принципиально это ничего не изменило в продолжавшейся под его эгидой войне. После успеха в сражении при Бленхейме в отношениях между союзниками наметилось некоторое охлаждение, возникли разногласия и разочарование, при этом ни Италия, ни Нидерланды не смогли уклониться от удара Франции. Герцог Мальборо хотел вторгнуться во Францию и пресечь угрозу на корню, однако ему так и не удалось заручиться поддержкой союзников, которые были слишком малодушны и стремились лишь защитить собственные земли.

Мальборо продолжил наступление в Испанских Нидерландах и при содействии голландских и датских союзников весной 1706 года смог одержать крупную победу при Рамильи (Рамийи). Командующий французской армией маршал Вильруа описал эту битву как «самый позорный, унизительный и катастрофический разгром» своей армии. После поражения французов вытеснили из Испанских Нидерландов, они оставили ряд ключевых городов, в том числе Антверпен, Остенде, Брюгге, Гент и Лилль.

Бурбоны по всей Европе были в полнейшем смятении. Единственным исключением был, пожалуй, дом Бурбонов в Мадриде, сохранивший власть через внука Людовика XIV, Филиппа V, который правил Испанией без малого сорок лет и отказался от трона в пользу своего сына. Казалось, все теперь играло на руку Англии и ее союзникам. Знаменательным событием стал захват Лилля, поскольку это был своего рода ключ к воротам Парижа. В результате Людовик даже направил в Гаагу посла для начала тайных переговоров.

Любопытно, что атмосфера в самой Англии вовсе не способствовала заключению мирного договора. В письме голландскому генералу герцог Мальборо писал: «Я один из тех, кто полагает, что Франция еще не вернулась к своим изначальным, законным границам, поэтому для нас нет ничего более болезненного, чем чрезмерная спешка в заключении мирного договора». Англичане были готовы к миру только на исключительно привлекательных для себя условиях. Мирный договор, как минимум, должен был предусматривать официальное признание королевы Анны в качестве законного правителя страны вместо незаконно посаженного на трон Старого претендента, который весной 1708 года подлил масла в огонь нелепой высадкой в заливе Ферт-оф-Форт. Англия также требовала уничтожить порт в Дюнкерке[38] и выслать Филиппа V из Мадрида.

Людовик XIV, казалось, был согласен на все или почти все. Франция и Англия только что пережили самые холодные зимы в истории. На Темзе устроили ледяную ярмарку, а леди Вентворт в письме своему брату писала: «Мальчиков-посыльных развозили лошади, и порой наездники намертво примерзали к ним». Однако страшные морозы имели куда более серьезные последствия для Франции, которая и без того была охвачена голодом, дефицитом и всеобщим пораженческим настроением.

Ради мира Людовик мог пожертвовать многим, но не всем. Он ни при каких обстоятельствах не желал подписывать статью 37 мирного договора, согласно которой его внук должен был покинуть Мадрид – при необходимости с применением силы, а на трон должен был взойти Карл VI Габсбургский. Это было настоящим оскорблением для Людовика. Собственными руками сместить с трона представителя династии Бурбонов в пользу Габсбургов? Уму непостижимо. Вполне возможно и даже логично, что Мальборо и его переговорщики выдвинули эти требования, зная, что Людовик отвергнет их, а Англия получит законные основания продолжать войну. Война по-прежнему приносила внушительные трофеи, особенно для титулованных вождей, каким был Мальборо. Герцог даже просил королеву даровать ему титул главнокомандующего пожизненно, однако Анна благоразумно отказала, сославшись на то, что это противоречит конституции. И все же дела Мальборо шли неплохо. Бленхеймский дворец и особняк Мальборо-хаус – вот лишь пара примеров безделушек, которые он получил в ходе военной кампании.

Богатство и высокий пост Мальборо не могли не вызывать недовольство у тех, кто выступал против него и против участия Англии в Войне за испанское наследство. Ярость и разочарование – реакция народа на правительство вигов, в руках которых находились все доходы от сбора налогов. Коммерсанты-виги богатели, предоставляя займы правительству, а сквайры-тори вынужденно платили непомерные налоги на землю, чтобы правительство могло расплатиться с долгами. Вряд ли все было так однозначно, однако именно так ситуация выглядела в глазах современников. Едва ли можно вообразить себе обстановку более угнетающую или несправедливую. Тори выступали против военной кампании по стратегическим и финансовым соображениям. Какой смысл воевать на стороне голландцев, которые веками были главными конкурентами в торговле? Какой смысл вести невразумительные битвы на континенте, не получая от них никакой выгоды?

Кризис наступил в начале осени 1709 года во время битвы при Мальплаке, к юго-западу от Монса. Английская армия при поддержке союзников в лице Австрии и Голландии одержала формальную победу ценой огромных потерь, в два раза превосходивших жертвы неприятеля. Французы отступили, однако сделали это достойно, в то время как англичане оставили более 20 000 погибших на поле битвы, которая вскоре стала считаться «самой кровавой в Европе». Королева Анна не направила герцогу никакого поздравительного письма. Если французы по-прежнему могли сражаться столь воодушевленно и упорно, невзирая на грозящие отовсюду предвестия их скорого поражения, какой конец войны можно было предвидеть? Тори резко выступили против дальнейшего участия в кровавой расправе, которую, возможно, заведомо спланировало правительство вигов. Маршал Вильруа, командующий французскими силами, писал королю: «Если Господу будет угодно послать врагам Вашего Величества еще одну такую победу, они будут уничтожены». Оригинальная цитата принадлежит Пирру, от которого и пошло выражение «пиррова победа»[39].

Тем временем у вигов появился новый враг, совершенно другого плана. Доктор Генри Сашеверелл, член колледжа Магдалины в Оксфорде, будучи представителем ортодоксальных кругов и выразителем патетических идей «высокой церкви», уже настроил вигов против себя. При содействии ярого консерватора, лорд-мэра Лондона, и нескольких сочувствующих партии тори Сашевереллу было поручено выступить с проповедью перед членами муниципалитета лондонского Сити 5 ноября 1709 года в соборе Святого Павла в честь знаменательных событий, произошедших в этот день[40]. Сашеверелл получил известность как прекрасный оратор, которому практически не было равных. «Он взошел на кафедру, – писал Уильям Биссетт в памфлете «Современный фанатик» (The Modern Fanatic; 1710), – словно Сивилла подошла к входу в пещеру[41] или будто Пифия поднялась и села на треножник[42], с такой неукротимостью и неистовством, что не передать словами». Поджатые губы и горящий взор – налицо все признаки ревнителя строгой дисциплины. Сашеверелл не был ученым, однако к его словам прислушивались; он не отличался умом, однако ему верили. Он относился к тем священнослужителям, которые могли проникновенно повторять заученные клише своего времени, словно опаляя ими сердца слушателей.

Проповедь Сашеверелла, произнесенная 5 ноября 1709 года в соборе Святого Павла, называлась «Угрозы лжебратии для церкви и государства» (The Perils of False Brethren, in Church and State). Кто имелся в виду под «лжебратией», догадаться было нетрудно: Сашеверелл открыто обличил их, как и многих других марионеток. Его нападки направлены на религиозных нонконформистов, особенно на диссентеров, которых виги старательно защищали и которым двадцатью годами ранее даровали свободу вероисповедания, издав Акт о веротерпимости. По словам проповедника, они были избраны, чтобы править страной безбожников и грешников. В более ранней проповеди 1702 года он заявлял: «Пресвитерианство и республиканство идут рука об руку», имея в виду, что терпимость, проявленная к нонконформистам, и присвоение им официального статуса могли существовать как в религии, так и в политике. Споры на этот счет велись уже давно и начались с ремарки Якова I: «Нет епископа – нет и короля».

Однако теперь Сашеверелл говорил об этом с невиданной яростью и неистовством. Он разразился целой тирадой, желая обличить религиозную терпимость. По его словам, диссентеров следовало винить в убийстве короля. Он яро отстаивал принцип «слепого повиновения», согласно которому подчинение монарху – непреложный закон, а любое несогласие следовало приравнивать к греху и беззаконию. Разумеется, эти слова можно трактовать как критику «Славной революции», в результате которой произошло свержение Якова II, однако современники усмотрели в его словах нападки на идеологию вигов и ее сторонников.

В тот момент положение вигов было незавидным: с одной стороны, их теснили неприятели в континентальной войне, с другой – сограждане-оппоненты, то и дело нашептывавшие на ухо королеве, что в стране зреет недовольство. В этих обстоятельствах они посчитали, что лучшая защита – это нападение. Вопреки желанию самой королевы было решено вызвать проповедника в палату общин для объяснений. В середине декабря нижняя палата признала его высказывания «злонамеренными, клеветническими и подрывными»; его арестовали и обвинили в государственной измене за «особо тяжкие преступления и злодеяния». В случае признания вины ему грозило пожизненное заключение.

Все это выглядело так, словно правительство палило из пушки по воробьям, меж тем общественность утверждалась в своих подозрениях относительно намерений всесильного правительства вигов блюсти исключительно собственные интересы. В сущности, Генри Сашеверелл лишь открыто высказал свою преданность государственной церкви и заявил, что нарушаются ее привилегии. Что плохого в том, чтобы исповедовать англиканство? Когда это стало тяжким преступлением? Те, кто нападал на него, рисковали и сами попасть под подозрение в организации подрывной деятельности.

Любопытно, что пресловутая «толпа», или «люд», или любое другое слово, обозначающее обычных, ничем не примечательных жителей Лондона, отстаивала традиции; эти люди были инстинктивно преданы официальным представителям короны и церкви, поэтому любой клич «церковь в опасности» мог стать для них сигналом, чтобы выйти на улицы в ее защиту. Многие из них за всю свою жизнь могли ни разу не побывать на церковной службе, однако стоило появиться силе, угрожавшей церкви, как они уже были готовы оказать сопротивление.

В день суда над Сашевереллом жители Лондона вышли на улицы, намереваясь разгромить молельни диссентеров. Не пощадили они и дома некоторых священников-нонконформистов, уничтожив книги и мебель. Кафедры, скамьи и даже деревянные панели из нескольких приходов свезли на площадь Линкольнс-Инн-Филдс и под крики «Высокая церковь и Сашеверелл!» сожгли. Окружив экипаж самой королевы, толпа протестующих кричала: «Боже, храни ее величество и церковь! Мы надеемся, что ваше величество на стороне доктора Сашеверелла!» Даниель Дефо писал: «Женщины позабыли о чае и горячем шоколаде, не говоря уже о послеобеденных приемах, и, объединившись в кружки, устраивают тайные советы и решают государственные вопросы… на улицах властвует толпа, люд, не прекращаются мятежи и буйства… о политике говорят все от мала до велика».