Помоги проекту - поделись книгой:
– Не заметила. – Я виновато улыбнулась, рассматривая осколки, лежащие вокруг черного фонаря.
Мы только зашли в парк. Он пострадал от ненастья не так сильно. Деревья не лежали на дорожках, а мусор, который мог принести в парк сильный ветер, дворники уже убрали.
– Смотри под ноги, – грубо сказал Джеймс, но добавил мягче: – Мало ли что.
– Хорошо. – Я кивнула и сделала вид, что меня не обидело его замечание.
– Не хочешь выпить кофе? – спросил Джеймс как ни в чем не бывало. – Немного согреемся.
Он показал на маленький кофейный домик, который окружали многовековые деревья, тянущиеся вверх, грозясь проткнуть небо. Перед кофейней была небольшая площадка, а дальше вились тропинки к лавочкам под навесами.
– Хочу. Только давай не будем сидеть в кофейне. Лучше пройдемся.
– Жди, сейчас все будет.
Пока Джеймс ходил за кофе, я стояла на тропинке и, засунув руки в карманы плаща, осматривалась по сторонам. В парке было немноголюдно: несколько женщин прогуливались с детьми; сгорбившись, на работу бежали клерки. И куда же без старушек? Никакой ураган не помешал им выйти из своих квартир, чтобы обсудить последние новости. Мне навстречу медленно шли две пожилые женщины. Обе опирались на трости, но передвигали ногами активно, будто сдавали школьный норматив по физкультуре.
– Знаешь, Мэгги, – донесся до меня их разговор, – ночной ураган по старому поверью предвестник больших несчастий. Помнишь середину 60-х? Страшное было время. И ведь ураган за ураганом! Точно что-то грядет. Что-то ужасное.
– Не говори ерунды, Гвэн. Кажется, ты пересмотрела телевизор.
– Ничего я не пересмотрела! Вот увидишь, скоро нас настигнут беды.
Я вздохнула и прикрыла глаза. Голоса пожилых женщин становились все тише, а вот детский плач и возмущения молодых мамочек нарастали. Они кружили вокруг меня, как стая птиц. А потом стало приближаться нечто странное. Крики. Кричал юноша. Его голос нарушал будничное умиротворение, раскалывал спокойствие. Не иначе как шторм. Я поморщилась, пытаясь понять, откуда доносится звук. Слева. Кричащий человек направлялся в мою сторону.
Я открыла глаза и увидела в нескольких метрах от себя светловолосого кучерявого юношу. Молодой человек держал в руках стопку флаеров и громко кричал, зазывая людей в театр, как глашатай в средневековой Англии на невообразимое шоу:
– Дамы и господа, в Лондон приехал театр «GRIM». Десять лет гастролей, и вот, долгожданное возвращение! Подходите за флаером! Предъявите его в кассах города, и вам сделают скидку! Сущие пенни за представление, которое вы никогда не забудете! Оно изменит всю вашу жизнь!
Кончики моих пальцев зачесались в предвкушении работы. Еще несколько минут назад я сомневалась, смогу ли написать статью для «Таймс», но, увидев этого парня в порванных джинсах и черной, затасканной куртке, все сомнения развеялись по ветру.
Театр «GRIM». Театр, который гастролировал десять лет. Сенсация. Эксклюзив. Шанс получить работу мечты.
– Добрый день, – я улыбнулась, когда глашатай подошел ко мне. – А что это за театр – «GRIM»? Никогда о таком не слышала.
Юноша распахнул свои большие глаза. Я смущенно улыбнулась. Мои знания о театрах ограничивались большими признанными театрами в Лондоне. О других я не знала.
– Это легендарный театр, – восторженно произнес юноша. Он так сильно удивился вопросу, что забыл протянуть мне флаер.
– А что в нем легендарного?
В этот момент к нам подошел Джеймс, держа в руках два стаканчика с кофе. Пока юноша рассказывал про «GRIM», упомянув дату его основания и
– У, жуть какая, – сказал Джеймс и хотел вернуть флаер, но я перехватила бумажку.
– Дай посмотреть.
– Никогда не интересовался театром и не буду. Странные какие-то. Сектанты, видимо, – сморщился он.
– Нет, они…
Я не слышала, что ответил глашатай на нетактичное высказывание Джеймса в адрес труппы театра. Мое внимание приковал флаер. С глянцевой красно-черной листовки взирали шесть актеров – двое взрослых мужчин и четверо парней (им было лет по двадцать пять или чуть больше). На всех классические черные костюмы, черные рубашки и лилово-красные галстуки. Лица актеров сильно выделялись на темном фоне белизной, но мне не хватило духу рассмотреть их черты. Но я заметила нечто странное: на шеях актеров красовались однотипные татуировки: театральные маски, объятые огнем. Они напоминали об аде. Глядя на них, я боялась моргнуть. Казалось, сделай я это, и пойму, что маски двигаются, смеются, злобно шипят.
– Сара, с тобой все хорошо? Ты побледнела, – встревожился Джеймс и взял меня за запястье. По сравнению с его кожей моя казалась ледяной.
– Все нормально, я просто сегодня мало спала, голова закружилась от недосыпа. Да и погода… Не переживай, я о’кей. – Я попыталась улыбнуться, но ничего не вышло. Мышцы рта не слушались, их будто бы замазали цементом. Я глубоко вздохнула, не обращая внимания на парня с флаерами, который смотрел на меня, как на картину в музее – с нескрываемым любопытством.
– Может, сядем на лавочку под навесом? Там должно быть сухо, – сказал Джеймс, приобняв меня за плечи. Он делал вид, что не замечает пристальный взгляд парня, хотя у самого на руках от злости вздулись вены. Ни с того ни с сего он начал ревновать меня к этому мальчишке.
– Да, давай.
Мы отошли, а парень продолжил призывать прохожих посетить театр «GRIM». Вокруг гуляли люди, мимо нас пробежал ребенок, весело рассказывая маме выдуманную сказку. А я шла, еле передвигая ногами, и чувствовала в душе неописуемую тоску и злость. Но на кого? Я хотела оттолкнуть Джеймса и сказать, чтобы не сжимал мое запястье так сильно – мне было больно. Но я ничего не сказала. Поджала губы и покорно шла к навесу, который находился в нескольких метрах от кофейни.
– Похоже, дождь был косой, лавочки мокрые. Подожди.
Джеймс снял куртку и постелил ее на деревянную лавочку. Когда я села, мне стало легче дышать.
– Как ты? Все хорошо?
– Да, лучше. Кажется, все-таки дал о себе знать недосып, – заметила я, глубоко вздохнув. Непонятная злость все еще клокотала внутри, как проклятое дитя, но я не давала ей выплеснуться наружу. – Но ничего, капучино взбодрит.
Джеймс сел на корточки передо мной, а я отхлебнула немного кофе, не чувствуя приятной терпкости эспрессо и нежности вспененного молока. Напиток показался пресным.
– И что ты так смотришь? Я похожа на смерть? – попыталась пошутить я, взглянув на Джеймса.
– Нет, – он замотал головой. Потом дотронулся рукой до моих волос и сказал: – На лесную фею. И особенно, когда распускаешь волосы.
Я улыбнулась, вспоминая, как тщательно несколько часов назад собирала волосы в конский хвост – свою любимую прическу. Многие говорили, что с распущенными волосами я выгляжу гораздо лучше, но я никак не могла изменить стиль. Студенческая привычка: когда волосы не лезут в лицо, легче писать лекции.
Джеймс приподнялся, потянулся ко мне, и мы поцеловались. Но, когда Джеймс целовал меня, перед моими глазами стояла четкая картинка, как если бы я действительно видела ее, – шестеро актеров с дьявольскими татуировками на шеях. И эти татуировки смеются. Я зажмурилась сильнее, пытаясь понять: маски действительно смеялись или это была всего лишь моя фантазия?
«Конечно, фантазия. Иначе и быть не может, – про себя усмехнулась я. – Но возвращение актеров… сойдет ли это за сенсацию, если я возьму у них интервью?»
Внутри у меня залетали бабочки в предвкушении интересной работы. Когда находишь идею, какой бы странной она ни была, часть ее будто селится внутри и напоминает о себе легким трепетом.
– Скоро на работу, – сказала я, вставая с лавочки. – Пойдем. Мне уже лучше.
Я не лукавила. И злость, и плохое самочувствие покинули меня так же внезапно, как и дали о себе знать.
Джеймс взял меня за руку, и мы вышли из-под навеса. Парня с флаерами нигде не было. Люди, как обычно, бежали по делам через парк, где еще несколько минут назад вертелся странный парнишка, зазывая всех в камерный театр «GRIM».
Когда мы проходили мимо кофейни, я заметила на дороге флаер, заляпанный грязью. Я подняла его, пока не видел Джеймс, и засунула в боковой карман плаща.
6
Весь рабочий день я провела как в бреду – у меня все валилось из рук: за смену я разбила две чашки, рассыпала новую упаковку кофейных зерен и пролила на клиента капучино, когда протягивала ему пластиковый стаканчик. Руки не слушались, а мозг будто бы отключился. Хотя нет, не отключился. Думал о другом. Снова и снова я мысленно возвращалась в парк, где услышала о театре «GRIM». Как бы я не сопротивлялась, мысли о нем завладели мной, не давая спокойно работать. Я совершала один промах за другим, а потом молилась всем богам, чтобы мистер Дартл не пришел с проверкой. Иначе я осталась бы без работы в один миг. В тот роковой день этому способствовало абсолютно все.
Когда до конца рабочего дня оставалось всего полчаса, я услышала звон дверного колокольчика. В это время я стояла спиной к входу и ополаскивала в маленькой раковине тряпку, чтобы протереть столики. Внутри у меня все тут же похолодело, рука замерла, а звук воды, стекающей в водопровод, неприятно сдавил мозг. Очень медленно я опустила взгляд на пол, где в прозрачном целлофановом пакете лежали осколки чашек и рассыпанные зерна. Я еще не успела их выбросить. Мусорный мешок стоял рядом, как предвестник неминуемого увольнения.
– Привет! – произнес до боли знакомый голос. Страх коснулся моего горла и вырвался наружу тихим «уф».
– Напугала, – развернувшись к Джейн, сдавленно сказала я. Передо мной стояла лучшая подруга: она светилась, как солнце, озаряя собой мрак, который кружил вокруг меня почти весь этот день. – Ты какими судьбами?
– Была тут на задании, фотографировала последствия урагана на Пикадилли и вот решила забежать, проверить, как ты. А ты ждала в такое позднее время кого-то другого? Мистера Дартла? – Джейн прищурилась и посмотрела по сторонам. Потом заправила за ухо черную прядь волос и тихо произнесла: – Хьюстон, проблем нет. Все чисто.
– Это не смешно.
– А никто и не смеется, – серьезно сказала Джейн. Дурашливое выражение вмиг покинуло ее лицо. – Видела бы ты себя со стороны. Я думала, у тебя сердце остановится, когда ты повернулась ко мне. Долго это еще будет продолжаться? Ты за кофемашиной все свои нервы оставишь. И душу.
«Легко тебе говорить, – подумала я, глядя на подругу, – у тебя есть диплом магистра и любимая работа фотожурналиста».
Я не завидовала Джейн, но иногда она жутко раздражала, и особенно сильно – когда говорила, что в этой жизни все можно достать с легкостью. В отличие от нее, у меня этой легкости не было. Если Джейн была пуховым пером, парящим над морем, то я представляла себя упавшим с крыши кирпичом, поднять который одним мизинцем весьма проблематично.
– Нет, все в порядке, просто устала за смену, – сказала я и с тряпкой в руках пошла к столикам, чтобы их протереть. – И о чем ты вообще? Я люблю кофе. Душу и нервы точно тут не оставлю.
– Ты придумала, про что будешь писать для «Таймс»? – проигнорировав мои последние слова, спросила Джейн.
Моя рука замерла над столиком. Потом я все-таки опустила ладонь и начала медленно водить мокрой тканью по гладкой поверхности дерева.
– Не уверена. Пока думаю над этим.
– Могу помочь с темой. – Джейн села за столик, который я протирала. Подруга внимательно посмотрела на меня, блеснув карими глазами: – Вчера я получила интересное задание – фоторепортаж с забастовки у министерства образования. Кучка подростков вооружилась плакатами с надписями в духе «Долой школу, мы за самообучение». Кажется, нас ждет маленькая революция. Дети хотят получать знания через онлайн-курсы и изучать биографии людей, сколотивших миллиарды. Они хотят читать то, что нравится им, а не то, что прописано в графе «Домашнее задание на каникулы». Как тебе идея для статьи? Из этого можно слепить все что угодно: и репортаж, и интервью.
Я села напротив Джейн и задумалась. Она была права: старая школьная система рушилась на глазах. Подростки бастовали, желая избавиться от традиций. Они шли против системы, как молодежь 60-х[5]. В те времена страна почувствовала волну перемен: появились «Битлз», «Роулинг Стоун». Выходцы из обычных семей смогли сломать каноны во многих сферах. Они стали популярны, хотя в них не текла голубая кровь. А новое поколение пыталось проломить другую стену. Стену образования.
«Но если школьники будут учиться иначе – так, как хотят они сами, – что ожидает страну?»
Джейн подкинула мне любопытную тему. В ней можно было покопаться и написать несколько статей. Причем разных форматов – интервью, аналитику. Я уже представила, какие вопросы буду задавать социологам и психологам. Революция в школьном образовании – серьезная вещь. Она затрагивает многие аспекты жизни, ведь именно в этом возрасте человек начинает развиваться. Что будет, если на его развитие повлияют миллионеры и их мысли? Вырастет ли в таком случае счастливое поколение?
– Кстати, что я еще хотела сказать, – Джейн устало вздохнула и посмотрела на меня. – Ураган сломал светофоры. На дорогах – труба дело. Давно такого не видела. За мной должен заехать Питер, но, кажется, я быстрее доберусь до дома на метро. И зачем он вообще вызвался меня встречать? Никогда не встречал, а в самый странный день года решил показать, какой он заботливый. Сумасшедший, не иначе…
На монолог Джейн я ничего не ответила. Только кротко улыбнулась и продолжила готовить кофейню к закрытию.
Пока я ехала домой на метро, прокручивала в голове предложение подруги. Но как только переступила порог квартиры и начала снимать плащ, из его кармана выпала бумажка. Помятая и заляпанная грязью реклама. Тот самый флаер, который целый день не давал мне покоя и мешал работать. Поговорив с Джейн, я и забыла о театре «GRIM».
Присев на диван, я тяжело вздохнула, отложила флаер, достала из сумочки телефон и загуглила название театра. Поисковик выбросил мне тонну информации: заметки, профессиональные интервью, обзоры, любительские статьи и сайты именитых критиков, писавших о британском театре. И вот сюрприз – оказывается, я все-таки кое-что знала о театре «GRIM». Здание театра находилось на той же улице, где и кофейня, в которой я работала, – на Пикадилли. Как раз там, где сегодня из-за урагана сломались светофоры и образовалась большая пробка. Стоило мне вспомнить об этом, как в голове зазвучали резкие и протяжные гудки автомобилей, попавших в затор.
Я снова взяла в руки листовку, отковыряла ногтем застывшую грязь, разгладила заломы и начала всматриваться в лица актеров, стараясь не обращать внимания на мерзкие татуировки на их шеях.
Слева на флаере было изображение коренастого мужчины лет сорока пяти. Классический костюм делал из него телохранителя из боевиков, а тонкая бородка – искусного соблазнителя, покорителя женских сердец. Угольно-черные волосы только добавляли его образу обаяния, хотя сам актер не был красив. Так, обычный мужчина, ничего особенного. Даже его прическа нисколько меня не удивила: типичная стрижка всех британцев. Но поражал цепкий взгляд. Он глядел с листовки так, будто все обо мне знал. Но сам создавал впечатление скрытного, молчаливого, но вместе с тем волевого человека.
Рядом с ним стоял рыжий мужчина. Он был высоким, а его худоба создавала сильный контраст с бицепсами его соседа. Я не дала бы рыжему больше сорока лет, хотя копна солнечных волос превращала его в мальчишку-сорванца. Про таких часто говорят: «Никакие годы его не берут. Даю руку на отсечение, что в восемьдесят лет он будет казаться ребенком». В его взгляде светились озорство и доброта, хотя на флаере он, как и остальные, был серьезен, как политический лидер.
Около рыжего мужчины стояли два светловолосых брата-близнеца. Я дала бы им около двадцати шести лет. Сначала они показались мне полностью идентичными – родинка к родинке, глаза к глазам. Но, приглядевшись, я заметила в них сильное отличие – первый брат, как и телохранитель, создавал впечатление неприступности и скрытности, а второй был его полной противоположностью. Не шут, но черты его лица выглядели определенно мягче: плавные линии губ, острый нос, светлые сверкающие глаза. Я долго не могла понять, в чем причина этих маленьких, но существенных отличий. Я будто смотрела на демона и ангела. И у ангела, как я позже заметила, татуировка на шее была словно выцветшей. Не такой яркой и четкой, как у брата.
Следующий парень напоминал модель, как с обложки журнала или показа мод. Ему я дала бы не больше двадцати пяти. Длинные светлые волосы струились по плечам, губы были сложены в тонкую линию, а томный взгляд пленял не хуже приворотного зелья. В отличие от остальных, он слегка улыбался. Хотя нет, это нельзя было назвать улыбкой – скорее ее тень, случайно запечатленная фотоаппаратом.
И только крайний, шестой актер, не вызвал у меня никаких эмоций. Обычный юноша. Без изюминки, загадок и тайн. У него были красиво уложенные темно-каштановые волосы, гладковыбритая кожа, точеное лицо, близко посаженные глаза и густые брови. Если первый актер напугал меня, второй насмешил, остальные показались загадочными, то шестого я приняла как данность. И не задержала на нем взгляда.
Перевернув флаер, я узнала, как их зовут. Орсон Блек, Чарли Уилсон, близнецы Деймон и Отис Фишеры, Дэвид Мосс и Том Харт. Имена располагались в той же последовательности, что и фигуры на другой стороне листовки. Тогда я еще не знала, что имена актеров – формальность. Между собой они пользовались прозвищами. И прозвища их были как клеймо или родословная.
Снова повернув флаер лицевой стороной, я зацепилась взглядом за татуировки, которые мужчины гордо демонстрировали. И снова я почувствовала подступающую тошноту. Неприятное чувство зародилось в желудке и начало подниматься все выше, подбираясь к горлу. Я поморщилась и отложила флаер.
Театр «GRIM». Теперь я знала, что находилось в здании, которое пять лет притягивало меня к себе, когда я проходила мимо него на работу. Темно-серое, в стиле барокко, с вытянутыми окнами, неизменно зашторенными темной тканью, оно завораживало. Это здание стояло отдельно, не сцепляясь с другими для экономии места. Вокруг театра «GRIM» зияла непривычная для Пикадилли пустота.
Каждый день на протяжении пяти лет я заглядывала в окна театра, надеясь кого-нибудь увидеть по ту сторону тонкого стекла, но всегда натыкалась на черное полотно, которое служило непроницаемой занавеской. Я думала, почему здание всегда пустует. Не заброшенное, но безлюдное. Никаких табличек и баннеров. Пустота.
Но, узнав о существовании театра «GRIM», мне стало понятно – оказывается, здание принадлежало гастролирующему театру. Казалось странным, что директор труппы не сдавал его во время разъездов, словно все это здание – собственность труппы.
«Я хочу о вас написать. Но что? Ваш приезд – не эксклюзив, о нем точно уже рассказали информационные агентства», – думала я, вертя в руках флаер – грязный, мятый. Ему было место в мусорке, а я все никак не могла его отпустить.
Я встала с дивана, подошла к письменному столу и, открыв со скрипом шкафчик, положила в него флаер. Потом села и открыла старый, потрепанный временем ноутбук. Зашумев, как стиральная машина, он начал загружаться.
Пискнул телефон. Джейн прислала сообщение.
«Ну как, уже прорабатываешь мою идею про образование? Я нашла героя для интервью. Младший брат моей коллеги ходил на митинг, он не из стеснительных, может рассказать что-нибудь острое и интересное».
– То ничего, то сразу все, – горько усмехнулась я, читая сообщение.
Выбирая тему для статьи, я понимала – мне нельзя промахнуться. У меня был лишь один шанс попасть в «Таймс». Ошибись я с темой и героем, мои мечты о работе умерли бы, не сделав даже вздоха.
Но на сообщение Джейн я так и не ответила.
7
На Лондон опустилась ночь – она пробралась во все дома и комнаты, а я все сидела за ноутбуком, изучая информацию о легендарном театре. В «GRIM» не работали девушки. Словно выход на сцену был им запрещен. Но их явно ждали увидеть в зрительском зале – все интервью актеров так и кричали, что они жаждут женского внимания; хотят слушать биение женских сердец, громкие аплодисменты и томные вздохи.
–
–
Театр был популярен у девушек. Это не казалось странным. Нет ничего удивительного, что девушки хотят смотреть на мужчин. И главное – на умных, талантливых мужчин. А актеры именно такими и казались. Но я не нашла в Интернете никакого фан-клуба. Поклонницы не общались между собой, не обменивались информацией, не выкладывали случайные фотография актеров. Это было необычно, если вспомнить истерию вокруг участников популярных рок-групп. Проведя несколько часов за изучением личных аккаунтов поклонниц «GRIM», я сделала вывод: актеров любили тихо, но очень преданно.
Несколько девушек даже сделали такие же тату, как у актеров. Они не акцентировали на этом внимание, но случайные фото, которые я нашла, так и кричали: «Смотрите! Я набила маски на шею, как у [имя любимчика]». Выглядело это жутковато.
Но татуировки девушек сильно отличались от меток на шеях актеров. Даже те, что казались идентичными, не несли в себе такого ужаса, как подлинники. Глядя на поклонниц, у меня не возникало чувства, что татуировки на их шеях заговорят, засмеются или одарят меня злобным взглядом. В отличие от меток актеров, тату девушек были мертвы. Просто картинки. Ничего необычного.
Поклонялись театру не только молоденькие девочки. Рецензии серьезных театральных интернет-изданий так и кричали, что «GRIM» – настоящее чудо XXI века. Утонченный, живой, эксцентричный, страстный и вдохновляющий. За вечер я набрала ворох прилагательных, описывающих труппу. Зрители, критики – все заявляли, что без «GRIM» театральное искусство потеряет все очарование. Хвалебные отзывы сыпались со всех сторон, а я, сидя в своей комнате, отбивалась от них: еще чуть-чуть и меня завалило бы по самое горло.
«Глядя на них, я думаю, что Станиславский[6] жив. Они играют, как учил маэстро. Неизменная классика, которая, смешиваясь с видением современного человека, создает сильные и громкие работы. Художественный руководитель театра «GRIM» – гений и мастер», – прочитала я репортаж американского журналиста и глубоко вздохнула. Я не любила громкие высказывания и не доверяла им. Все громкое на самом деле ложно. Громкие слова – игра. Даже если взять отношения в паре: первым уходит тот, кто в рупор кричал о своей любви.
Устав от этих славословий, я подумала:
– Возьму интервью у одного из актеров «GRIM», а потом схожу на представление. Не удивят – напишу рецензию о гениальном театре, который на самом-то деле оказался простой самодеятельностью. Устрою настоящий разгром.
Довольная планом, я хотела закрыть браузер, но вдруг мой взгляд зацепился за нелепый и смешной заголовок. Он вплыл из ниоткуда: «Возможно, Вас это заинтересует».
Поделиться книгой: