Русская колыбельная

— Конечно. Мы всю ночь отжигаем. Визуалы из–за усталости.

Она придвинулась к Альберту ближе, но он не сразу это заметил. Она положила руку ему на пах. Альберт удивлённо посмотрел на Лин. Та сосредоточенно расстёгивала ему ширинку.

— Что? — на секунду прервалась она, увидев его взгляд. — Трезвой никогда бы к такому dodeeku не подошла. Радуйся.

Она говорила, как и всегда: твёрдо, уверенно и ядовито. Но в её карих глазах Альберт видел что–то более глубокое, нежное, ласковое, тёплое. Такое же, как вкус ее губ.

А потом Альберт проснулся на самом интересном месте, будто подросток.

Всё наслаждение мгновенно схлынуло прочь.

Альберт снова остался один на один с мраком, который совсем не ослаб, а даже наоборот, усилился, вопреки приятному сну.

Он только яснее увидел контраст между тем, что было раньше и нынешним положением дел. Контраст между молодостью и зрелостью, между расслабленностью и напряжением, между беззаботностью и чувством беспомощности.

Альберт снова забеспокоился о неприятной необходимости ехать домой, о слишком ранних подъемах, чтобы быстро и без оглядки бежать на работу, о раздражающих лицах туристов, о тоске по давно прошедшему празднику в чужом районе… Отмахнуться от них не получалось.

Альберт чувствовал, что начинает осмысленно понимать обуревающий его мрак.

Еле–еле найдя в себе силы, он поднялся с пола. Поднял папку, посмотрел на часы. Конец рабочего дня уже настал. Хотя обычно доктор задерживался на работе подольше, сегодня ему хотелось убежать.

Одевшись, Альберт подхватил папку и вышел из кабинета. Сгорбленный, он вдруг распрямился и сделал вид, что всё хорошо: в коридоре толпились коллеги.

Проходя мимо палат, сам того не желая, Альберт посмотрел на палату Аурея и обмер. Тот стоял вплотную к стеклу и смотрел на него.

— Невозможно… — от неожиданности прошептал Альберт вслух.

Аурей не мог его видеть через зеркальное, с его стороны, стекло. Просто не мог. Может он смотрится в него, как в зеркало? Альберт поспешил успокоить себя и прошёл мимо, хотя точно видел, как Аурей следит за ним взглядом.

Холодный воздух немного остудил больную голову Альберта, и тот всё–таки немного успокоился. Подойдя к машине, быстро открыл дверь, сел внутрь, нажал на кнопку зажигания.

Ничего не произошло. Не было мягкого рычания двигателя, наоборот, он как–то тонко проскрипел и затих. Альберт снова и снова нажимал кнопку, двигатель снова и снова хрипел, пока наконец не перестал реагировать вовсе.

— Чтоб тебя…

Альберт ощутил тягостное чувство удовлетворённости. Всё произошло так, как он того и заслуживает. Как же иначе. Он прислонился к рулю лбом, опустив голову, и глухо завыл, близкий к тому, чтобы разрыдаться.

В окно постучали.

— Альберт? — послышался тихий и глухой голос Зильбермана.

Альберт быстро поднял голову и открыл дверь, удивившись встрече со старым врачом.

— Всё в порядке?

— Машина… не знаю, что… — Альберт запоздало осознал, что Зильберман, в отличие от него, уезжает с работы в положенное время, и нет ничего удивительного, что он на стоянке. — Сломалась. Такси буду вызывать, думаю.

— Такси? Альберт, зачем? Я живу не так уж и далеко от вас, — улыбнулся Исайя. — Пойдёмте! Я подвезу вас!

Альберт почему–то ждал подвоха, понимая, что странные мысли — последствия стресса. Думая отказаться, он всё–таки вышел из машины, не забыв и папку с делом Адкинса.

Зильберман приглашающе указал рукой к своему лёгкому вседорожнику.

— Я вас ещё раньше окликнуть хотел, но вы уж больно быстро шли, — говорил Исайя по пути к машине. — А потом гляжу, сели, а не заводитесь. Не расстраивайтесь вы так, — успокаивающе сказал он, открывая дверь. — Сломалась и сломалась, у каждого бывает!

— Да… конечно… — Альберт сел на пассажирское сиденье и попытался расслабиться.

Оно оказалось удобным, уж явно лучше, чем сиденья в его машине. Должность одного из ведущих психиатров Оак Мэдоу оплачивалась выше должности рядового эмпатолога.

— Вы что–то рано сегодня, Альберт. Чего это так?

Двигатель работал почти неслышно, машина быстро прогрелась, Альберт обмяк на сиденье, безучастно глядя в окно.

— Устал из–за Адкинса, — врать почти не пришлось. — Очень.

— Ох… — Зильберман щёлкнул кнопкой, включая музыку, и тут же убавил громкость. — Колтрейн. Вы не против, надеюсь…

— Конечно, — Альберту было всё равно, музыку он и так почти не слышал, кажется, играл джаз.

— Дело Адкинса, — продолжил Зильберман, следя за дорогой, но поблёскивая очками и в сторону Альберта тоже. — Я совершенно никак не могу пробиться дальше того, о чём вам уже говорил. Мы ходим вокруг да около, ничто, с чем я привык работать, не помогает.

— Правда?

Зильберман быстро–быстро закивал.

— Я даже — смешно сказать! — решил попробовать что–то из тех ещё, старых времён, — захихикал он. — Когнитивные методики, Сонди, MMPI даже… Ничего не добился.

Альберт невольно заинтересовался, хотя и ответил слабым, безучастным голосом:

— Может он уж имел с ними дело?

— Не похоже. Хотя, конечно, всё может быть. — Зильберман надул щёки и выдохнул, покачивая головой. — Вот так вот. А что у вас? Быть может эта ваша эмпатология более эффективна?

Ответил Альберт не сразу, ведь рассказать правду о том, что не справляется с пациентом, он просто не мог. Зильберман терпеливо ждал. Они почти доехали до выезда на дорогу к центру Куара–Нуво, когда Альберт заговорил:

— Всё крутится вокруг того, что он называет беспомощностью, доктор, — и рассказал всё, что произошло на сеансе, за исключением собственной реакции.

Зильберман выслушал его очень внимательно, Альберт описывал произошедшее подробно, упирая на детали. Вседорожник старого врача съехал с центра и встал в пробке по направлению к спальным районам, когда Альберт наконец сказал:

— Вот так вот… и что же, что скажете?

— Затянувшийся кризис среднего возраста. Настолько просто, что вполне может оказаться правдой, — отозвался Зильберман, постукивая ладонями по рулю. — У самых мрачных и ужасных действий очень часто бывают такие банальные предпосылки.

— Думаете? — заинтересовался Альберт, к этому моменту уже втянувшийся в разговор окончательно, успокоенный вечерней дорожной рутиной.

— Садиста или мазохиста третируют в детстве… — машина Зильбермана двинулась, пробка понемногу начала рассасываться. — Сексуальный маньяк подглядывает за занимающимися сексом родителями. Казалось бы, простые действия, но какой ворох сложных связей и взаимодействий они рождают! Человеческая психика — тончайшая вещь. К тому же…

Зильберман замолчал, сосредоточившись на дороге — люди шныряли туда и сюда, переходя в неположенных местах. Альберт ждал сколько мог и, не дождавшись ответа, нетерпеливо спросил?

— Что «к тому же»?

— Извините… к тому же, это понятное мне чувство. Вам–то и тридцати нет, а я… Понимаете, — Зильберман прищурился в напряжении мысли. — Удачный брак. Любимая работа. Всё это тянется и тянется. Любовь сладка, работа приносит удовольствие, это прекрасно, так?

— Так, — через комок в горле ответил Альберт.

— Время идёт. Однажды ты приходишь домой с работы, целуешь жену, ложишься спать. Утром просыпаешься, смотришь на себя в зеркало и понимаешь — это всё. Скорее всего ты уже не добьёшься ничего, сверх того, что у тебя уже есть. Все годы, что остались тебе, будут идти точно так же. Один повторяющийся раз за разом день, за очень редкими, конечно, исключениями…

Зильберман грустно улыбнулся.

— И что с этим поделать? Ведь это не плохо, это даже хорошо, но чёткое осознание того, что в твоей жизни уже ничего нет и больше никогда не будет, что ты беспомощен это изменить, от тебя ничего не зависит…

— Погодите, — перебил его Альберт из чувства противоречия. — Вы же сами сказали. Есть же любовь? Любимая работа? Какие–то другие факторы?

— А что? Любовь приедается. Другие факторы — вилами на воде писаны. А на работе попадётся начальник–самодур и всё, да и к тому же, кто сказал, что начальнику легче? Взять хотя бы нашего Антона, думаете, ему легко? Давление министерства, квартальные отчёты перед комиссией… Он беспомощен не меньше, чем все остальные, а может даже и больше. Адкинса можно понять, — подытожил Зильберман, сворачивая в знакомый Альберту район, где раньше асфальт был изрисован цветными рисунками. — Человек и правда в определённый момент становится очень беспомощен. Но вырваться из этой беспомощности таким методом? Увольте.

Альберт вспомнил Zabavu–Лин из своего сна. Вспомнил мёртвый язык.

— Zabava… — произнёс он вслух слово из него.

— Что?

— Тот спектр чувств, что вы описали. Я вспомнил, как он называется. Русская тоска, — ответил Альберт. — Набоков. Мы изучали его в университете.

— Русская тоска, — снова очень грустно усмехнулся Зильберман. — Беспомощными могут быть целые народы… А где они, русские? Что от них осталось? Русская тоска, русская литература и… — с силой мотнув головой из стороны в сторону, Зильберман пробежался пальцами по кнопкам музыкального центра автомобиля.

В машине заиграла музыка. Джаз. Начавшаяся поначалу медленно и трагично, внезапно мелодия взорвалась эмоциями, силой, красками, скоростью, быстро–быстро петляя и кружась.

— …и русская колыбельная.

Альберт понял, что это название композиции. Не сказать, что ему понравилось, но и отвращения он не испытал. Скорее, он пока что её не распробовал.