Священная роща

— Эна, дио, трио, тетра, — быстро посчитала она рыбу. — Доставай сандалии из корзины, поэтесса. Закрываем лавку, идём на кухню!

Глава 4

Кухня

В давние времена при храме жила не одна дюжина жриц, а также служки и садовники, поэтому кухня впечатляла своими размерами. В круглых печах пекли хлеб, на вертеле жарили мясо, а на самом видном месте стояла пузатая амфора с рыбным соусом. Жуткая дрянь из тухлой рыбы, если честно, но древние греки её обожали и добавляли почти во все блюда. Теперь в огромной кухне горел лишь один очаг, на огне которого Исимея иногда пекла лепёшки или варила пустую похлёбку. Но только не сегодня!

— Ах, драгоценная рыбка, дар Посейдона! Нежнейшее мясо, ароматное, прекрасное, — весело напевала жрица, не вкушавшая с зимы ничего сытнее, чем сушеные финики.

Медленно закипала вода, всплывали бляшки жира, точно мелкие медяки. Поварив мелочь, жрица отправили в котелок и окуня. Красные плавники яркими сполохами украсили аппетитное варево. То и дело появляющиеся головы рыб, ощерившись, делали вид, что готовы зашипеть. Когда и окунь проварился, в суп торжественно добавилась голова осетра. Исимея бросила в суп оливки и листики лавра с висящего на стене венка, потерянного в роще каким-то олимпийским чемпионом, нашла в чашечке из-под благовоний немного мяты и фенхеля. Анастасию послала нарвать дикого чеснока в изобилии растущего вокруг статуи Диониса. Наконец жрица затушила в котелке головешку, ароматный дымок поднялся над котелком.

В миске с ароматным бульоном плавали плавники окуня, белые оливки и листики ароматных трав. Такой похлебкой не побрезговали бы ни цари, ни боги. Ухи хватило и жрице, и поэтессе и даже нищего угостили — налили ему в большую плошку.

— Как же тебя угораздило поругаться с Василием Тиринфийским? — спросила Исимея у Анастасии, доедая вторую миску супа.

Островитянка встала и торжественно продекламировала:

Мужскую дружбу отрицаю, Гораздо крепче дружба женщин. Всегда всего мужчинам мало, А нам и меряться-то нечем!

— Ну, как?

— Ну… жизненно, — дипломатично заметила жрица, наливая себе третью порцию.

— А Вася сказал, что стихи слишком авангардные, — пожаловалась поэтесса. — А я сказала, что весь его стихотворный цикл «Не нахожу покоя с женщиной» — дерьмо из-под кентавра, — Анастасия удрученно потерла едва поджившие царапины от острых ногтей на щеке. — Слово за слово, мы поругались, потом подрались. Из Тиринфа меня изгнали с позором, чуть камнями не побили.

— Из-за Васьки, что ли?! — удивилась Исимея.

— И из-за него тоже, но в основном за отрицание мужской дружбы.

— Это ты, конечно, на святое замахнулась, подруга! — хихикнула жрица.

— Так мы теперь подруги? А не выпить ли за это? Нет ли в храме Диониса, чего покрепче и повкуснее, чем вода из ручья и мое кислющее вино?

Исимея задумчиво огляделась по сторонам. Вина в храме Диониса не водилось уже много лет, но возле очага на старых тростниковых циновках стояла ситула, проще говоря, ведро, где хранился изобретенный жрицей напиток из перебродивших диких слив, который продавался паломникам под видом амброзии из Этрурии.

К счастью для новоиспеченных подруг, бог вина и виноделия Дионис был занят важными божественными делами и не обращал внимания на работницу храма и служительницу муз. В противном случае — бог сгорел бы от стыда, узнав, что в его храме собрались распивать сливовку!

Тьфу!

Глава 5

Тиринф

Теперь оставим на время двух наших самых юных героинь и обратим свой взор на кое-кого постарше. Для этого покинем храм Диониса и поспешим в Тиринф. И пока мы туда идём, предлагаем читателю заглянуть одним глазком в туристический путеводитель по городам Древней Греции.

«Велик и прекрасен Тиринф! Край поэзии и бесконечных торговых рядов. Здесь живёт самый известный поэт Эллады — Василий Тиринфский. Зайдите в гостеприимный дом Василия! Полюбуйтесь, как вальяжно разгуливают по его саду павлины — дивные птицы, красивые и статные, но абсолютно безголосые. Считается, что крики павлинов погружают душу слушателя в омут печали, поэтому им подрезают голосовые связки. Под сенью фруктовых деревьев обитает пара странных полосатых лошадок из Нубии, а в клетках сидят певчие птицы из варварских стран и…».

А теперь угадайте, кто заплатил, что бы в путеводителе по Тиринфу упоминался Васин дом? Вы скажите, конечно, сам Василий! А вот и нет, не Вася, а Васин новый хахаль Филистрат! Об этом давно уже судачили злые языки, коими никогда не оскудевал тиринфийский рынок.

«Велик и прекрасен Тиринф! Раньше всех в этом городе пробуждается рынок. Громогласные торговки окликают горожан и туристов-паломников, зовут попробовать нехитрый товар и купить на завтрак хлеб из пшеницы и ячменя, сыр, свежие фрукты. К обеду для тех горожан, кто побогаче, на открытых террасах жарят мясо. Гусь ли это, козочка или поросёнок определяет толщина кошелька. Бедняки и бюджетные туристы покупают колбаски из обрезков, что не идут на стол богачам, зажаренную до хруста маленькую рыбку барабульку, ячменные коржи».

А что там у Васи? Согласно путеводителю, «…на столе у Василия Тиринфийского появляются только самые изысканные яства — пикантная печень откормленного гуся, нежнейшая осетринка, ну и, конечно, блюдо богов — соловьиные язычки».

Между нами говоря, Василий не чувствовал особой разницы между язычком соловья и гребешком петуха, но звание известного поэта требовало тратить баснословные деньги на это блюдо, ибо оно, согласно поверьям, «подстёгивало» поэтический дар. Нередко к столу Васи Тиринфийского подавалась и новомодная колхидская диковинка — маринованные в кислом соусе и тимьяне бычьи яйца, запеченные в печи. Василий терпеть не мог это кушанье, давился им и ел через силу, но статус был превыше всего.

«Велик и прекрасен Тиринф! Бассейн Василия Тиринфийского украшает мозаика, изображающая Геракла и его друга Иолая. Друзья-герои поражают армию кентавров жезлами Ареса. Размеры жезлов впечатляют, а на кентавров просто жалко смотреть. В приемных покоях Василия, где он общается со своими поклонниками, герои изображают персидский знак рыб, а по кругу мозаичный рисунок оббегают буквы, складывающиеся в стихи:

Я б отдал полжизни этой, Я б остался без крови… Но не хочу быть поэтом Без признанья и любови!»

Ну что скажешь — рифмовать Вася умеет, но в греческом не силён.

Интересно, что в старых путеводителях, изданных задолго до Васиного рождения, писалось, что Тиринф славен лучшим в Элладе вином, а не только поэтами. Однако те времена давно в прошлом.

А дело было так… Однажды, с благословения Гермеса и при попустительстве Диониса, в город завезли вино из Фракии и стали продавать за полцены, а по праздникам вообще наливать даром. Так продолжалось год, два, пока местное виноградарство вконец не захирело. И тогда цены на вино взлетели выше трона Зевса, а качество священного напитка упало ниже плинтуса на дне Тартара.

Печальная история демпинга, но к счастью, экономический крах тиринфийских виноградарей и виноделов никак не отразился на количестве статуй в тиринфийских парках и скверах. Большие и огромные, сидящие, стоящие и возлежащие Геры и Афины, Аресы и Афродиты заполняли всё свободное пространство на городских улицах. Роскошные, ярко покрашенные одеяния небожителей: синие, зелёные, красные, желтые… плащи, хитоны, пеплосы, хламиды, а так же позолоченные шлемы и посеребренные щиты статуй вид внушали благоговение и трепет. Злые языки, правда, утверждали, что краска для статуй куплена у мужа сестры мэра города за баснословные деньги, выделенные из городской казны, и достаточно одного хорошего летнего ливня, чтобы смыть всю яркость и вернуть статуям девственную мраморную белизну. Но как говорится — дела вести, не фаллосом трясти, да и какое нам дело до местных склок и сплетен?

И Вася Тиринфийский нам без особого интересу, а вот до жены торговца краской и сестры мэра — многоуважаемой тети Соллы, нам дело есть…

Глава 6

Тетя Солла

Ещё с молодости замечательная женщина — тётя Солла, славилась не только своими роскошными грудями и широкими бедрами, но и крайней набожностью. В этом году посещение Соллой священной рощи должно было стать двадцатым, юбилейным и припадало аккурат на её сорокалетие. А, как известно всем образованным людям, праздновать сороковой год рождения для женщины — плохая примета. Поэтому, чтобы не терять времени даром, тетя Солла решила посетить местную святыню. Отправиться, так сказать, в пешее эротическое путешествие в храм Диониса. Сейчас Солла кричала и горько плакала. Домочадцев оглушали рыдания хранительницы очага, но все они, молча кивая, слушали в двадцатый раз печальную историю о судьбе несчастной женщины, вынужденной выполнять обет отца, посвятившей единственную дочь богу виноделия и свободной любви. Тучный коротышка муж гладил её по руке и шептал: «Успокойся, дорогая, успокойся», но кого и когда такое успокаивало? Истерика закипала с новой силой и продолжалась до обеда.

— Отобедаем, чем Зевс послал, — тяжко вздохнув, сказал муж тети Соллы, Димитрий, утирая скупую мужскую слезу.

Рабы внесли в трапезную хлеб, огурцы, рыбный соус, жареную на шпажках козлятинку и запечённое седло барашка, нашпигованное чесноком. Домочадцы охотно согласились, что никогда не пробовали такого замечательного мяса, а всё потому, что мудрая тетя Солла, посетив в прошлом году храм Диониса, узнала у одного паломника отличный рецепт маринада в кислом вине. От него же Солла узнала и о диковинном фрукте из жаркой Нубии, который купила сегодня на рынке. Длинные, чуть согнутые фрукты лежали в лекане — миске на тонкой ножке, удивляя непривычной желтизной. Женская половина дома Соллы мило краснела и, хихикая, уверяла, что в жизни не додумаются, как же этот плод можно есть. Госпожа Солла обратилась к мужу:

— Димитрий, ну сделай что-нибудь, ты же мужчина!

Отец семейства флегматично пожал плечами, засунул себе диковинку в рот почти до половины и откусил.

— Поначалу, как грызть пергамент, но дальше чистый мёд, — сказал он, с трудом проглатывая куски. — Все же лучше, наверное, вначале почистить и порезать мелкими кружочками, как огурцы.

— Какой ты умный, — восхитилась Солла, подавая мужу скифос с разбавленным вином. — Как я не хочу покидать тебя и наш дом!

— Нет ничего лучше, чем есть свой хлеб, пить своё вино и… спать в своей постели, — с надеждой поглядев в глаза жены, сказал Димитрий. — Может, в этом году никуда не пойдешь?

— Это мой долг, — всплакнула тётя Солла, поднимаясь из-за стола, как Афродита из пены морской.

Обняв напоследок мужа, а также сыновей и дочерей, и даже ненавистного пасынка Гератиона, сделав последнюю выволочку девчонке рабыне «Кто за тебя чечевицу перебирать будет? Эвклид?», Солла, закутанная с головы до пят в черную одежду, поплелась вверх по склону, целомудренно прикрывая лицо краем домотканого платка. Лишь тонкая лодыжка, украшенная браслетом-змейкой, выглядывала из-под полы хламиды: четыре витка толстой золотой проволоки, красные рубиновые глазки — украшение как бы во весь голос кричало: «У моей хозяйки есть деньги»!

Как только дорога по-змеиному изогнулась и снова поползла вниз, петляя между амбаров, складов и заброшенных виноделен, медлительность женщины куда-то испарилась, а в глазах появился загадочный блеск. За старым пифосом находился тайник, где хранилась холщевая сумка с туникой, сандалиями, амфорой с розовым маслом, коробочками с румянами, белилами и сурьмой, отполированным до блеска медным зеркальцем, кошелем с монетами и бронзовым ларчиком с драгоценностями. Сбросив домашнюю одежду, женщина надела на себя элегантную тунику с глубоким вырезом спереди, сзади и по бокам, модные афинские сандалии из позолоченной кожи, а шею украсила прекрасным зеленым ожерельем под цвет глаз. Подарок самого-самого первого поклонника Дормидонта, мир его праху. Поглядевшись в зеркало, женщина сказала своему отражению «Держись, Солла! Какие наши годы!» Потом глянула на небо. Ни облачка! Над головой лазурные небеса, цвета прекрасных глаз бога виноделия. По ним плывет белая виноградинка дневной Луны, суля удачу всем путешественникам.

«Зевс не выдаст, минотавр не съест», напутствовала сама себя женщина и, преображенная, отправилась в храм Диониса. Теперь ее походка была подобна движению Арго — корабля искателей приключений на далеких берегах, а выразительный взгляд заставил бы заикаться и краснеть, как безусого юнца, так и зрелого мужа.

Пусть тетя Солла спокойно себе идёт, а мы побежим вперёд, и посмотрим, что происходит на кухне в храме…

Глава 7

Пьющая жрица — горе в храме

Пусть тетя Солла спокойно себе идёт, а мы побежим вперёд, и посмотрим, что происходит на кухне в храме. А там Исимея как раз разливала резко по кубкам пахнущий напиток.

— Никогда не пила неразбавленное вино, — осторожно заметила Анастасия. — Так не делают ни в Аттике, ни в Таврии, ни в Египте.

Жрица осушила кубок до дна и, слегка поморщившись, закусила вареной рыбой.

— Попробуй! Пей залпом.

Не вполне доверяя Исимее, Анастасия приложила чашу к губам и сделала осторожный глоток. Обжигающая, сладко-кислая, противная и, одновременно, восхитительная жидкость попала в горло девушки, заставив закашляться.

— Это что?! — едва смогла выговорить гостья с Лесбоса.

— Брага из диких слив. Ситулу с ней поставила на лед. Один варвар-паломник из северных земель научил.

— Что ж им дома то не сидится… — никак не могла отдышаться Анастасия. — А лед где взяла?

— Это тайна, но ты моя подруга, поэтому я тебе скажу… — слегка заплетающимся голосом, сказала Исимея. — Там, внизу под храмом… Эй, а ты куда смотришь? На мои соски?

— Да, — подтвердила Анастасия, залпом осушая кубок. — А что? У нас на Лесбосе говорят, соски — это такое же украшение женщины, как колечки и сережки. Про что мы только что говорили?

— Про соски.

— Нет, до сосков.

— Не помню.

— Соски… соски… Нет, мы говорили про лёд!

Как сладко девушка вздыхает, И тает, точно тает лёд.

Мечтательно произнесла Анастасия и заметила.

— Вот ты думаешь, что как лесбиянка, так сразу ко всем женщинам в вырез туники заглядывать будет! А вот и нет! Хотя твою грудь я бы описала так. Удачный слог, хорошо подобраны две метафоры, лаконично и мощно, одновременно, две острые цитатки торчат в разные стороны.

— А ты думаешь, что только лесбиянки стихи хорошие про женщин пишут! А вот и нет!

— Вася, что ли про вас хорошее напишет?

Исимея с некоторым трудом поднялась на ноги и слегка пошатываясь, вышла на середину кухни:

— Сами напишем без Васи и без лесбиянок. Вот хорошие стихи, послушай!

Гера говорила как-то дочери: — Доня, ты запомни навсегда! После свадьбы дни веселья кончились, Для мужчин важнейшее — еда! Он пришёл с охоты да с добычей? Сразу накормить и уложить, Ну, а коль родимому приспичило, Можешь, так и быть, и ублажить! Ты поверь, коль мужику зачешется, В четырёх стенах не удержать! Так что потерпи, не злись, не вешайся, Погуляет и придёт опять. Муж, как кот, придёт туда, где кормится, Где его обнимут, приютят… Муж — не молоко, он не испортится… Может только нагулять… котят! Мой вон — Зевс, гуляет! И по-чёрному! Что ж я говорю, он твой отец! Темпераменту противлюсь вздорному, Но хочу сказать ему: «Подлец»! Знаю я про все его романчики, Но забуду… Как не забывать?! Знай же, доня, мужики — обманщики, Так что можешь тоже «погулять».

— Здорово! — искренне восхитилась Анастасия. — Твое?

Но Исимея не смогла ей ответить. Коварный напиток северных варваров сморил бедную жрицу, толком ничего невкушавшую почти четыре дня, а чтение стихов отобрало последние силы. Девушка упала, где стояла — слава богам, на мягкую, хоть и истрепанную временем кабанью шкуру. Скрутилась калачиком и заснула.

— «Гера говорила дочери» — это мои стихи, — послышался голос от дверей, и в кухню зашла Солла, жена торговца краской из Тиринфа, собственной персоной.

Она уже не выглядела столь бодрой и веселой, как когда уходила из города разодетая, словно коринфская гетера. Впервые за все годы посещения храма, Солла не встретила по пути сюда не единой живой души. И кого же она увидела, придя к в священную рощу? Жалкого нищего, пьяненькую жрицу Исимею и девчонку с подбитым глазом в мужской одежде, в которой только слепой бы не опознал уроженку Лесбоса. Да и годы не были добры к тиринфийской обители Диониса. Высокие колонны ещё больше покрылись старческой сеточкой, чем Солла помнила по прошлым летам. Прекрасный мраморный барельеф с надписью «На тоненькой верёвочке висят с вином бочоночки» совсем зачернился, и невозможно было разобрать ни единого слова.

— Пьяная жрица Диониса — это я еще могу понять. Хотя запашок у вас тут явно не вина, — заметила тетя Солла. — Но вот лесбиянка в священной роще… Тебя каким ветром сюда занесло, дитя порока? Ты кто?

— Меня зовут Анастасия, — представилась поэтесса.

— Ээ… Не уж-то та самая Анастасия с Лесбоса, которая подралась с Василием Тиринфийским? — спросила Солла, бывшая всегда в курсе местных сплетен.

— Вы тоже его знаете? — от расстройства девушка даже икнула.

— С пеленок. — подтвердила Солла.

— А его стихи вам нравятся?

С минуту подумав, Солла ответила:

Брось глупить и будь со мной. Я и слаще и сочней! Чем валандаться с женой, Стал бы девочкой моей!

— Вот единственные Васины стихи, которые мне известны и то потому, что он написал их на дверях нужника, когда от моего пасынка Гератиона сбежала жена.

— Сбежала жена? — встрепенулась сквозь сон Исимея. — Если у вас проблемы с женщинами, мы решим их быстро, недорого и анонимно. Всего десять мин серебром и вы владелец чудодейственного амулета, который многократно повысит вашу потенцию!

— Пьющая жрица — горе в храме, — с вздохом констатировала Солла.

— За золотую мину дам притирку с розмарином! Гарантированное увеличение длины без побочных эффектов.

— Да не приведи Зевс, куда уж длиннее! Чистый удав! — отмахнулась Солла. — Жена Гератиона из-за этого и сбежала, а наложница умоляет продать её в портовый бордель или бросить где-нибудь в лесу на утеху сатирам.

— За медную мину есть колечко для уменьшения достоинства!

— Да угомонись! С чего же ты так набралась?

Тётя Солла взяла в руки киаф — черпак для вина и воды, принюхалась.

— Ааа… дикие сливы забродили, понятно. Смотри, Исимея, вот Дионис узнает, что жрица бога вина наклюкалась сливовки!

— А где я ему возьму виноградное вино?! — всплакнула, не размыкая глаз, жрица. — Пусть спасибо скажет, что храм до сих пор работает. Да если бы ни я! — воскликнула Исимея, потрясая во сне кулачком.

— Цыц, девчонка! Мала ещё богов обсуждать! — прикрикнула на неё Солла, укрывая шерстяной накидкой. — А ты чего, сидишь и смотришь? — кивнула она Анастасии. — Наливай!

Глава 8

Спор

Вечерело. Зелёная лоза в отсветах догорающего дня стала иссиня-чёрной. Даритель тепла лучезарный Гелиос загнал норовистых коней в стойла, а великое скопление звёзд — Млечный путь, проявилось, словно разлитое из кувшина молоко. Жрица спала, тётя Солла с Анастасией попивали сливовку и делились женскими печалями и горестями. Красное пламя заката озарило напоследок статую Диониса, лицо которой приняло ехидное выражение.

— Старшему сыну мужа уже тридцать пятый год. — говорила тетя Солла. — Хочется чтобы он нашел хорошую женщину и убрался с глаз долой. Сил нет смотреть на его вечно кислую физиономию.

— А я деньги казенные прогуляла, — призналась Анастасия. — Теперь домой возвращаться боюсь.

— На женщин потратила? — понимающе кивнула Солла.

— Да если бы! — вздохнула Анастасия. — Тогда не так обидно было.

— А на что деньги дали?