Королевство Тени и Света

— Когда ты была Синсар Дабх.

Бэрронс думает обо всём, что важно для меня. Раньше я считала его деспотичные тактики раздражающими. Иногда я до сих пор так думаю, но с ними сложно спорить, когда они продолжают спасать мою жизнь и жизни тех, кого я люблю.

— Ты чувствуешь что-то ещё от моей матери? Она напугана? Они ей навредили?

Он резко и отрицательно мотает головой, и мужчина, который никогда не повторяет сказанного, мягко произносит:

— Только трекер.

— Где сейчас мой отец?

— В Честере с Риоданом.

— В безопасности?

— До тех пор, пока он не покидает клуб.

— Ты сказал ему об этом? Настойчиво внушил ему это?

— Мы не говорили ему, что твоя мать пропала.

Потому что он знает, что я захочу сама сказать ему. И только после того, как я её верну. Я опускаюсь на диван, прижимая ладонь к сердцу, которое стучит подобно грому. Мой двор только что сказал: «Иди нах*й, МакКайла Лейн. Мы придём за тобой, и мы выкосим тех, кого ты любишь больше всего».

— Риодану лучше сберечь его, — шиплю я.

— Сбережёт.

Моя мать. Нежная, добрая, любящая, хорошая до мозга костей Рейни Лейн где-то в Фейри, с монстрами, которыми я непригодна править. Желчь подступает к моему горлу. Я тут же подавляю её. Бесполезная эмоция. Я не могу искать её в одиночку. Мне нужен Бэрронс в полной силе, а это значит, что ему нужно поесть.

— Иди. Поешь. Я просеюсь к Дэни за последними новостями…

Он уже на полпути к прислонённому к стене возле камина высокому чёрному зеркалу, которое ведёт из нашего книжного магазина в облаках через Зеркала в Белую Комнату и, наконец, в Дублин внизу. Он двигается в этой своей плавной, почти неуловимой манере.

— Дэни недоступна.

Я застываю, моё сердце опять пропускает удар.

— Но с ней всё в порядке?

— Она превратилась в Охотника. Кэт — твой источник информации. Встретимся здесь через час.

В Охотника? Я разеваю рот. Гибкая как кошка, огненноволосая Дэни — теперь огромное, ледяное, чёрное, драконоподобное существо с пылающими глазами и кожистыми парусами-крыльями? Как? Почему?

Он медлит и оборачивается через плечо, атавистичное рычание рокочет в глубине его груди. «Мне не нравится оставлять тебя одну», — говорят блестящие как кровь на чёрном глаза.

Я слегка улыбаюсь, поднимаю кулаки и раскрываю ладони, показывая горсти кровавых рун, сочащихся кровью, сжимающихся и разжимающихся, как вырезанные сердца, нутра фейри, которые я выдеру и разорву на ленточки. Единственный раз, когда я могла производить столь опасные и мощные руны, случился благодаря помощи Синсар Дабх. Однако я узнала, что силы королевы Видимых и короля Невидимых не так уж различаются, и я тоже могу расхаживать по Дублину так же бесстрашно, как и мой психопатичный враг. В данный момент я чувствую себя почти такой же психопаткой. «Я многому научилась, Бэрронс. Пусть попытаются».

Уголок его губ приподнимается в смеси юмора с ненасытной похотью в древних, холодных глазах (Бэрронс понимает моего зверя, он считает её прекрасной), затем он ступает в высокое, затянутое паутиной зеркало и исчезает.

***

Сначала я просеиваюсь к моему отцу. Я не намереваюсь говорить ему о том, что мама пропала, но я ощущаю непреклонную потребность своими глазами увидеть, что он в безопасности.

Прибыв в Честер, я теряю несколько секунд, глядя вверх с приоткрытым ртом. Дэни — Охотник, Честер заново отстроили; я гадаю, что ещё изменилось в моё отсутствие.

Когда я впервые нашла 939 дом на Ревемаль Стрит, ища загадочного Риодана, владельца Честера, этот ночной клуб был горой обрушенного кирпича и бетона, фонарей, разбитого стекла и поломанных вывесок, и я едва не ушла, пока Дэни с её сверхчувствами не подвела меня к подземному входу в опасный, аморальный, исполняющий фантазии ночной клуб.

Надземная часть Честера теперь возвышается на шесть этажей, сделанная из светлого известняка и бесконечных панелей стекла — ярко освещённая и сияющая цитадель, которая почти соперничает с «Книгами и сувенирами Бэрронса» за роль достопримечательности, пронзающей тьму Дублина.

Широкие изогнутые лестницы ведут к тщательно охраняемым исполинским дверям, которые кажутся стальными, но наверняка изготовлены из того же не поддающегося идентификации сплава, обширно используемого в просторном подземном суверенном государстве, которое вмещает бесчисленные клубы, частные апартаменты Девятки и дюжины других, неизученных уровней и подклубов, включая скандально известный секс-клуб и сырую, вытесанную из камня темницу.

Хотя отчасти мне хочется взлететь по этим лестницам и войти в клуб, впитывая перемены, но время критически важно, так что я отправляю Риодану быстрое сообщение «Я просеиваюсь внутрь, не психуй», на что он отвечает «Попробуй», на что я отвечаю «Наблюдай, придурок», а затем, держась за мысли о моём отце, проношусь сквозь его охранные чары, даже не почувствовав их и усмехаясь в безмолвном «выкуси, Риодан». Хорошо быть королевой.

Я проявляюсь в комнатах на пятом этаже, позади моего отца, который смотрит через окно во всю стену на ночь и море крыш. Я издаю тихий звук удовольствия при виде его, и он резко разворачивается ко мне лицом.

У меня перехватывает дыхание от внезапных мурашек, и я ощущаю на языке горький, подобный-яду-в-моём-рте привкус того, что значит бессмертие.

Мой отец постарел.

Некоторое время после того, как мои родители приехали в Дублин, он и моя мать как будто молодели, становились бодрее и энергичнее благодаря новой жизни. Но моя сестра Алина погибла во второй раз, и я отсутствовала последние несколько лет, и теперь я вижу усталость, которой прежде никогда не замечала за своим харизматичным, крепким, красивым отцом.

И я думаю: он умрёт.

Это не дурное предчувствие, просто факт.

Джек Лейн приближается к шестидесяти годам. Если мне повезёт, я проведу с ним ещё тридцать, может, сорок лет, учитывая, что осталось так мало докторов, и на горизонте не предвидится медицинских инноваций, и люди с трудом просто выживают. То, что двадцатидвухлетней и смертной мне казалось долгим временем, теперь как пощёчина по лицу.

Затем я теряю секунду, осознавая то, над чем никогда прежде не задумывалась. Год кажется таким длинным периодом, особенно когда ты ждёшь таких вещей, как выпускной бал, завершение обучения в школе, в колледже, День Благодарения, Рождество, да даже пятница, чтобы отпраздновать выходные. Мы прогоняем такое количество нашего времени, торопясь добраться до следующей хорошей вещи.

Но вот в чём суровая реальность: год — это 365 дней, десять лет — это всего 3 650 дней. Одно десятилетие, огромный определяющий период вашей жизни — это меньше чем 4 000 дней. Если мы доживём до 75 лет, нам даровано 27 375 дней. Неудивительно, что для фейри мы краткосрочники, и наши жизни — лишь мгновение ока.

Я буду выглядеть точно так же, когда буду держать моего отца за руку на его смертном одре.

Девятка терпит такое раз за разом, но всё же продолжает оставаться небезразличной.

Я наконец-то понимаю, почему Риодан и Бэрронс столь придирчиво подходят к тому, кого они считают своими людьми, и полностью, интенсивно погружаются в нынешний момент. Смерть придёт, горе будет вновь и вновь проливаться дождём, и единственный способ пережить его и оставаться живым, неравнодушным существом — это платить цену боли каждый раз, иначе ты станешь таким же варварским и ледяным, как фейри. Больно будет всегда. Но пока ты способен на страдания, ты способен и на радость. Глубины ада и вершины рая лучше, чем ужас отсутствия чувств.

Когда-то безупречно уложенные тёмные волосы Джека Лейна теперь превратились в серебристую гриву. Очки для чтения выглядывают из кармана его рубашки под шерстяным кардиганом. Морщинки обрамляют его глаза, пролегают по лбу, окружают рот. И хоть он выше 180 см, мне кажется, что он… как будто сделался меньше.

— Мак! — взрывается он, озаряясь улыбкой и широко разводя руки.

Я стремительно несусь в эти медвежьи объятия, которые всегда пахнут перечной мятой, лосьоном после бритья и домом.

— Боже, как я по тебе скучал, — говорит он, целуя меня в макушку.

— Папочка, — бормочу я и запрокидываю голову, чтобы поцеловать его в щёку, улыбаясь. Кем бы я ни стала, как бы я ни изменилась, наши отношения останутся прежними. Этот мужчина всегда будет сильной и оберегающей стеной, которая неизменно возвышалась передо мной, когда я была ребёнком, заставляя меня чувствовать себя защищённой и лелеемой. — Я люблю тебя, — я не упускаю возможности говорить это смертным, которые мне дороги.

— Я тоже люблю тебя, малышка, — он сжимает мои плечи, глядя на меня. — Как сильно ты изменилась.

Я не говорю «ты тоже». Никогда не скажу. Я дарю ему милосердие, всегда воспринимая его как самого сильного, самого лучшего, самого лихого отца в мире. С искорками в глазах я дразню:

— А ты как всегда такой же красавчик.

— Идём, — говорит он, беря меня за руку, и подводит к глубокому креслу у огня. — Расскажи мне всё. Но начни с того, зачем Риодан затащил меня сюда. Что такого случилось, что все пытаются от меня скрыть?

Мой зоркий как орёл отец с проницательным взглядом; от него никогда нельзя было что-то скрыть.

Отказавшись от кресла, я отворачиваюсь.

Он ровным тоном требует:

— Где твоя мать, Мак?

Вздохнув, я перевожу взгляд обратно.

— Риодан привёл меня сюда одного. Это значит, что она пропала или хуже того, и они боятся, что со мной тоже что-то случится. Затем ты появляешься впервые за два долгих года. Расскажи мне всё.

Я рассказываю, признаваясь, что это немного, но она больше не ощущается в мире смертных. Я говорю, что ему не нужно беспокоиться, потому что фейри ей не навредят. Они бесстрастны и терпеливы и понимают её ценность для меня — в невредимом состоянии.

Он мрачно слушает, затем говорит:

— Чем я могу помочь?

Я печально качаю головой. Ничем, и он это знает. Вот почему его руки сжимаются в кулаки, а в глазах собираются грозовые тучи. Мой отец не из тех мужчин, которые сидят и ничего не делают. И всё же, когда дело касается фейри, большинству людей остаётся только сидеть и ничего не делать, что лишь увеличивает мою ответственность. Именно я должна укротить Видимых, которые без присмотра поглотят наш мир. Я должна найти способ, чтобы оба вида жили мирно.

Или уничтожить один из них.

На протяжении одного безмолвного момента мы смотрим друг на друга, затем он стискивает меня в очередном медвежьем объятии, и я снова просто-Мак, впитываю тепло и силу мужчины, который всегда будет моей скалой, моим чемпионом, дарителем лейкопластырей и поцелуев, а когда необходимо, моим самым суровым критиком, и я слишком остро понимаю, что (даже если мне повезёт получить десятилетия с ним) потеря его наступит слишком скоро и едва не разрушит меня.

— Я верну её, папа. Я обещаю. Мы будем семьёй, и жизнь снова будет нормальной. Я тебя люблю, — повторяю я.

— И я тебя, малышка. До луны и обратно.

Просеиваясь обратно, я отбрасываю зловещее ощущение, что это может быть последними словами, которые мы скажем друг другу.

Я прекрасно понимаю, что это не так. Я просто чувствую себя уязвимой, потому что Видимые похитили мою маму.

Только и всего.

Глава 8

В твоей лжи есть правда, в твоей вере есть сомнение[12]

Кристиан

— Бэрронс тебя убьёт, чёрт возьми, — наконец выдавливает Кэт после бесконечно долгого молчания, во время которого её взгляд мечется от меня к Мак-самозванке и обратно. — Он будет убивать тебя медленно, раз за разом, и то, что ты пережил в лапах Кровавой Ведьмы, в сравнении покажется каникулами.

Я ощетиниваюсь.

— Но он не убьёт Мак, да? А тебе не кажется, что когда женщина изменяет, она не менее виновна, чем мужчина, с которым она изменяет? — я задаюсь вопросом, почему я дискутирую на эту идиотскую спорную тему, учитывая, что это не Мак стоит тут голая, и мы не занимались сексом, но двойные стандарты оскорбляют меня, и моё настроение ухудшается с каждым новым препятствием, которое встаёт между мной и перепихом. — Кроме того, это не то, что ты думаешь, — говорю я, ещё сильнее раздражаясь из-за того, что Кэт даже не заметила, что она встречается со мной взглядом, и из её глаз не течёт кровь, или что я эффективно приглушил опасные аспекты своей формы Невидимого в то же мгновение, когда она вошла, призвал капельку земной силы и чарами воссоздал образ горца, чтобы тот поддерживался, пока я его не отпущу.

В её серых глазах мелькают тени.

— Она использовала на тебе сидхба-джай, Кристиан? — тихо спрашивает она и хмурится. — Разве это вообще возможно… чтобы королева пересилила и использовала принца Невидимых для секса против его воли?

— Это никогда не было бы против его воли, — говорит голая не-Мак. — Секс — это секс. Все существа стремятся спариваться.

— Это было бы против моей воли, — рычу я, радуясь, что я единственный детектор лжи в комнате.

— Секс — это не просто секс, — тихо говорит Кэт. — Иногда это изнасилование.

Голая не-Мак говорит:

— Среди смертных — возможно.

— Она не Мак, — сообщаю я Кэт.

Кэт награждает меня озадаченным взглядом.

— Тогда кто она?

Я ощущаю пугающе мощное смещение пространства и времени за долю секунды до того, как кто-то просеивается перед Кэт, и я разъярённо матерюсь, когда Мак — настоящая Мак — проявляется в башне.

— Да ты издеваешься, чёрт возьми, — взрываюсь я. Чем я заслужил такое паршивое продолжение дня, который начинался так многообещающе? Очевидно, во вселенной существует какая-то садистская сила, которая получает удовольствие, говоря «Ого, смотрите, у Кристиана МакКелтара наконец-то неплохой день. Давайте-ка засрём его».

Мак с разинутым ртом таращится на голую себя.

— Нет, это ты издеваешься, чёрт возьми… — она умолкает, обходя Кэт и приближаясь к своему двойнику, и смеряет её взглядом с головы до пят.

Библиотекарь смотрит в ответ, оценивая её с равной смесью настороженности и зачарованности.

— Я выгляжу не так, — наконец говорит Мак.

— Мы сильно походим друг на друга, — не соглашается голая не-Мак.

— Я уже много лет не отращиваю волосы там. И остальная часть её выглядит так, как выглядела я, когда впервые приехала в Дублин, — Мак осматривает волосы копии, её ладони и ступни. — Она везде естественная. Поверить не могу, что ты так плохо меня скопировал, — на мгновение она жёстко оценивает меня, затем кивает и говорит: — Ты изменился. Хорошая работа, Кристиан.

Я настолько растерялся, увидев голой сначала Мак, потом Дэни, что и не заметил, что из бутылки появилась Мак-до-коронации. Королева Мак имеет платиновые волосы, которые спускаются ниже её бёдер, и электричество трещит в воздухе вокруг неё. У библиотекаря более короткие солнечные волосы, и вокруг её тела нет ни капли царственности.

— Я не создавал эту женщину, Мак. Она появилась из одной из фляжек короля. И в каком смысле — хорошая работа? — выпытываю я. Я знаю, что изменился, но вдруг она своими королевскими силами чувствует нечто большее?