Русская колыбельная

А после…

Вона чувств нахлынула с такой силой, что глаза Альберта закатились, а он сам едва не потерял сознание. Совсем не то, что чувствовал он в воскресенье, представив, как убивает Лин.

Новое ощущение гораздо хуже. Гораздо хуже и гораздо выше, сильнее. Настолько, что гипотетическое убийство жены показалось Альберту чем–то незначительным и мелким. Его захлестнуло.

Если потуги (…жалкие?..) понять пациента он представлял щупальцами, то от Аурея на него хлынул этих щупалец целый вал, огромное, тёмное, безразличное нечто, пахнущее морской солью, гнилыми водорослями и затхлой водой.

На ту самую долю секунды, в которую и происходит контакт, Альберт потерял контроль и оказался во власти этих чувств.

— Потому что я не мог иначе, доктор, — ответил Адкинс, и он говорил что–то ещё, но Альберт не слышал.

И проблема даже не в том, что он потерял контроль, ведь такое нормально и даже обыденно. Проблема в причине.

Альберт почувствовал, что в этой всепоглощающей мрачности Аурея Д. Адкинса есть что–то схожее с тем, что испытывает, испытывал он.

С тем, что он испытывал в машине — дискомфорт от того, что нужно ехать домой.

С тем, что чувствовал по пути на работу, в тоске по красочным праздникам индийского квартала.

С тем, что ощущал в раздражении от радостных лиц людей.

И что же это было? Что же? Альберт не мог ответить.

— Не могли иначе… — бесконечная доля секунды закончилась, и Альберта отпустило. Он снова был сам с собой наедине со своими чувствами. — И всё же. Зачем?

— Вы же читали признание, — тон голоса Аурея был такой, словно он говорил с надоедливым попрошайкой.

— Конечно. Ссора с женой на бытовой почве. Вы очень сильно разозлились, но описали всё очень досконально. Вы точно всё помните, Аурей?

— Каждую секунду того дня.

Снова. Снова всепоглощающая, хтоническая мрачность, властно подмявшая обоняние и осязание Альберта. Но теперь он был готов разгадать её, хотя бы попытаться.

— И с чего же всё началось? Почему, Аурей?

Тот в ответ опустил лицо ниже и покачал головой.

— Она рассказала мне, как прервала беременность…

Адкинс замялся. Альберт сжался внутренне, представив, что сейчас на него снова нахлынет, но не было ничего. Это его удивило. Конечно, это ещё ничего не значит, но…

— Прервала беременность? — повторил он.

— Да, — Аурей очень глубоко вздохнул и попытался было поднести ладонь ко рту, но не смог из–за наручников. — Я… я всегда хотел много детей.

Запах яблони. Цветов. Лета.

Альберт не прерывал Адкинса.

— Всегда хотел. Но у неё что–то разладилось по женской части и больше мы не могли. Я всегда думал, что так положил Господь, так тому и быть. Я любил своих девочек, вы не подумайте…

Снова те же запахи. Цветы и лето. Что–то хорошее. Альберт понял, что это запахи правды.

— И мы просто в тот день говорили. Корову нужно новую купить. Может быть попробовать что–то новое к конкурсу сыроделов… А потом она сказала, что хочет кое в чём признаться… Понимаете, — Аурей пристукнул руками о стол и заговорил быстрее, в его речи появилось какое–то причавкивание, пришепётывание. — Я бы ведь всё ей простил! Измену даже. Я же так её люблю, доктор…

Цвета. Цветы. Лето. Солнце. Прогулка по траве. Запахи соломы, нагретой шерсти коровы, которую окатили водой из шланга.

— А она рассказала это. И что разладилось у неё именно из–за прерывания. Она его сделала, ещё когда мы только–только женились. Сам не знаю, что на меня нашло, доктор…

Аурей замолчал. Альберт остался в тишине и пустоте чувств. Теперь он понял, что это означало.

Пациент врал.

— Что на вас нашло? — тихо спросил Альберт

— Я представил, что было бы у нас не двое детей, а трое. Дочка ещё одна, а может и сын… Представляете? Две дочки и сын! Как было бы замечательно…

Правда.

— А она меня обманула. Всё… не спросила. Испортила. И на меня нахлынуло. Я этого не ожидал.

Ложь.

— Вот так, слово за слово и… всё. Я только тогда понял, что сделал, когда уже было поздно. Вызвал полицию. Cдался. Я — убийца. После того, что я сделал, я хочу лишь казни, доктор. И всё.

Альберт почувствовал, что выжат.

— Казней в Содружестве не было уже очень давно.

— Юридически такая возможность есть, я уточнял. И это то, чего я достоин. Я признаю свою вину, — уверенно проговорил Аурей. — Признаю свой грех. Я должен умереть.

Ничего не ответив, Альберт сдёрнул со своих висков присоски и поднялся.

— Уже всё? — спросил Аурей

— Для первого сеанса вполне достаточно.

Сухо улыбнувшись, Альберт подошёл к Аурею, и, занятый рутиной, думал лишь о том, что, как врач, хочет узнать, хочет понять его. Отговорить страстного желания умереть.

Помочь.

Даже выжатый и почти обессиленный пропущенными через себя эмоциями и чувствами убийцы, Альберт знал, что хочет помочь своему пациенту.

Он примотал провода к положенным для этого частям машины и, взяв папку, сделал шаг к двери, когда его остановил голос Аурея.

— У вас не выйдет, доктор. Правда не выйдет.

— Не… выйдет что? — от неожиданности Альберт закашлялся на «не», но потом взял себя в руки.

— Не выйдет. Но я правда очень ценю. И… знаете, что? Хотите знать, что это?

— Что «это»? — голова у Альберта закружилась.

— Это. Знаете, что? — Аурей улыбнулся, но его глаза наполнились грустью. — То, что вы ощутили, почувствовали. Это беспомощность, доктор.

— Беспомощность… — повторил Альберт, и всё в его голове сошлось.

Он ощутил, что только что произнёс в слух причину того, что так терзало его во время поездок домой и на работу.

Беспомощность. Так просто, как можно не понять самому? Пока он шёл к Пилипчику, сердце билось особенно гулко, а в ушах шумело. Адкинс, он что… знает? Он — знает?

Конечно, как врач эмпатирует пациента, так и пациент тоже чувствует, эмпатирует врача. Но чтобы настолько? Первый раз за весь за все годы работы, пусть опыт и не самый большой, Альберт ощутил, что сеанс эмпатологии проводили скорее с ним, чем он сам. И эти ощущения были неприятны настолько, что выводили, выбивали из себя.

Поэтому он не меньше минуты стоял перед дверью в кабинет Пилипчика, выбитый из колеи. По его спине пот бежал почти что струёй, сердце часто колотилось, а коленки слегка подрагивали. Нельзя, чтобы Пилипчик видел его таким.

Альберт глубоко и часто задышал, успокаиваясь, и удалось ему это далеко не сразу.

Только после этого он постучал в дверь.

— Да–да…

Пилипчик ел сендвич, но сразу же убрал его в ящик стола, когда Альберт вошёл.

— Закончил? Рассказывай.

Что сказать? Как сказать?

— Это было сложно, — уклончиво ответил Альберт, крепко сжав папку в руках, вцепившись в неё пальцами. — Эмпатология убийцы — это тяжело.

— А ты думал, я шучу? Хах, — хмыкнул Пилипчик и откинулся на кресло. — А в остальном?