Время Разителя

— Настоящее. (Пауза.) Пожалуй, не лучше. Десятка мечей в восьмом доме: вот она, видишь?

— И что же это?

— Убийца. И еще — перевернутая Башня. Смерть. Весьма вероятная в ближайшее время. — Она еще помедлила. — И не из одного источника. Из трех. — Она немного помолчала. — С деньгами у тебя сейчас благополучно. Но очень, очень ненадолго.

— Плохи мои дела, — сказал я почти весело. Пифия же не обратила на мой тон никакого внимания. Она продолжила:

— Но есть шансы. В седьмом доме король пентаклей — сиречь человек, который может помочь. И дальше — смотри, как удачно: восьмерка пентаклей, тройка жезлов в одиннадцатом доме, и к тому же еще Колесничий.

— А в переводе на рабоче-крестьянский?

— Бежать. Быстро. И далеко. Бежать с планеты: здесь тебе сейчас не уцелеть, видишь сам.

— М-да, — проговорил я на сей раз без восторга. — Сейчас, да еще мне — очень не просто. Дело в том… Она выставила ладонь, как бы защищаясь:

— Не нужно. Свое я узнаю через карты — это до сих пор не признается судебным доказательством. Не имеет юридической силы. Иначе мне не хватило бы времени таскаться по судам свидетелем. Твои обстоятельства ты знаешь — и знай на здоровье. Мне они ни к чему.

Я понял ее и согласно кивнул:

— Я и не собирался исповедоваться. Просто подумал вслух: будет трудно.

— Легко только ушедшим. Да и то — как кому. Касательно же твоих проблем — я ведь сказала: король пентаклей поможет.

— Ну да. Который в седьмом доме. Может, дашь адресок?

Хозяйка усмехнулась чуть иронически:

— Другому бы не дала. Но тут, — она округло повела рукой над картами, — в твоем будущем есть неплохие перспективы. Очень неплохие. Правда, до них еще пахать тебе и пахать, так что я сейчас их раскрывать не стану: расслабишься — и испортишь картину самому себе. Адрес же твоего короля — запомни…

Она продиктовала мне адрес — вполголоса, вопреки своим же заверениям. Впрочем, лишняя предосторожность никогда не мешает, такое поведение я одобряю. Я выслушал и запомнил, и уже начал прикидывать, как мне добраться туда с наименьшим риском.

— Спасибо на добром слове. — Я отодвинул стул, встал. — Сколько я тебе должен?

Названная сумма едва не заставила меня поморщиться: я рассчитывал отделаться меньшим. Но спорить не приходилось. Я вынул карточку. При виде ее она покачала головой:

— Нет. Понадобится — проследят, с какого счета перевели. А я этого не хочу. Только наличными.

— Боюсь, что не хватит. Она усмехнулась:

— Остальное отдашь потом. Видишь, как я верю в твою судьбу.

— Отдам, — согласился я, опустошая карманы. — Выйти черным ходом?

— Ни-ни. Все открыто, все легально. Ничего: они еще не близко.

Моя интуиция подсказывала то же самое.

— А кто такие «они» — карты не показывают? — спросил я со слабой надеждой.

Она ответила чуть ли не с обидой:

— Знаешь, тут не сыскное бюро все-таки… Хотя насчет одного могу немного прояснить. Официальная Служба.

Так-так. Интересно. Хотя я и сам ведь предполагал…

— И на том спасибо. Ладно. Да, кстати… Это «кстати» было, по сути дела, главной причиной, по которой я здесь оказался, куда более важной, чем выяснение моих далеких перспектив. Но заводить этот разговор казалось мне уместным лишь после того, как деньги будут уплачены. Сейчас это условие было выполнено, и стало можно спросить:

— Кстати: помнится, у тебя в задней комнате стояла кое-какая аппаратура. Она еще сохранилась?

Пифия, похоже, не удивилась вопросу. Подняла на меня спокойный взгляд:

— Стоит на месте. Но в каком состоянии — не знаю: я ведь ею не пользуюсь.

Я кивнул. Аппаратура осталась от ее старого друга, в свое время принадлежавшего к достаточно узкому кругу компкорсаров: он был одним из первых, если только не самым первым человеком, сумевшим разработать методику беспрепятственного вхождения в любой мик; а ведь каждый микробиокомпьютер — это, по сути дела, единственная и неповторимая схема, точно так же, как носитель его — единственная и невоспроизводимая личность, так что взлом любого мика — задача в высшей степени творческая. Будь он жив, у меня бы вообще не возникло проблем с сохранением зашифрованного текста — да и с поисками ключа к нему. Увы, все мы в этом мире лишь временно. Так что придется потеть самому.

— Ты позволишь ненадолго воспользоваться этой техникой?

Она самую малость поколебалась: для нее все это железо было как бы памятником ушедшему. Но все же решилась:

— Давид всегда хорошо к тебе относился…

— Спасибо.

— Но, надеюсь, ты там ничего не испортишь? — поспешно прибавила она.

— Вандализм — не в моих правилах.

Кажется, это ее успокоило.

— Проводить тебя?

— Не надо. Я помню.

— Постой. Возьми ключ. Ты надолго там засядешь? Я собираюсь выпить чаю — присоединишься?

— С удовольствием — в другой раз. Ты ведь знаешь: дело прежде всего.

— Ну, иди.

Она как раз успела выпить свой чай, когда я сделал то, что было нужно. К моему удовольствию, в дальней комнатке сохранилась не только аппаратура; там нашлись даже чистые кристеллы, четырьмя из которых я воспользовался. Ей об этом заимствовании я решил не говорить: как знать, может быть, они тоже входили в категорию охраняемых памятников?

Разобравшись с кристеллами, я решил, что успею сделать привычную медитацию. Так и поступил. Но без какого бы то ни было результата. Я никого не увидел и не услышал. Сейчас я уже не был достоин такого общения. Мой новый (то есть не очень хорошо забытый старый) образ жизни намного понизил мой статус — там, наверху, среди Посвященных. Я заранее знал, что так будет; но иного пути у меня не было. И они это тоже знали. Просто какое-то время — до конца операции — мне предстояло сражаться в одиночку.

Впрочем, если быть точным — не совсем…

Можно было на этом и закончить. И даже нужно было. Однако я не смог противиться искушению — а оно было очень сильным — пробежаться, хотя бы беглым взглядом; по архивам покойного Давида: если даже половина ходивших о нем легенд соответствовала истине, в его файлах должна была находиться своего рода современная энциклопедия.

И я стал наскоро шерстить его каталог. Было немало интересного — но не для меня, или, во всяком случае, не сейчас. И последнюю из намеченных дирекцию — называлась она «Казусы» — я проглядывал уже автоматически. Протянул руку, чтобы выключить машину. Но интуиция заставила помедлить: вероятно, потому, что мелькнуло слово «Синера», в моем подсознании успевшее крепко срастись с именем Вериги. Синера? Что там о ней?

«Гражданско-судебная палата Верховного Суда Федерации приступила к слушанию дела по иску эмигрантского правительства мира Тернары к правительству мира Синеры о признании незаконными действий ответчика по заселению Тернары путем массовой эмиграции синерианского населения и о реэмиграции переселенцев на Синеру, а также о возмещении правительству и населению Тернары убытков, понесенных вследствие означенных действий правительства и населения Синеры. Суть иска заключается в следующем: два года тому назад, в апреле 2675 года Конвенции, правительство Синеры предприняло массовый вывоз значительной части своего населения на Тернару, принадлежащую к той же системе Фламы и колонизированную восьмьюдесятью годами раньше, чем было начато освоение Синеры. Синерианские иммигранты не приняли никаких мер для освоения ненаселенных территорий Тернары (малопригодных для проживания и хозяйствования людей вследствие извечного недостатка влаги и отсутствия почв, годных для возделывания растений), но обосновались на изначально освоенных первыми переселенцами землях, нередко даже просто вытесняя старожилов не только с полей, но и из жилищ. В результате уже в середине второго года иммиграции все потомки первопроходцев оказались полностью исключенными из всякого производства, вынужденными мигрировать в леса и поля, где перешли к собирательскому образу жизни — проще говоря, к одичанию (в той мере, в какой природа предоставляет такие возможности в населенных широтах Тернары). В настоящее время значительно уменьшившийся в численности народ Тернары загнан, по сути дела, в резервации, где, по существу, вымирает. Иными словами, фактически на планете запущен процесс геноцида в отношении человечества Тернары. Правительство этого мира вынуждено было эмигрировать на Астрею, будучи совершенно лишенным возможности сколько-нибудь эффективно влиять на положение дел в государстве вследствие отсутствия какой-либо связи с нацией, поскольку вся инфраструктура планеты уже полностью перешла в руки иммигрантов. Представители ответчика, коим является правительство мира Синеры, не отрицая самого факта массовой миграции синериан на Тернару, в качестве оправдания действий Синеры выдвигают следующие аргументы: миграция была предпринята не вследствие избыточного роста населения на Синере, хотя и этот фактор принимался во внимание, но в первую очередь потому, что за последние полтора или два года население Тернары, за редкими исключениями, совершенно прекратило ведение на планете какого бы то ни было продуктивного хозяйства и перешло к собирательскому образу жизни значительно раньше, чем на этой планете высадились первые иммигранты. Тернаряне никоим образом не протестовали против прибытия синерианских жителей, напротив, восприняли их появление как благо, поскольку умирающие хозяйства начали восстанавливаться руками синериан, и некоторая часть производимого продовольствия и иной продукции передавалась коренному населению как бы в качестве арендной платы. Доказательством именно такого отношения тернарян к людям Синеры является тот факт, что ни разу не было предпринято попытки вооруженным сопротивлением или иным способом помешать деятельности безоружных, по сути дела, иммигрантов — хотя, во всяком случае в первое полугодие, численное превосходство коренного населения над пришельцами было более чем стократным. Никоим образом не соответствует истине заявление истца о том, что тернаряне вытеснялись из своих жилищ и производственных площадей как в сельском хозяйстве, так и в промышленности; на самом деле жилища, поля и цеха были покинуты их обитателями и работниками (включая руководство) задолго до начала операции по переброске синериан. В деградации населения Тернары, таким образом, никак нельзя винить представителей Синеры: всякое ведение разумного хозяйства было прекращено на Тернаре задолго до появления иммигрантов. Иммиграция явилась следствием деградации, но не ее причиной…»

Ладно, все это, быть может, представляло интерес для историков и политологов; но при чем тут я? И при чем — деревце уракара, пусть оно и является хвойно-лиственным, что (для Теллуса, во всяком случае) может весьма занимать разве что ботаников? Синера Синерой, но к моей задаче этот процесс явно не имел никакого отношения. Я скользнул взглядом по еще не прочитанному тексту. Ага: наконец-то замечено сакраментальное слово, «…никоим образом нельзя связывать начало деградации тернарян с обнаружением на Тернаре массовых посадок так называемого Райского дерева, или уракары, до сих пор известного лишь на Синере. Всякая попытка установить какую-либо связь между этими совершенно несовместимыми фактами должна быть отнесена к плодам чьей-то больной фантазии. Совершенно не доказано, что появление на Тернаре экзотического растения может быть каким-то образом связано с деятельностью отдельных граждан, а тем более учреждений Синеры». Так-с. Опровержение. А почти всякое опровержение — это половина признания. Что же — горячо?

Но я чувствовал, что сейчас на размышления об этом у меня уже совершенно не осталось времени. Я выключил систему, мысленно поблагодарив покойного за сделанную запись, которая теперь нашла местечко и в моем мике. И покинул комнату.

— Долгонько ты, однако, — проговорила Пифия. — Все сделал?

— Благодарю еще раз. Прекрасная аппаратура, и ты отлично сохраняешь ее. А теперь — побегу. Счастливо оставаться.

— Счастливой дороги, — пожелала она, когда я был уже в дверях.

Знать нужный адрес — большое дело, слов нет. Хорошо, когда известно, куда тебе нужно добраться. Но еще лучше — если, кроме этого, знаешь еще и как это сделать, теряя как можно меньше времени и здоровья. Для организма лучше всего добираться до искомой точки на, как говорили предки, одиннадцатом номере: на своих двоих. По возможности — дворами, в рваном ритме — то бегом, то ползком и тому подобное. Но время голосует категорически против такого способа: город наш велик, и ноги донесут до указанного места хорошо если часов через десять, поскольку центр надо из маршрутов исключить. За это время меня двадцать раз успеют поймать. Приходилось перебирать варианты. Неторопливо удаляясь по узкому тротуару от дома, где мне только что предсказали блестящее будущее при незавидном настоящем, я и предался этому занятию.

Для выигрыша времени самым выгодным казался примитивный угон. Угнать скользун нетрудно. Только в наше время это значительно более рискованная операция, чем в прошлом. Сейчас, когда все движение в городе постоянно фиксируется на громадных экранах в Управлении Внешнего контроля (он занимается улицами, в отличие от Внутреннего, пытающегося контролировать помещения — правда, без ощутимого успеха), любое средство наземного транспорта, стоит ли оно или движется, очень легко найти, зная его индекс: каждая машина снабжена датчиком, постоянно излучающим в эфир этот самый индекс. И если владелец заявил об угоне, пока машина еще не успела выбраться за пределы Шестого кольца, ее найдут за минуту — просто компьютер немедля выявит ее на экране, где она и замигает; на машину дадут соответственный сигнал, мотор отключится, а угонщику даже не удастся так просто выбраться из заблокированных дверей. Нет, этот вариант меня не привлекал.

Так же, как и второй: остановить такси и на нем спокойно доехать. Таксеры — первые из тех, кого сразу же начинают опрашивать розыскники. И у того, чьей услугой я воспользуюсь, не будет никакой причины скрывать, что — да, этого парня он подвозил, взял там-то, высадил там-то. И пусть на указанном месте меня, понятно, не найдут — все равно, поймут самое главное: что я в городе. Сейчас это им неизвестно. И пусть так и остается.

Остановить машину и, под угрозой оружия, заставить везти куда надо, а доехав — устранить свидетеля, нейтрализовать, как говорят у нас? Не годится и по деловым соображениям, и, как ни смешно это, может быть, звучит — по моральным. Я ведь, как и большинство наших, настроен на защиту. Приходится, конечно, стрелять по живому; но только для обороны, когда ловят в прицел тебя, или еще чаще — работодателя. А если человек тебе не угрожает — не стрелять, если даже ситуация аховая. Защита должна быть соразмерна угрозе, в это я верю.

Ну что же: остается последний вариант.

В данном случае не годилась ни ВВ-линия, ни связь по мику. Можно было оперировать лишь стандартной внешней аппаратурой.

До сих пор пользоваться поликанальным телефоном мне еще не приходилось — этой штуковиной я разжился недавно. Но и сейчас тоже не придется: аппарат персонифицирован, он — своего рода визитная карточка, и как только звонок будет перехвачен — а он будет, — ко мне сразу же со всех сторон кинутся борзые волкодавы. Что же тогда? А вот что: телефонов-то у меня сейчас два. Второй — тот, что я изъял у вооруженной дамы; мир пеплу ее. Та же модель, он, конечно, тоже персонифицирован — но моя персона с ним никак официально не связана. Компьютер опознания сейчас заряжен на мои данные и на выход в эфир моего аппарата откликнется мгновенно, а на покойную даму — далеко не сразу: только тогда, когда, убедившись, что по горячим следам им меня не взять, мои оппоненты начнут серьезно думать. И вот это время можно будет считать чистым выигрышем.

Это, конечно, в случае, если на компьютер не подали уже информации касательно печальной судьбы владелицы второго телефона. Такое возможно, но только в случае, если она принадлежала к той же команде, что и нынешние мои оппоненты. Если так — мой план летит в тартарары. Вместе со мною, кстати. Ну что же: очень скоро мы узнаем хотя бы — сколько служб участвует в операции, одна или больше одной.

Сказано — сделано. Я отцепил аппарат от пояса. Настроив на полицейскую волну, потратил пару минут на прослушивание эфира. Странно, но там не было ничего необычного, ни одно сообщение, даже ни одно слово не говорило о том, что в городе идет серьезная розыскная операция. Удивительно? Вовсе нет, я ожидал этого: это не полицейская операция, и слушать надо совсем другой канал.

Я переключился. Да, здесь разговоров было полно, даже при желании не удалось бы вставить в их радиообмен ни словечка. Но такого желания у меня не было. Я слушал, понемногу уточняя мои теоретические представления о том, где ищут активнее всего и кто именно. Было приятно узнать, что здесь было далеко не самое горячее местечко. Теперь можно было действовать по плану.

Установив на пульте аппарата частоту, отведенную транспортным компаниям и конторам, я вытащил из своей памяти дюжину сохранявшихся там номеров, выбрал тот, что принадлежал ближайшей конторе проката, и набрал номер.

Как я и предполагал, ответил автомат: в наше время люди не тратят свое время на то, чтобы принять заурядный заказ, они вмешиваются только в случае, когда возникают какие-то затруднения. Весь процесс, конечно, записывается.

— Добрый вечер. Мы рады вашему звонку. Вы не напрасно обратились к нам, это свидетельствует о вашей компетентности. Мы готовы оказать вам любую помощь.

Подняв регистр своего голоса, насколько позволяла конструкция моей гортани и всего прочего, я заявил:

— Хочу нанять машину. Ничего особенного — лучше всего, если это будет «Ярослав» или «Краснояр». С компдрайвером, конечно.

То был самый обычный заказ — такие каждая контора принимает десятками. И компьютер не замедлил откликнуться:

— Мы с удовольствием принимаем ваш заказ. Устроит вас «Рифей-восемь»? Компдрайвер, музыка, телефон, кондиционер…

Пришлось дослушать до конца: когда перебиваешь, компьютер иногда дает сбой.

— Ваше предложение меня устраивает.

Когда стараешься говорить женским голосом, почему-то сразу начинает першить в глотке.

— Это крайне приятно. На какой срок вы желаете нанять машину?

— Первоначально — на неделю.

Она будет нужна мне на час. Ну, может — чуть дольше. Заказ на неделю — всего лишь маленькая скидка — из тех, какие делает заяц, удирая от лисы. Заказы будут искать в первую очередь краткосрочные.

— На неделю. Очень хорошо. Ваш способ оплаты?

— Немедленно — карточкой по телефону, в рамках этого разговора.

Автомат назвал сумму.

— Подтверждаю согласие, — сказал я.

— Контора подтверждает сделку. Желаете взять машину здесь?

Это был главный вопрос.

— Нет. Прошу выслать компдрайвом по адресу… Я назвал ближайший пункт, куда машину мог довести компдрайвер.

— Принято. Мы готовы принять перечисление.

— Осуществляю.

Заранее приготовленную банкирку я вставил в соответствующую прорезь телефона. Не свою, понятно, а покойницы. Нажал кнопку. Секунда, другая…

— Платеж принят. Ждите машину в пределах получаса. Контора желает вам приятных поездок.

Компьютер разговаривал женским голосом, очень приятным и даже сексуальным; но я поборол искушение ответить моим природным голосом. Пропищал:

— Благодарю вас.

На этом разговор закончился. Секунду я колебался: выкинуть карточку или задержать? Денег там оставалось еще немало. Но второй раз я не рискну ее использовать. Хотя — как знать? В пиковых ситуациях мало что помогает так успешно, как деньги.

Теперь осталось сделать еще одну скидку — и в путь, чтобы успеть к месту прибытия машины одновременно с нею.

Я вытащил телефон — на этот раз свой, персональный. Включил и набрал номер — тоже мой собственный, домашний.

Мое жилье ответило после второго звонка:

— Вас слушают.

Это говорю, естественно, не я: я сейчас нахожусь здесь, а не дома. А там — какой-то другой мужчина: низкий баритон, что называется, бархатный. Обладателю такого тембра гарантирован успех у женщин. Как его имя — не знаю, да и никто не знает. Но это неважно.

Нажата кнопка рекордера. И в ответ звучит мой голос:

— Это я. Я в опасности. Нужна помощь.