Антология позднего Троцкого

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)

N 43.

 

ЕЩЕ К ВОПРОСУ О БОНАПАРТИЗМЕ

(Справка из области марксистской терминологии)

 

Некоторые критики обвиняют нас в том, что мы придаем термину бонапартизм слишком широкое и разнообразное применение. Критики не замечают, что таково же применение и других политических терминов, как "демократия", "диктатура", не говоря уж о "государстве", "обществе", "правительстве" и пр. Мы говорим об античной демократии (основанной на рабстве), о демократии средневековых цехов, о буржуазной демократии, о пролетарской демократии (в смысле государства), но также о партийной, синдикальной, кооперативной демократии и пр., и пр. Марксизм не может отказаться от таких устойчивых, консервативных понятий и от перенесения их на новые явления: без этого была бы вообще невозможна преемственность человеческой мысли. Но марксизм обязан, для избежания ошибок, каждый раз определять социальное содержание понятия и тенденцию его развития. Напомним, что Маркс и Энгельс называли бонапартистским не только режим Наполеона III, но и режим Бисмарка. 12 апреля 1890 г. Энгельс писал Зорге: "каждое нынешнее правительство nolens volens становится бонапартистским". Это было более или менее верно в отношении тогдашнего многолетнего периода аграрного кризиса и промышленной депрессии. Новый подъем капитализма со второй половины 90-х годов ослабил бонапартистские тенденции, послевоенный упадок капитализма чрезвычайно усилил их.

Чернов в своей "Великой русской революции" приводит отзывы Ленина и Троцкого о режиме Керенского, как зародыше бонапартизма, и, отвергая это определение, нравоучительно замечает: "бонапартизм совершает свои взлеты на крыльях славы". Этот теоретический "взлет" вполне в духе Чернова. Но Маркс, Энгельс, Ленин определяли бонапартизм не по крыльям, а по специфическому соотношению классов.

Под бонапартизмом мы понимаем такой режим, когда экономически господствующий класс, способный к демократическим методам правления, оказывается вынужден в интересах сохранения своей собственности, терпеть над собою бесконтрольное командование военно-полицейского аппарата, увенчанного "спасителем". Подобное положение создается в периоды особого обострения классовых противоречий: бонапартизм имеет целью удержать их от взрыва. Буржуазное общество не раз проходило через такие периоды, но это были так сказать лишь репетиции. Нынешний упадок капитализма не только окончательно подкопал демократию, но и обнаружил полную недостаточность бонапартизма старого типа: его место занял фашизм. Однако, мостом между демократией и фашизмом (в России 1917 г. - "мостом" между демократией и большевизмом) оказывается "личный режим", поднимающийся над демократией, лавирующий меж двух лагерей и охраняющий в то же время интересы господствующего класса: достаточно дать это определение, чтоб термин бонапартизм оказался полностью обоснован.

Во всяком случае мы констатируем, что: 1) ни один из наших критиков не дал себе труда вскрыть специфический характер предфашистских правительств: в Италии - Джиолитти и Факта; в Германии - Брюнинга, Папена, Шлейхера; в Австрии - Дольфуса; во Франции - Думерга, Фландена; 2) никто до сих пор не предложил другого термина. Что касается нас, то мы в другом термине не видим никакой нужды: термин Маркса, Энгельса, Ленина нас удовлетворяет вполне.

Почему мы настаиваем на этом вопросе? Потому что он имеет колоссальное значение, как теоретическое, так и политическое. Можно сказать: с того момента, как натиск двух враждебных классовых лагерей поднимает ось власти над парламентом, в стране официально открывается предреволюционный (или... предфашистский) период. Бонапартизм характеризует собою, таким образом, последний период, в течение которого пролетарский авангард может взять разбег для завоевания власти. Непонимание сталинцами природы бонапартистского режима приводит к тому, что они ставят диагноз: "революционной ситуации нет", и проходят мимо предреволюционной ситуации.

Дело осложняется, когда мы применяем термин бонапартизм к режиму Сталина и говорим о "советском бонапартизме". - "Нет, - восклицают наши критики, - у вас оказывается слишком много "бонапартизмов": термин получает недопустимо растяжимый характер..." и пр. Такого рода абстрактные, формальные, словесные возражения делаются обыкновенно тогда, когда нечего сказать по существу.

Несомненно, ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин не применяли термина бонапартизм к рабочему государству; не мудрено: у них не было для этого случая (что Ленин вообще не боялся переносить, с необходимыми ограничениями, термины буржуазного режима на рабочее государство, свидетельствует, например, его термин "советский госкапитализм"). Но что делать в тех случаях, когда хорошие старые книги не дают необходимых указаний? Надо попытаться жить своим умом.

Что означает "личный режим" Сталина и откуда он взялся? Он есть, в последнем счете, продукт острой классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией. При помощи бюрократически-полицейского аппарата власть "спасителя" народа и третейского судьи бюрократии, как правящего слоя, поднялась над советской демократией, превратив её в собственную тень. Объективная функция "спасителя" - охранять новые формы собственности, узурпируя политическую функцию господствующего класса. Разве эта точная характеристика сталинского режима не есть в то же время научно-социологическое определение бонапартизма?

Несравнимая ценность термина в том и состоит, что он позволяет сразу открыть крайне поучительные исторические сближения и определить их социальные корни. Оказывается: натиск плебейских или пролетарских сил на правящую буржуазию, как и натиск буржуазных и мелкобуржуазных сил на правящий пролетариат могут привести к чрезвычайно аналогичным (симметричным) политическим режимам. Таков неоспоримый факт, осветить который термин бонапартизм помогает как нельзя лучше.

Когда Энгельс писал, что "каждое нынешнее правительство nolens volens становится бонапартистским", он имел в виду, конечно, лишь тенденцию. В этой области, как и в других, количество переходит в качество. В каждой буржуазной демократии заложены черты бонапартизма. Точно также можно открыть элементы бонапартизма в советском режиме до Сталина. Но искусство научного мышления в том и состоит, чтоб определить, где именно количество переходит в новое качество. В эпоху Ленина советский бонапартизм был возможностью; в эпоху Сталина он стал действительностью.

Термин бонапартизм сбивает наивное мышление (a la Чернов) тем, что вызывает в памяти исторический образ Наполеона, как термин цезаризм - образ Юлия Цезаря. На самом деле оба эти термина давно отделились от исторических фигур, которые дали им свое имя. Когда мы говорим бонапартизм, без дальнейших определений, мы имеем в виду не историческую аналогию, а социологическое определение. Так, термин шовинизм имеет столь же общий характер, как и национализм, хотя первое слово происходит от французского буржуа Шовена, а второе - от нации.

Однако, в известных случаях, говоря о бонапартизме, мы имеем в виду более конкретное историческое сближение. Так, режим Сталина, представляя собою перевод бонапартизма на язык советского государства, обнаруживает в то же время ряд дополнительных черт сходства с режимом консульства (империя, но еще без короны), и не случайно: оба они выступают, как наследники и узурпаторы великих революций.

Мы видим, что правильное, т.-е. диалектическое применение термина бонапартизм не только не ведет к шаблонизированью, к этой язве мысли, а наоборот позволяет характеризовать интересующее нас явление со всей необходимой конкретностью, притом не изолированно взятое, как "уникум", а в исторической связи со многими другими родственными явлениями. Чего же большего можно требовать от научного термина?

 

 

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)

N 43.

 

ПОЧЕМУ СТАЛИН ПОБЕДИЛ ОППОЗИЦИЮ?

Вопросы, поставленные в письме тов. Зеллера*1, представляют не только исторический, но и актуальный интерес. На них приходится нередко наталкиваться и в политической литературе и в частных беседах, притом в самой разнообразной, чаще всего личной формулировке: "как и почему вы потеряли власть?". "Каким образом Сталин захватил в своих руки аппарат?". "В чем сила Сталина?". Вопрос о внутренних законах революции и контрреволюции ставится сплошь да рядом чисто индивидуалистически, как если б дело шло о шахматной партии, или о каком либо спортивном состязании, а не о глубоких конфликтах и сдвигах социального характера. Многочисленные лжемарксисты ничуть не отличаются в этом отношении от вульгарных демократов, которые применяют к великим народным движениям критерии парламентских кулуаров.

/*1 См. стр. 5-6.

Всякий, сколько-нибудь знакомый с историей, знает, что каждая революция вызывала после себя контрреволюцию, которая, правда, никогда не отбрасывала общество полностью назад, к исходному пункту, в области экономики, но всегда отнимала у народа значительную, иногда львиную долю его политических завоеваний. Жертвой первой же реакционной волны являлся, по общему правилу, тот слой революционеров, который стоял во главе масс в первый, наступательный, "героический" период революции. Уже это общее историческое наблюдение должно навести нас на мысль, что дело идет не просто о ловкости, хитрости, умении двух или нескольких лиц, а о причинах несравненно более глубокого порядка.

Марксисты, в отличие от поверхностных фаталистов (типа Леона Блюма, Поль Фора и др.), отнюдь не отрицают роль личности, её инициативы и смелости в социальной борьбе. Но, в отличие от идеалистов, марксисты знают, что сознание в последнем счете подчинено бытию. Роль руководства в революции огромна. Без правильного руководства пролетариат победить не может. Но и самое лучшее руководство не способно вызвать революцию, когда для нее нет объективных условий. К числу важнейших достоинств пролетарского руководства надо отнести способность различать, когда можно наступать, и когда необходимо отступать. Эта способность составляла главную силу Ленина*2.

/*2 У сталинцев дело обстоит как раз наоборот: во время экономического оживления и относительного политического равновесия они провозглашали "завоевание улицы", "баррикады", "советы повсюду" ("третий период"), теперь же, когда Франция проходит через глубочайший социальный и политический кризис, они бросаются на шею радикалам, т.-е. насквозь гнилой буржуазной партии. Давно сказано, что эти господа имеют привычку на свадьбе петь похоронные псалмы, а на похоронах - гимны Гименею.

Успех, или неуспех борьбы левой оппозиции против бюрократии, разумеется, зависел в той или другой степени от качеств руководства обоих борющихся лагерей. Но прежде, чем говорить об этих качествах, надо ясно понять характер самих борющихся лагерей; ибо самый лучший руководитель одного лагеря может оказаться совершенно негодным в другом из лагерей, - и наоборот. Столь обычный (и столь наивный) вопрос: "почему Троцкий не использовал своевременно военный аппарат против Сталина?" ярче всего свидетельствует о нежелании или неумении продумать общие исторические причины победы советской бюрократии над революционным авангардом пролетариата. Об этих причинах я писал не раз в ряде своих работ, начиная с автобиографии. Попробую резюмировать важнейшие выводы в немногих строках.

Не нынешняя бюрократия обеспечила победу Октябрьской революции, а рабочие и крестьянские массы под большевистским руководством. Бюрократия стала расти лишь после окончательной победы, пополняя свои ряды не только революционными рабочими, но и представителями других классов (бывшими царскими чиновниками, офицерами, буржуазными интеллигентами и проч.). Если взять старшее поколение нынешней бюрократии, то подавляющее большинство его стояло во время Октябрьской революции в лагере буржуазии (взять для примера хотя бы советских послов: Потемкин, Майский, Трояновский, Суриц, Хинчук и проч.). Те из нынешних бюрократов, которые в Октябрьские дни находились в лагере большевиков, не играли в большинстве своем сколько-нибудь значительной роли, ни в подготовке и проведении переворота, ни в первые годы после него. Это относится прежде всего к самому Сталину. Что касается молодых бюрократов, то они подобраны и воспитаны старшими, чаще всего из собственных сынков. "Вождем" этого нового, пореволюционного слоя и стал Сталин.

История профессионального движения во всех странах есть не только история стачек и вообще массовых движений, но и история формирования профсоюзной бюрократии. Достаточно известно, в какую огромную консервативную силу успела вырасти эта бюрократия и с каким безошибочным чутьем она подбирает для себя и соответственно воспитывает своих "гениальных" вождей: Гомперс, Грин, Легин, Лейпарт, Жуо, Ситрин и др. Если Жуо пока что с успехом отстаивает свои позиции против атак слева, то не потому, что он великий стратег (хотя он, несомненно, выше своих бюрократических коллег: недаром же он занимает первое место в их среде), а потому, что весь его аппарат каждый день и каждый час упорно борется за свое существование, коллективно подбирает наилучшие методы борьбы, думает за Жуо и внушает ему необходимые решения. Но это вовсе не значит, что Жуо несокрушим. При резком изменении обстановки - в сторону революции или фашизма - весь профсоюзный аппарат сразу потеряет свою самоуверенность, его хитрые маневры окажутся бессильными, и сам Жуо будет производить не внушительное, а жалкое впечатление. Вспомним, хотя бы, какими презренными ничтожествами оказались могущественные и спесивые вожди германских профессиональных союзов - и в 1918 году, когда, против их воли, разразилась революция, и в 1932 году, когда наступал Гитлер.

Из этих примеров видны источники силы и слабости бюрократии. Она вырастает из движения масс в первый, героический период борьбы. Но поднявшись над массами и разрешив затем свой собственный "социальный вопрос" (обеспеченное существование, влияние, почет и пр.), бюрократия все более стремится удерживать массы в неподвижности. К чему рисковать? Ведь у нее есть что терять. Наивысший расцвет влияния и благополучия реформистской бюрократии приходится на эпохи капиталистического преуспеяния и относительной пассивности трудящихся масс. Но когда эта пассивность нарушена, справа или слева, великолепию бюрократии приходит конец. её ум и хитрость превращаются в глупость и бессилие. Природа "вождей" отвечает природе того класса (или слоя), который они ведут, и объективной обстановке, через которую этот класс (или слой) проходит.

Советская бюрократия неизмеримо могущественнее реформистской бюрократии всех капиталистических стран вместе взятых, ибо у нее в руках государственная власть и все связанные с этим выгоды и привилегии. Правда, советская бюрократия выросла на почве победоносной пролетарской революции. Но было бы величайшей наивностью идеализировать, по этой причине, самое бюрократию. В бедной стране, - а СССР и сейчас еще очень бедная страна, где отдельная комната, достаточная пища и одежда все еще доступны лишь небольшому меньшинству населения, - в такой стране миллионы бюрократов, больших и малых, стремятся прежде всего разрешить свой собственный "социальный вопрос", т.-е. обеспечить собственное благополучие. Отсюда величайший эгоизм и консерватизм бюрократии, её страх перед недовольством масс, её ненависть к критике, её бешеная настойчивость в удушении всякой свободной мысли, наконец, её лицемерно-религиозное преклонение перед "вождем", который воплощает и охраняет её неограниченное владычество и её привилегии. Все это вместе и составляет содержание борьбы против "троцкизма".

Совершенно неоспорим и полон значения тот факт, что советская бюрократия становилась тем могущественнее, чем более тяжкие удары падали на мировой рабочий класс. Поражения революционных движений в Европе и в Азии постепенно подорвали веру советских рабочих в международного союзника. Внутри страны царила все время острая нужда. Наиболее смелые и самоотверженные представители рабочего класса либо успели погибнуть в гражданской войне, либо поднялись несколькими ступенями выше и, в большинстве своем, ассимилировались в рядах бюрократии, утратив революционный дух. Уставшая от страшного напряжения революционных годов, утратившая перспективу, отравленная горечью ряда разочарований широкая масса впала в пассивность. Такого рода реакция наблюдалась, как уже сказано, после всякой революции. Неизмеримое историческое преимущество Октябрьской революции, как пролетарской, состоит в том, что усталостью и разочарованием масс воспользовался не классовый враг, в лице буржуазии и дворянства, а верхний слой самого рабочего класса и связанные с ним промежуточные группы, влившиеся в советскую бюрократию.

Подлинные пролетарские революционеры в СССР силу свою почерпали не столько в аппарате, сколько в активности революционных масс. В частности, Красную армию создавали не "аппаратчики" (в самые критические годы аппарат был еще очень слаб), а кадры героических рабочих, которые, под руководством большевиков, сплачивали вокруг себя молодых крестьян и вели их в бой. Упадок революционного движения, усталость, поражения в Европе и Азии, разочарование в рабочих массах должны были неизбежно и непосредственно ослабить позиции революционных интернационалистов, и наоборот, усилить позиции национально-консервативной бюрократии. Открывается новая глава в революции. Вожди предшествующего периода попадают в оппозицию. Наоборот, консервативные политики аппарата, игравшие в революции второстепенную роль, выдвигаются торжествующей бюрократией на передний план.

Что касается военного аппарата, то он был частью всего бюрократического аппарата и по своим качествам не отличался от него. Достаточно сказать, что в годы гражданской войны Красная армия поглотила десятки тысяч бывших царских офицеров. 13 марта 1919 г. Ленин говорил на митинге в Петрограде: "Когда мне недавно тов. Троцкий сообщил, что у нас в военном ведомстве число офицеров составляет несколько десятков тысяч, тогда я получил конкретное представление, в чем заключается секрет использования нашего врага: как заставить строить коммунизм тех, кто являлся его противниками, строить коммунизм из кирпичей, которые подобраны капиталистами против нас! Других кирпичей нам не дано!" (Сочинения Ленина, т. XXIV, русское издание 1932 года, стенографический отчет, стр. 65). Эти офицерские и чиновничьи кадры выполняли в первые годы свою работу под непосредственным давлением и надзором передовых рабочих. В огне жестокой борьбы не могло быть и речи о привилегированном положении офицерства: самое это слово исчезло из словаря. Но после одержанных побед и перехода на мирное положение как раз военный аппарат стремился стать наиболее влиятельной и привилегированной частью всего бюрократического аппарата. Опереться на офицерство для захвата власти мог бы только тот, кто готов был идти навстречу кастовым вожделениям офицерства, т.-е. обеспечить ему высокое положение, ввести чины, ордена, словом, сразу и одним ударом сделать то, что сталинская бюрократия постепенно делала в течение последующих 10-12 лет. Нет никакого сомнения, что произвести военный переворот против фракции Зиновьева, Каменева, Сталина и проч., не составляло бы в те дни никакого труда и даже не стоило бы пролития крови; но результатом такого переворота явился бы ускоренный темп той самой бюрократизации и бонапартизма, против которых левая оппозиция выступила на борьбу.

Задача большевиков-ленинцев по самому существу своему состояла не в том, чтоб опереться на военную бюрократию против партийной, а в том, чтобы опереться на пролетарский авангард и через него - на народные массы и обуздать бюрократию в целом, очистить её от чуждых элементов, обеспечить над нею бдительный контроль трудящихся и перевести её политику на рельсы революционного интернационализма. Но так как за годы гражданской войны, голода и эпидемий, живой источник революционной массовой силы иссяк, а бюрократия страшно выросла в числе и в наглости, то пролетарские революционеры оказались слабейшей стороной. Под знаменем большевиков-ленинцев собрались, правда, десятки тысяч лучших революционных борцов, в том числе и военных. Передовые рабочие относились к оппозиции с симпатией. Но симпатия эта оставалась пассивной; веры в то, что при помощи борьбы можно серьезно изменить положение, у масс уже не было. Между тем бюрократия твердила: "Оппозиция хочет международной революции и собирается втянуть нас в революционную войну. Довольно нам потрясений и бедствий. Мы заслужили право отдохнуть. Да и не надо нам больше никаких "перманентных революций". Мы сами у себя создадим социалистическое общество. Рабочие и крестьяне, положитесь на нас, ваших вождей!". Эта национально-консервативная агитация, сопровождавшаяся, к слову сказать, бешеной, подчас совершенно реакционной клеветой против интернационалистов, тесно сплачивала бюрократию, и военную и штатскую, и находила несомненный отклик у усталых и отсталых рабочих и крестьянских масс. Так большевистский авангард оказался изолированным и по частям разбит. В этом весь секрет победы термидорианской бюрократии.

Разговоры о каких-то необыкновенных тактических или организационных качествах Сталина представляют собою миф, сознательно созданный бюрократией СССР и Коминтерна и подхваченный левыми буржуазными интеллигентами, которые, несмотря на свой индивидуализм, охотно склоняются перед успехом. Эти господа не узнали и не признали Ленина, когда тот, травимый международной сволочью, готовил революцию. Зато они "признали" Сталина, когда такое признание не приносит ничего, кроме удовольствия, а подчас и прямую выгоду.

Инициатива борьбы против левой оппозиции принадлежала собственно не Сталину, а Зиновьеву. Сталин сперва колебался и выжидал. Было бы ошибкой думать, что Сталин с самого начала наметил какой-либо стратегический план. Он нащупывал почву. Несомненно, что революционная марксистская опека тяготила его. Он фактически искал более простой, более национальной, более "надежной" политики. Успех, который на него обрушился, был неожиданностью прежде всего для него самого. Это был успех нового правящего слоя, революционной аристократии, которая стремилась освободиться от контроля масс и которой нужен был крепкий и надежный третейский судья в её внутренних делах. Сталин, второстепенная фигура пролетарской революции, обнаружил себя как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в её среде - не более того*1.

/*1 Говорить о Сталине, как о марксистском "теоретике", могут лишь прямые лакеи. Его книга "Вопросы ленинизма" представляет эклектическую компиляцию, полную ученических ошибок. Но национальная бюрократия побеждала марксистскую оппозицию своим социальным весом, а вовсе не "теорией".

Итальянский фашистский или полуфашистский писатель Малапарте выпустил книжку "Техника государственного переворота", в которой он развивает ту мысль, что "революционная тактика Троцкого", в противоположность стратегии Ленина, может обеспечить победу в любой стране и при любых условиях. Трудно придумать более нелепую теорию! Между тем те мудрецы, которые задним числом обвиняют нас в том, что мы, вследствие нерешительности, упустили власть, становятся по существу дела на точку зрения Малапарте: они думают, что есть какие то особые технические "секреты", при помощи которых можно завоевать или удержать революционную власть, независимо от действия величайших объективных факторов: побед или поражений революции на Западе и Востоке, подъема или упадка массового движения в стране и пр. Власть не есть приз, который достается более "ловкому". Власть есть отношение между людьми, в последнем счете - между классами. Правильное руководство, как уже сказано, является важным рычагом успехов. Но это вовсе не значит, что руководство может обеспечить победу при всяких условиях. Решают в конце концов борьба классов и те внутренние сдвиги, которые происходят внутри борющихся масс.

Но вопрос о том, как сложился бы ход борьбы, если б Ленин остался жив, нельзя, конечно, ответить с математической точностью. Что Ленин был непримиримым противником жадной консервативной бюрократии и политики Сталина, все более связывавшего с нею свою судьбу, видно с неоспоримостью из целого ряда писем, статей и предложений Ленина за последний период его жизни, в частности, из его "Завещания", в котором он рекомендовал снять Сталина с поста генерального секретаря, наконец, из его последнего письма, в котором он прерывал со Сталиным "все личные и товарищеские отношения". В период между двумя приступами болезни Ленин предложил мне создать с ним вместе фракцию для борьбы против бюрократии и её главного штаба, Оргбюро ЦК, где руководил Сталин. К XII-му съезду партии Ленин, по его собственному выражению, готовил "бомбу" против Сталина. Обо всем этом рассказано - на основании точных и бесспорных документов - в моей автобиографии и в отдельной работе "Завещание Ленина". Подготовительные меры Ленина показывают, что он считал предстоящую борьбу очень трудной; не потому, конечно, что он боялся Сталина лично, как противника (об этом смешно и говорить), а потому, что за спиною Сталина ясно различал сплетение кровных интересов могущественного слоя правящей бюрократии. Уже при жизни Ленина Сталин вел против него подкоп, осторожно распространяя через своих агентов слух, что Ленин - умственный инвалид, не разбирается в положении, и проч., словом, пускал в оборот ту самую легенду, которая стала ныне неофициальной версией Коминтерна для объяснения резкой враждебности между Лениным и Сталиным за последние год-полтора жизни Ленина. На самом деле, все те статьи и письма, которые Ленин продиктовал уже в качестве больного, представляют, пожалуй, самые зрелые продукты его мысли. Проницательности этого "инвалида" хватило бы с избытком на дюжину Сталиных.

Можно с уверенностью сказать, что, если бы Ленин прожил дольше, напор бюрократического всемогущества совершался бы, - по крайней мере в первые годы, - более медленно. Но уже в 1926 году Крупская говорила в кругу левых оппозиционеров: "Если бы Ильич был жив, он наверное уже сидел бы в тюрьме". Опасения и тревожные предвидения Ленина были тогда еще свежи в её памяти, и она вовсе не делала себе иллюзий насчет личного всемогущества Ленина, понимая, с его собственных слов, зависимость самого лучшего рулевого от попутных или встречных ветров и течений.

 

Значит, победа Сталина была неотвратима? Значит, борьба левой оппозиции (большевиков-ленинцев) была безнадежна? Такая постановка вопроса абстрактна, схематична, фаталистична. Ход борьбы показал несомненно, что одержать полную победу в СССР, т.-е. завоевать власть и выжечь язву бюрократизма, большевики-ленинцы не смогли и не смогут без поддержки мировой революции. Но это вовсе не значит, что их борьба прошла бесследно. Без смелой критики оппозиции и без страха бюрократии перед оппозицией курс Сталина-Бухарина на кулака неизбежно привел бы к возрождению капитализма. Под кнутом оппозиции бюрократия оказывалась вынужденной делать важные заимствования из нашей платформы. Спасти советский режим от процессов перерождения и от безобразий личного режима ленинцы не смогли. Но они спасли его от полного крушения, преградив дорогу капиталистической реставрации. Прогрессивные реформы бюрократии явились побочным продуктом революционной борьбы оппозиции. Это для нас слишком недостаточно. Но это - кое-что.

На арене мирового рабочего движения, от которого советская бюрократия зависит лишь косвенно, дело обстояло еще неизмеримо более неблагоприятно, чем в СССР. Через посредство Коминтерна сталинизм стал худшим тормозом мировой революции. Без Сталина не было бы Гитлера. Сейчас во Франции сталинизм через политику прострации, которая называется политикой "народного фронта", подготовляет новое поражение пролетариата. Но и здесь борьба левой оппозиции отнюдь не осталась бесплодной. Во всем мире растут и множатся кадры подлинных пролетарских революционеров, настоящих большевиков, которые примкнули не к советской бюрократии, чтоб пользоваться её авторитетом и её кассой, а к программе Ленина и к знамени Октябрьской революции. Под поистине чудовищными, небывалыми еще в истории преследованиями соединенных сил империализма, реформизма и сталинизма, большевики-ленинцы растут, крепнут и все более завоевывают доверие передовых рабочих. Безошибочным симптомом происшедшего перелома является, например, великолепная эволюция парижской социалистической молодежи. Мировая революция пойдет под знаменем Четвертого Интернационала. Первые же её успехи не оставят камня на камне от всемогущества сталинской клики, её легенд, её клевет и её дутых репутаций. Советская республика, как и мировой пролетарский авангард окончательно освободятся от бюрократического спрута. Историческое крушение сталинизма предопределено, и оно явится заслуженной карой за его бесчисленные преступления перед мировым рабочим классом. Другой мести мы не хотим и не ждем!

 

 

12-го ноября 1935 г.

 

 

Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)

N 46.

НЕРАБОЧЕЕ И НЕБУРЖУАЗНОЕ ГОСУДАРСТВО?

Политическая форма и социальное содержание

Товарищи Б. и К. снова поставили под знак вопроса классовый характер советского государства. Ответ, который они предлагают, по моему мнению, совершенно неправилен. Но так как названные товарищи не пытаются, подобно некоторым ультра-левым, заменить научный анализ пронзительным визгом, то с ними можно и должно снова обсудить этот исключительно важный вопрос.

Б. и К. не забывают, что главное отличие СССР от современного буржуазного государства в мощном развитии производительных сил. Они признают далее, что «экономическая структура, как она была установлена Октябрьской революцией, остается еще в основном неизменной». Они делают из этого тот вывод, что обязанностью советского и мирового пролетариата является защита СССР от империализма. В этих рамках у нас с Б. и К. — полное согласие. Но как ни важны эти рамки, они не охватывают вопроса в целом. Не солидаризуясь с ультра-левыми, Б. и К. считают, однако, что СССР перестал быть рабочим государством «в традиционном (?) смысле, данном этому термину марксизмом». А так как «экономическая структура остается еще в основном неизменной», то СССР не стал и буржуазным государством. Б. и К. отказываются в то же время — и с этим их можно только поздравить — считать бюрократию самостоятельным классом. В результате этих несогласованных положений получается, как и у сталинцев, что советское государство вообще не является организацией классового господства. Чем же оно является, в таком случае?

Перед нами, таким образом, новая попытка ревизии классовой теории государства. Мы, разумеется, не фетишисты: если новые исторические факты потребуют ревизии теории, мы перед этим не остановимся. Но плачевный опыт старых ревизий должен, во всяком случае, внушать нам спасительную осторожность. Мы десять раз обдумаем старую теорию и новые факты, прежде чем строить новую доктрину.

Б. и К. сами отмечают мимоходом, что, в зависимости от объективных и субъективных условий, господство пролетариата «способно находить свое выражение в значительном числе различных правительственных форм». Прибавим, для ясности: и через свободную борьбу разных партий внутри советов, и через монополию одной партии, даже через фактическое сосредоточение власти в руках одного лица. Разумеется, личная диктатура является симптомом крайней опасности для режима. Но в то же время она оказывается иногда единственным средством спасти этот режим. Классовая природа государства определяется, следовательно, не его политическими формами, а социальным содержанием, т.-е. характером тех форм собственности и отношений производства, которые данное государство охраняет и защищает.

Б. и К. в принципе не отрицают этого. Если они отказываются, тем не менее, видеть в СССР рабочее государство, то по двум причинам, из которых одна имеет экономический, другая — политический характер. «В течение последнего года — пишут они — бюрократия окончательно вступила на путь разрушения планового и национализованного хозяйства». (Только еще «вступила на путь?»). Дальше мы слышим, что ход развития «приводит бюрократию во все возрастающее и углубляющееся столкновение с потребностями и интересами национального хозяйства». (Только еще «приводит»?»). Противоречие между бюрократией и хозяйством наблюдалось и раньше, но за последний год «действия бюрократии активно саботируют план и разрушают государственную монополию». (Только «разрушают»? Следовательно, еще не разрушили?).

Второй вывод, как сказано, имеет политический характер. «Понятие диктатуры пролетариата не является, прежде всего, экономической, но преимущественно политической категорией… Все формы, органы, учреждения классового господства пролетариата ныне разрушены, а это означает, что классовое господство пролетариата разрушено». Этот второй довод, взятый изолированно, кажется неожиданным после того, что мы слышали о «различных формах» пролетарского режима. Разумеется, диктатура пролетариата есть не только «преимущественно», но полностью и целиком «политическая категория». Однако, сама политика есть лишь концентрированная экономика. Господство социал-демократии в государстве и в советах (Германия 1918-1919 гг.) не имело ничего общего с диктатурой пролетариата, поскольку оставляло неприкосновенной буржуазную собственность. Наоборот, режим, который охраняет экспроприированную и национализованную собственность от империализма, есть, независимо от политических форм, диктатура пролетариата.

Б. и К. «в общем» как бы признают это. Поэтому они и прибегают к сочетанию экономического довода с политическим. Бюрократия, говорят они, не только окончательно лишила пролетариат политической власти, но и загнала хозяйство в тупик. Если в предшествующий период бюрократия, при всех своих реакционных чертах, играла относительно-прогрессивную роль, то за последний период она окончательно превратилась в реакционный фактор. В этом рассуждении заключено здоровое ядро, которое находится в полном соответствии со всеми прежними оценками и прогнозами Четвертого Интернационала. Мы не раз напоминали о том, как «просвещенный абсолютизм» играл прогрессивную роль в развитии буржуазии, чтобы затем превратиться в тормоз этого развития: конфликт закончился, как известно, революцией. В подготовке социалистического хозяйства, писали мы, «просвещенный абсолютизм» может играть прогрессивную роль в течении неизмеримо более короткого времени. Этот прогноз явно подтверждается на наших глазах. Обманутая собственными успехами, бюрократия рассчитывала достигнуть все больших и больших коэффициентов хозяйственного роста. Между тем, она наскочила на острый кризис хозяйства, который явился одним из источников ее нынешней паники и бешеных репрессий. Значит ли это, что развитие производительных сил в СССР уже приостановилось? Мы не решились бы на такое утверждение. Творческие возможности национализованного хозяйства так велики, что производительные силы, несмотря на бюрократический тормоз, способны еще развиваться в течение ряда лет, хотя бы и в гораздо более умеренной прогрессии, чем до сих пор. Сделать на этот счет уже ныне точное предсказание вряд ли возможно. Во всяком случае тот политический кризис, который раздирает бюрократию, гораздо опаснее для нее сегодня, чем перспектива приостановки развития производительных сил. Для упрощения вопроса мы можем, однако, допустить, что бюрократия уже ныне стала абсолютным тормозом экономического развития. Означает ли, однако, сам по себе этот факт, что классовая природа СССР изменилась, или же, что СССР лишился какой бы то ни было классовой природы? Здесь, мне кажется, главная ошибка наших товарищей.

Буржуазное общество развивало производительные силы до мировой войны. Только за последнюю четверть столетия буржуазия стала абсолютным тормозом развития. Значит ли это, однако, что буржуазное общество перестало быть буржуазным? Нет, это значит лишь, что оно стало загнивающим буржуазным обществом. В ряде стран сохранение буржуазной собственности оказалось возможным лишь посредством установления фашистского режима. Другими словами: буржуазия лишилась всех форм и способов непосредственного политического господства. Значит ли это, однако, что государство перестало быть буржуазным? Нет, поскольку фашизм ограждает своими варварскими методами частную собственность на средства производства, постольку государство и при фашизме остается буржуазным.

Мы вовсе не собираемся придавать нашей аналогии исчерпывающее значение. Но она все же показывает, что концентрация власти в руках бюрократии и даже задержка развития производительных сил сами по себе еще не меняют классовой природы общества и его государства. Изменить эту природу может только вмешательство революционного или контр-революционного насилия в отношения собственности.

Но разве история не знает случаев классовой противоположности между государством и хозяйством? Знает! Когда третье сословие овладело властью, общество еще в течении нескольких лет оставалось феодальным. В течение первых месяцев советского режима, пролетариат господствовал над буржуазной экономикой. В области сельского хозяйства диктатура пролетариата опирались в течение ряда лет на мелкобуржуазную экономику (в значительной мере опирается и сейчас). В случае успеха буржуазной контр-революции в СССР, новому правительству пришлось бы, в течение длительного периода, опираться на национализованное хозяйство. Но, что означает такого рода временное противоречие между государством и хозяйством? Оно означает революцию или контр-революцию. Победа одного класса над другим и одерживается ведь для того, чтобы перестроить хозяйство в интересах победителя. Но такое состояние раздвоения, являющееся необходимым моментом всякого социального переворота, не имеет ничего общего с теорией бесклассового государства, которое, за отсутствием настоящего хозяина, эксплуатируется приказчиком, т.-е. бюрократией.

Норма и факт

То, что многим товарищам затрудняет правильную социологическую оценку СССР, это подмена объективного, диалектического подхода к вопросу субъективным и нормативным. Недаром Б. и К. говорят, что Советский Союз нельзя считать рабочим государством «в традиционном смысле, приданном этому термину марксизмом». Это значит, попросту, что СССР не отвечает тем нормам рабочего государства, какие выдвинуты в нашей программе. На этот счет спора быть не может. Наша программа рассчитана на прогрессивное развитие рабочего государства и тем самым — на его постепенное исчезновение. История же, которая не всегда действует «по программе», преподнесла нам процесс вырождения рабочего государства. Значит ли это, однако, что рабочее государство, которое пришло в противоречие с требованиями нашей программы, перестало, тем самым, быть рабочим государством? Печень, отравленная малярией, не отвечает нормальному типу печени. Но от этого она не перестает быть печенью. Для понимания ее природы уже недостаточно анатомии и физиологии. Нужна еще патология. Гораздо легче, конечно, при виде больной печени сказать: «этот предмет мне не нравится», и повернуться к ней спиной. Однако, врач не может позволить себе такой роскоши. Он должен в условиях самой болезни и вызванной ею деформации органа открыть способы терапевтического лечения («реформы») или хирургического вмешательства («революция»). А для этого он должен прежде всего ясно понять, что изуродованный орган есть печень, а не что-нибудь другое.

Возьмем, однако, более близкое сравнение: между рабочим государством и профессиональным союзом. С точки зрения нашей программы, профессиональный союз должен быть организацией классовой борьбы. Как быть, однако, с Американской Федерацией Труда? Во главе ее стоят заведомые агенты буржуазии. По всем существенным вопросам гг. Грин, Волл и Компания проводят политику, прямо противоположную интересам пролетариата. Можно продолжить аналогию и сказать, что, если до возникновения С.И.О., А.Ф.Т. выполняла еще до некоторой степени прогрессивную работу, то теперь, когда главное содержание деятельности А.Ф.Т. состоит в борьбе против прогрессивных (или менее реакционных) тенденций С.И.О., аппарат Грина окончательно стал реакционным фактором. Это будет совершенно правильно. Но от этого А.Ф.Т. не перестает быть организацией профессиональных союзов.

Классовый характер государства определяется его отношением к формам собственности на средства производства. Характер рабочей организации, как профессионального союза, определяется ее отношением к распределению национального дохода. То обстоятельство, что Грин и Компания защищают частную собственность на средства производства, характеризует их, как буржуа. Если бы эти господа защищали сверх того доходы буржуазии от всяких покушений со стороны рабочих, т.-е. вели борьбу против помощи безработным, то мы имели бы организацию скэбов, а не профессиональный союз. Между тем, Грин и Компания, чтоб не оторваться от своей базы, вынуждены, в известных пределах, руководить борьбой рабочих за увеличение их доли или, по крайней мере, против уменьшения их доли в национальном доходе. Этого объективного признака достаточно, чтоб мы во всех важных случаях могли провести разграничительную черту между самым реакционным союзом и организацией скэбов. Мы обязаны, тем самым, не только вести работу в А.Ф.Т., но и защищать ее от скэбов, Ку-Клукс-Клана и прочее.

Функция Сталина, как и функция Грина, имеет двойственный характер. Сталин служит бюрократии и тем самым мировой буржуазии: но он не может служить бюрократии, не охраняя того социального фундамента, который бюрократия эксплуатирует в своих интересах. Постольку Сталин защищает национализованную собственность от империализма и от слишком нетерпеливых и жадных слоев самой бюрократии. Эту защиту он осуществляет, однако, такими методами, которые подготовляют общее крушение советского общества. Именно поэтому сталинскую клику надо свергнуть. Но свергнуть ее должен революционный пролетариат. Передоверять эту работу империалистам он не может. Против империализма пролетариат защищает СССР, несмотря на Сталина.

Историческое развитие приучило нас к самым различным профессиональным союзам: боевым, реформистским, революционным, реакционным, либеральным и католическим. Иначе обстоит дело с рабочим государством. Такой опыт мы видим в первый раз. Отсюда склонность подходить к СССР исключительно под углом зрения норм революционной программы. Между тем, рабочее государство есть объективный исторический факт, который подвергается воздействию различных исторических сил и может, как видим, прийти в полное противоречие с «традиционными» нормами.

Товарищи Б. и К. совершенно правильно говорят, что Сталин и Компания служат своей политикой международной буржуазии. Но эту правильную мысль нужно вставить в определенные условия времени и места. Гитлер тоже служит буржуазии. Однако, между функциями Сталина и Гитлера есть разница. Гитлер защищает буржуазные формы собственности. Сталин приспособляет интересы бюрократии к пролетарским формам собственности. Тот же Сталин в Испании, т.-е. на почве буржуазного режима, выполняет функцию Гитлера (по политическим методам они вообще мало отличаются друг от друга). Сопоставление различных социальных ролей одного и того же Сталина в СССР и в Испании одинаково хорошо показывает и то, что бюрократия является не самостоятельным классом, а орудием классов; и то, что нельзя социальную природу государства определять добродетелью или подлостью бюрократии.

Буржуазная бюрократия рабочего государства?

Утверждение, что бюрократия рабочего государства имеет буржуазный характер, должно показаться не только непонятным, но и прямо бессмысленным людям формального склада мысли. Однако, химически-чистых типов государства не существовало и не существует вообще. Полу-феодальная прусская монархия выполняла важнейшие политические задачи буржуазии, но выполняла их по-своему, т.-е. в феодальном, а не в якобинском стиле. В Японии мы наблюдаем и сегодня еще аналогичное соотношение между буржуазным характером государства и полу-феодальным характером правящей касты. Все это не мешает тому, что мы достаточно хорошо различаем между феодальным и буржуазным обществом. Можно возразить, правда, что сотрудничество феодальных и буржуазных сил осуществимо неизмеримо легче, чем сотрудничество буржуазных и пролетарских сил, ибо в первом случае дело идет о двух формах классовой эксплуатации. Это совершенно верно. Но рабочее государство не создает в один день нового общества. Маркс писал, что в рабочем государстве сохраняются еще в первый период буржуазные нормы распределения. (См. об этом «Преданная Революция», глава «Социализм и государство»). Надо хорошо и до конца продумать эту мысль. Само рабочее государство, как государство, нужно именно потому, что еще остаются в силе буржуазные нормы распределения. Бюрократия является органом этого распределения. Это значит: даже самая революционная бюрократия является, в известной степени, буржуазным органом в рабочем государстве. Разумеется, решающее значение имеют: степень этой буржуазности и общая тенденция развития. Если рабочее государство разбюрокрачивается и постепенно сходит на нет, значит развитие идет в сторону социализма. Наоборот, если бюрократия становится все более могущественной, властной, привилегированной и консервативной, значит в рабочем государстве буржуазные тенденции растут за счет социалистических; другими словами, то внутреннее противоречие, которое в известной степени заложено в рабочем государстве с первых дней его возникновения, не уменьшается, как требует «норма», а возрастает. До тех пор, однако, пока это противоречие не перешло из области распределения в область производства и не взорвало национализованной собственности и планового хозяйства, государство остается рабочим.

Ленин говорил еще 15 лет тому назад: «Наше государство рабочее, но с бюрократическим извращением». Бюрократическое извращение представляло в тот период прямое наследие буржуазного режима и, в этом смысле, казалось простым пережитком. Под влиянием неблагоприятных исторических условий бюрократический «пережиток» получил, однако, новые источники питания и стал огромным историческим фактором. Именно поэтому мы говорим ныне о перерождении рабочего государства. Это перерождение, как показывает нынешняя вакханалия бонапартистского террора, приблизилось к критическому пункту. То, что было лишь «Бюрократическим извращением», готовится ныне пожрать рабочее государство без остатка и на развалинах национализованной собственности выделить новый имущий класс. Такая возможность чрезвычайно приблизилась. Но это все же только возможность, и мы не собираемся заранее склоняться перед нею.

За диалектику!

СССР, как рабочее государство, не отвечает «традиционной» норме. Это еще не значит, что оно — не рабочее государство. Но это не значит так же, что норма оказалась ложной. «Норма» рассчитана на полную победу международной пролетарской революции. СССР есть только частичное и изуродованное выражение рабочего государства, отсталого и изолированного.

«Чисто»-нормативное, идеалистическое, ультиматистское мышление хочет строить мир по-своему образу и просто отворачиваться от явлений, которые ему не нравятся. Голыми идеальными нормами руководствуются сектанты, т.-е. люди, которые являются революционерами только в собственном воображении. Они говорят: эти профессиональные союзы нам не нравятся, мы в них не входим; это рабочее государство нам не нравится, мы его не защищаем. Они каждый раз обещают начать историю с начала. Они, видите ли, построят идеальное рабочее государство, когда господь бог даст им в руки идеальную партию и идеальные профессиональные союзы. А до того счастливого момента, они как можно больше надуют губы против действительности. Сильно надутые губы и есть высшее выражение сектанской «революционности».

Чисто «историческое» мышление, реформистское, меньшевистское, пассивное, консервативное, занимается тем, что оправдывает, по выражению Маркса, сегодняшнее свинство вчерашним свинством. Представители этого типа входят в массовые организации, чтобы растворяться в них. Презренные «друзья» СССР приспособляются к подлостям бюрократии, ссылаясь на исторические условия.

В противоположность этим обоим типам диалектическое мышление — марксистское, большевистское — берет явления в их объективном развитии, и в то же время находит во внутренних противоречиях этого развития опору для осуществления своих «норм». Нельзя, разумеется, забывать при этом, что программные нормы только в том случае могут рассчитывать на осуществление, если являются обобщенным выражением прогрессивных тенденций самого объективного процесса.

Программное определение профессионального союза будет звучать приблизительно так: организация рабочих одной профессии или индустрии с целью 1) борьбы против капитала за улучшение положения трудящихся; 2) участия в революционной борьбе за низвержение буржуазии; 3) участия в организации хозяйства на социалистических началах. Если мы это «нормативное» определение сопоставим с реальной действительностью, то мы окажемся вынуждены сказать: на свете не существует ни одного профессионального союза. Но такое противопоставление нормы и факта, т.-е. обобщенного выражения развития и частного проявления того же развития, — такое формальное, ультиматистское, недиалектическое противопоставление программы и действительности совершенно безжизненно и не открывает никаких путей для вмешательства революционной партии. Между тем, нынешние оппортунистические профессиональные союзы под влиянием капиталистического распада могут, а при условии нашей правильной политики внутри союзов, должны приблизиться к нашим программным нормам и сыграть прогрессивную историческую роль. Это предполагает, разумеется, полную смену руководства. Нужно, чтобы рабочие Соединенных Штатов, Англии, Франции сумели прогнать Грина, Ситрина, Жуо и Компанию. Нужно, чтобы рабочие СССР сумели прогнать Сталина и Компанию. Если пролетариат своевременно прогонит советскую бюрократию, то он застанет еще после своей победы национализованные средства производства и основные элементы планового хозяйства. Это значит, что ему не придется начинать с начала. Огромная выгода! Легкомысленно пренебрегать такой возможностью могут только радикальные щеголи, привыкшие беззаботно прыгать с ветки на ветку. Социалистическая революция — слишком грандиозная и трудная задача, чтоб можно было с легкой душой махнуть рукой на ее неоценимые материальные достижения и начинать все с начала.

Очень хорошо, что т.т. Б. и К., в отличие от нашего французского товарища К. и ряда других, не забывают о факторе производительных сил и не отказывают Советскому Союзу в защите. Но это все же совершенно недостаточно. А что, если преступное руководство бюрократии приостановит рост хозяйства? Неужели же т.т. Б. и К. пассивно предоставят в этом случае империализму разрушать социальные основы СССР? Мы уверены, что нет. Однако, их немарксистское определение СССР, как не-рабочего и не-буржуазного государства, открывает двери для всяких выводов. Вот почему это определение должно быть категорически отвергнуто.

Господствующий и вместе угнетенный класс

«Как может наша политическая совесть не возмущаться, — говорят ультра-левые, — когда нас хотят заставить поверить будто в СССР, при режиме Сталина, «господствующим» классом является пролетариат…?!». В такой абстрактной форме это утверждение действительно способно «возмутить». Но дело в том, что абстрактные категории, необходимые в процессе анализа, совершенно не годятся для синтеза, который требует как можно более полной конкретности. Пролетариат СССР является господствующим классом в отсталой стране, где не хватает еще самых необходимых жизненных благ. Пролетариат СССР господствует в стране, составляющей лишь 1⁄₁₂ часть человечества; над остальными 11⁄₁₂ господствует империализм. Господство пролетариата, изуродованное уже отсталостью и бедностью страны, уродуется вдвойне и втройне давлением мирового империализма. Орган господства пролетариата — государство — становится органом давления империализма (дипломатия, армия, внешняя торговля, идеи и нравы). В историческом масштабе борьба за господство идет не между пролетариатом и бюрократией, а между пролетариатом и мировой буржуазией. Бюрократия только передаточный механизм этой борьбы. Борьба не закончена. Несмотря на все усилия московской клики доказать свою консервативную надежность (контр-революционная политика Сталина в Испании!), мировой империализм не доверяет Сталину, не жалеет для него унизительных щелчков и готов, при первом благоприятном случае, свергнуть его. Гитлер — и в этом его сила — только более последовательно и откровенно выражает отношение мировой буржуазии к советской бюрократии. Буржуазии, фашистской, как и демократической, мало отдельных контр-революционных подвигов Сталина, ей нужна законченная контр-революция в отношениях собственности и открытие русского рынка. Пока этого нет, она считает советское государство враждебным ей. И она права.

* * *

Внутренний режим в колониальных и полу-колониальных странах имеет преимущественно буржуазный характер. Но давление иностранного империализма настолько изменяет и искажает экономическую и политическую структуру этих стран, что национальная буржуазия (даже в политически независимых странах Южной Америки) лишь отчасти достигает положения господствующего класса. Давление империализма на отсталые страны не меняет, правда, их основного социального характера, ибо субъект и объект давления представляют лишь разные уровни развития одного и того же буржуазного общества. Тем не менее разница между Англией и Индией, Японией и Китаем, Соединенными Штатами и Мексикой так велика, что мы строго различаем между угнетающими и угнетаемыми буржуазными странами и считаем своим долгом поддерживать вторые против первых. Буржуазия колониальных и полу-колониальных стран является полугосподствующим полуугнетенным классом.

Давление империализма на Советский Союз имеет задачей изменить самую природу советского общества. Борьба — сегодня мирная, завтра военная — идет из-за форм собственности. В качестве передаточного механизма этой борьбы, бюрократия опирается то на пролетариат против империализма, то на империализм против пролетариата, чтоб увеличить свою собственную власть. В то же время она нещадно эксплуатирует свою роль распределителя скудных жизненных благ для обеспечения своего благополучия и могущества. Тем самым господство пролетариата принимает урезанный, согнутый, исковерканный характер. Можно с полным основанием сказать, что пролетариат, господствующий в одной, отсталой и изолированной стране, все еще остается угнетенным классом. Источником угнетения является мировой империализм; передаточным механизмом угнетения — бюрократия. Если в этих словах: «господствующий и в то же время угнетенный класс», есть противоречие, то оно вытекает не из ошибок мысли, а из противоречия в самом положении СССР. Именно поэтому мы и отрицаем теорию социализма в отдельной стране.

Признание СССР рабочим государством — не типом, а искажением типа — вовсе не означает теоретической или политической амнистии по отношению к советской бюрократии. Наоборот, ее реакционный характер полностью раскрывается в свете противоречия между ее антипролетарской политикой и потребностями рабочего государства. Только при такой постановке вопроса наше разоблачение преступлений сталинской клики приобретает движущую силу. Защита СССР включает в себя не только беззаветную борьбу против империализма, но и подготовку низвержения бонапартистской бюрократии.

Опыт СССР показывает, как велики возможности, заложенные в рабочем государстве, и как велика его сила сопротивления. Но этот же опыт показывает, как могущественно давление капитала и его бюрократической агентуры, как трудно пролетариату добиться полного освобождения, и как важно воспитывать и закалять новый Интернационал в духе непримиримой революционной борьбы.

 

 

Койоакан, 25 ноября 1937 г.

№ 62-63, Февраль 1938 г.

 

БОНАПАРТИСТСКАЯ ФИЛОСОФИЯ ГОСУДАРСТВА