Помоги проекту - поделись книгой:
«Вчера он пришел резать восьмимесячного поросенка. Поросенка мы откармливали с весны, и он стал прямо как вепрь. Я помогал Павлу Федоровичу опаливать поросенка, а вечером мамка сготовила сковороду свеженины с картошкой. Павел Федорович наелся и стал дразнить нашего кота Фимку куском. Кот прыгнул и сильно укусил его за палец, потому что он хищник, жадный до мяса. Бабушка говорит: «Павел Федорович, довольно тебе робетиться». Павел Федорович за котом побежал и закричал: «Молчи, старая! Я этого вредного кота ликвидирую». Я захотел загородить Фимку, Павел Федорович чуть не стукнул меня по голове. Из-за этого я очень испугался и заболел. Он бегал за котом, а мы спрятались за печкой, только Маня смеялась, ведь она еще ребенок. Алеша, ты просил написать, о чем я мечтаю. Ты знаешь, я люблю рисовать, особенно природу. Даже во сне вижу то лес, то речку. Я надумал поступать в художественный техникум, чтобы получить права художника и документы. Я твердо буду стоять на этом. Если приедешь, привези бабушке очки. Все ожидают, когда ты приедешь.
Алеша перепрыгнул через курящийся поземкой сугроб и побежал на остановку. На бледном лбу, в переносье, сошлись резкие, точно угольком прочерченные, морщинки. Глубоко в скулах худого треугольного лица щурились светлые глаза. Месяц не писал своим. Надо немедленно ехать домой! И нечего думать об экскурсии в Ленинград. Прощай Эрмитаж, Русский музей и Медный всадник!
На остановке, постукивая себя портфелем по замерзшим коленям, Алеша прикрыл глаза и разом представил избу: ясно горит лампочка над столом, мать стирает у печи, по-мужски ходуном ходят ее лопатки на широкой спине. Бабушка на растопыренных пальцах держит пряжу. Володя примостился у стола, вырезает из чурки ракету. Манька стоит рядом, положила подбородок на край стола, таращит глаза, чтобы не заснуть. Пахнет березовым жаром; сверчок тренькает в темном углу. Кот Фимка ходит под ногами, саблей выгнув хвост, мурлыкает на всю избу. Только Павла Федоровича невозможно увидеть рядом с мамкой…
…Два года не видел Алексей родную улицу, покато уходящую к речке, к деревянному мосту. На перилах моста летом виснут пряди свежего сена, оставленные возами. Пахнут они лугами, рекой…
Зимой на лыжах ребята выкатывались через мост на ту сторону. Кто храбрее, летел мимо моста, ухал в крутизну — только снег вздымался столбом.
Два года не дышать березовым дымком из труб, не ступать по вечернему снегу по дороге к своим воротам. В проеме улицы синеют леса, в них прячутся неисчислимые села, полные теплой жизни; тянутся сумрачные лесные во́локи на десятки километров… Над двором — распростертая в облаках береза. Калитка под снежным навесом. Тяжелое заиндевелое кольцо. Два года не слышал он скрипучего голоса ступенек. В сенях — застекленевшие поленья, исширканный ветхий веник. Алеша потянул на себя тяжелую дверь — глаза застлало пеленой. Манька вскочила от стола.
— Леша-а-а! — Она кинулась к нему, чуть из валенок не выскочила, обхватила тонкими руками. — Леша!.. Бабушка! Леша приехал!
Бабушка испуганно выглянула из-за перегородки — стара совсем стала бабка, и внука уже робеет, стесненно улыбается.
Хлопнула дверь, Алеша по шагам узнал мать, обернулся. Она опустила на плечи шаль, шагнула к сыну, крепкими, тяжелыми руками прижала к груди. Два года не слышал он ее глухого голоса, насмешкой скрывающего судорогу в горле.
— Что не писал, молчком подкатил?
— Рады, а? Рады? — спрашивал Алеша, оглядываясь. — А где Володя?
Сейчас с улицы прибежит брат и, ныряя головой вперед, бросится к нему.
Мать, скидывая ватник, поспешно обернулась, рукой точно паутину отвела от испуганного лица, глаза застыли. Бабушка суетливо потянула пальто из рук дорогого гостя.
— Где же Володя? — повторил Алеша.
Мать метнулась к печи:
— Что ж стоим-то, за стол садись!
Алеша положил руку на голову Маньки.
— Где Володя?
Манька ссутулила плечи и беззвучно заплакала. Мать из-за перегородки выкрикнула злым голосом:
— Со вчерашнего вечера ищем, всех соседей обегали. Нету нигде — ну что ты поделаешь! — Видно, она хотела последние слова проговорить весело, шутливо.
Алеша почувствовал, как морозцем шевельнуло волосы на затылке.
— Что случилось-то?
Бабушка вздохнула:
— Все говорил… вот Алеша приедет, приедет…
Мать, стиснув губы, поставила на стол тарелки, побежала к печи; в суматошных ее движениях он почувствовал упрямство, досаду, страх.
— Что же случилось-то? — спросил Алеша, открывая чемодан и доставая подарки: матери — бусы, бабушке — платок, Маньке — капроновую куклу. Он подал матери бусы, улыбнулся по-мальчишески и сказал, глядя в ее убегающие глаза: — Это тебе, мам… И Володе подарок есть…
Мать взяла бусы, качнулась к порогу, ткнулась в притолоку и тяжело закашлялась слезами.
Алеша сопнул носом:
— Примерь, мам, подарок, примерь, однако…
— Что ж ему не то, что ж ему не так?! — закричала мать. У нее задрожала худая шея.
— Найдем, найдем мы его! — сказал Алеша уверенно, твердо и сам окреп от своей твердости. Стыдливо улыбаясь, он потянул мать за локоть, и она тихо пошла к столу, вытерла лицо, с нечаянной улыбкой глянула на бусы.
— Вчера под вечер все хорошо было, — рассказывала мать, доверительно поглядывая на Алешу и радуясь, что он хорошо ест. — Сидели, я из конторы пришла. Радио играло.
Алеша слушал внимательно и быстро ел. Бабушка молча кивала, Манька норовила вставить слово, даже вскакивала от нетерпения.
— Чай стали пить… — продолжала мать.
— Кто да кто чай стали пить? — быстро спросил Алеша.
— Ну, мы… все… — Мать покраснела.
— И дядя Паша! — сказала Манька и втянула голову в плечи.
— Кто он такой? — ровно спросил Алеша.
— Человек он здесь новый, но уже известный, механик, — сказала мать и спрятала руки со стола. — Сестра его продавщицей в сельпо, они родом из казаков. Он и в армии служил, и в Восточной Сибири работал на магистрали.
— Ага, — сказал Алеша. — Так. Ну, радио слушали, чай пили…
— Чай пили, — подхватила мать. — А Володька своими рисунками занимался на столе, вот тут… краски разложил, воду развел в кружке, ну, чисто мастерская… Да вот, смотри, какие он виды накрасил.
Мать указала в угол. Там висели на гвоздиках ссохшиеся акварельные этюды, целая стопка лежала в углу на скамье.
Здесь был голубой заяц, тощий и озабоченный, какой-то прозрачный, он мчал в желтых сполохах. Малиновые пики кипрея таинственно окружали старый колодец. Был еще странный пейзаж: лимонное небо над красными, почти пурпурными лесами, глубоко уходящими в сиреневые бездны. Это было пронзительно знакомо и вроде бы невиданно.
— Вишь ты, какие рисунки негодящие, — сказала мать, — он их не знай сколько каждый день наготавливает, да быстро так, ловко. Сидит и сидит, на улицу его не выгонишь. Угнется к столу и целую реку на столе разведет. Вот Павел Федорович и скажи ему: «Ты все мазюкаешь, а ничего не явственно, одни кляксы да кикиморы синие». Ну и стал у Володи рисунок брать, а кружка с водой опрокинулась.
— Как это она сама опрокинулась? — строго спросил Алеша.
— Дядя Паша опрокинул, — сказала Манька и тут же отклонилась от мамкиного шлепка.
— Кинулся Володя кружку поднимать, об угол стола стукнулся и, ровно телок, на Павла Федоровича кинулся. Да ведь с кулаками!
— Допек он его! — вдруг сердито сказала бабушка и постучала по столу темной рукой. — Допек!..
Мать оборвала ее:
— Кабы он не вцепился в Павла Федоровича, то и не случилось бы ничего этого! Он отцепил Володьку от себя, тот головой бодается, обзывает человека старше себя! Павел Федорович его и подтолкнул за дверь: охолодай, значит, маненько…
Алеша положил ложку.
— Как же так, за дверь? — спросил он, и сразу полосой вспыхнула бледная скула. — Мам, как же вы-то, а? На мороз!..
Мать точно одеревенела, тающим голосом докончила:
— Он-то его на минутку за дверь, а Володька тут же обратно вскочил, пальтишко схватил, шапку и побег! Мы за ним… Куда!.. Темно!
Алеша встал, костлявым кулаком потер подбородок. Мать виновато посмотрела на него, вздохнула — весь в отца. И отец так же вскакивал и тер кулаком подбородок в трудные минуты.
— Ну и тип ваш Павел Федорович, ну и личность скверная! — сказал Алеша.
Мать сжала губы.
— Ты прежде разберись, сынок…
— Будем искать, найдем. — Алеша решительно вышел из-за стола. — Я сейчас пойду в сельсовет.
Алеша надевал пальто, когда дверь открылась и в избу вошел, привычно шагнув через порог, незнакомый человек в коротком черном пальто, в красном шарфе, и, как только гость растерянно метнулся от Алеши черным взглядом и беззастенчиво улыбнулся бритым свежим лицом, Алеша понял, что перед ним Павел Федорович. Не таким, совсем не таким виделся он Алеше в озлобленном воображении. Ни свирепого заросшего мурла, ни мутных глаз. Павел Федорович быстро взял Алешину руку в свои холодные жесткие ладони (Алеша не мог простить себе, что не выдернул тут же свою руку) и совсем по-свойски, очень приветливо сказал:
— Здорово, Лёкса!
Алеша промолчал, чувствуя, что это человек, каких в деревне он не знал, — далекий, непонятный.
Павел Федорович снял шапку, волосы у него оказались глянцевитые, на висках колечками, вдоль щек стрелками бакенбарды.
— Вот ты, значит, какой, — довольно миролюбиво проговорил Павел Федорович, разглядывая Алешу. — Давно тебя ждали. Хорошо, что приехал до родного дома.
Павел Федорович говорил добродушно, даже улыбался, но Алеша почувствовал, как сохнет в горле от жгучей обиды: ведь из-за него ушел из дома Володя! Захотелось крикнуть Павлу Федоровичу в румяное его лицо: «Вы сюда не ходите!»
Но мать стояла рядом… Она положила руку Алеше на затылок, ласково, как когда-то в детстве, поворошила волосы и сказала шутливым голосом, скрывая волнение:
— Вот теперь вас два мужика в доме. Дело пойдет, наладится.
— А как же, конечно! Договоримся, — подхватил Павел Федорович и начал расстегивать пальто.
Алеша нагнул голову, упрямо сказал:
— Я еще в сельсовет должен успеть… Так что пойдемте на улицу. Там и поговорим. Володю надо искать.
— Ну что ж, верно! Идите поговорите, — поспешно согласилась мать, глядя на Павла Федоровича просящими глазами.
Павел Федорович вздохнул, погладил плоский затылок и не очень охотно проговорил:
— Что ж, пойдем побалакаем…
— Зачем вы прогнали Володю? — спросил Алеша, искоса глядя на большое, плохо различимое в сумерках лицо Павла Федоровича.
— Вранье, Алексей, выдумки, — возразил Павел Федорович. — Я его в лес не угонял, не прятал никуда… И не буду я с тобой разговаривать, если ты как следователь цепляешься! Ф-фу, я воды зашел попить, а ты тут допрос учиняешь.
Алеше стало вдруг так странно, что идет рядом человек, которого почему-то любит мать. Кто он такой, откуда?
— А у вас дети есть? — вдруг спросил Алеша.
— К душе подбираешься? — сказал Павел Федорович и остановился, нахмурясь. — «Прогнал Володю»! Тоже, сказал… Да куда он пропадет в родной деревне!.. Ты погоди, я зайду в этот дом, мы тут с сестрой квартируем.
Павел Федорович остановился около синего дома с желтой резьбой на окнах. Алеша удержал его за руку:
— Подождите! Я понимаю, вам все равно, что чужие пропадают мальчики, но у вас хоть страх-то есть?
— Какой страх? — с любопытством спросил Павел Федорович.
— Перед судом! Если, не дай бог, что случится, я разобьюсь, а вы от ответа не уйдете!
— Ты вон что… — Павел Федорович надвинулся на Алешу, дохнул на него. — Парнишка сам сбежал! И без всякой причины!
— Вы его будете искать вместе со мной!
Павел Федорович распахнул пальто, покрутил головой.
— Слушай, юный следопыт, чего ты мне приказы разводишь? Чего? На бога берешь?
— Я хочу знать, кто вы такой!
— Погоди!
— Кто вы есть в нашем обществе?
— Меня словами не вывернешь! Я все ступени прошел в твоем обществе! Ты, может, еще ножку свою сосал, а я шахты строил в Экибастузе да на Памире силикоз наживал, снежком разговлялся… Уголек рубал на высоте четыре тысячи двести метров! Пять раз лопаткой кинешь в вагонетку — и зови маму! Я свое отдал. Если хочешь знать, я сюда приехал, чтоб в покое жить. Хватит, наездился. Здесь у вас края тихие…
— Вы ради покоя и Володю запугивали?
— Порядок я люблю, — возразил Павел Федорович. — Ребенок порядка не знает. Я ему задание дал, а он не выполнил!
— Какое еще задание?
— Портрет свой нарисовать с фотокарточки в большом размере, с полной отделкой. Лестно ему должно быть, верно?
— Почему же? А если он не хочет?
— Как же так, если у него способность? Сделай, уважь! Примени свое умение… Учится плохо. Из тыквы какую-то рожу сделал. Без всякого порядка мажет и мажет. Лес нарисовал красный, а лес-то — зеленый! — сказал Павел Федорович и возмущенно уставился на Алешу.
— Ну и пусть, — сказал Алеша. — Вам-то что?
— Ненормально же! — вскрикнул Павел Федорович сердито и уязвленно. — Искажение! Сплошная ложь! Я его в колею вставлял! Чтобы был в здоровом духе, предан идеям. Мальчишка он запущенный.
Поделиться книгой: