Кадры решают все

Узнав от Кирилла, что Горьков женился, Ирина обрадовалась, в воображении сразу нарисовалась прелестная картинка дружбы семьями, но увы… Все попытки Ирины сблизиться новобрачные деликатно отклоняли.

Вот сегодня, например, Кирилл идет в парк не из деликатности, не для того, чтобы не мешать им с Гортензией Андреевной. Квартира большая, места всем хватит, и на стол она найдет что поставить. Никаких с этим проблем, но Женя высвистывает Кирилла в парк, будто они не солидные семейные люди, а пэтэушники.

Ирина догадывалась, что Горьков игнорирует ее из-за профессии. Она судья, то есть представительница правоохранительных органов, от которых его семья страшно пострадала. Что ж, имеет право.

Иногда ей хотелось обсудить это с Кириллом, попросить его объяснить Жене, что она другая, всегда стремится судить по справедливости, но Ирина понимала, что некоторые лодки раскачивать не нужно. Иногда проще потерпеть маленькое разочарование и неудобство, чем ставить ультиматумы. Кирилл – мужчина, ему все эти тонкости, кто к кому ходит в дом, до фонаря, он и не замечает, что Горьков бойкотирует его жену, а когда она ткнет его в это носом, придется реагировать. В итоге Женя обидится, Зейда встанет на его сторону, и Кирилл лишится добрых приятелей. Нет, пусть идет как идет, а со временем Горьков, может, поумнеет, совершит качественный скачок, или как там у него в философии прописано, и сообразит, что нельзя ненавидеть всех служителей закона из-за парочки бессовестных ублюдков.

Зато благодаря Жениному бойкоту до Ирины наконец дошло, что такое ответственность перед советским народом.

Раньше эта фраза казалась ей затертым до полной бессмысленности клише, дешевой демагогией, используемой в целях запугивания молодого специалиста. На тебе ответственность перед всем советским народом, неси этот груз, пусть он пригибает тебя к земле, чтобы ни охнуть, ни вздохнуть, а только следовать руководящим указаниям.

Но ведь действительно каждый твой приговор решает судьбу не только подсудимого, но и всех его близких, и начинается цепная реакция, которая неизвестно, чем закончится и когда прекратится. Осудишь невиновного или оправдаешь виноватого – родные разуверятся в правосудии и встанут на путь самосуда, а глядя на них, советские люди сделают вывод, что правосудие не защитник их интересов, а опасный и всемогущий враг, от которого лучше всего прятаться, но помогать и становиться на его сторону ни в коем случае нельзя. Дашь слишком мягкое наказание домашнему хулигану, его сосед на радостях прибьет жену. Оправдаешь расхитителя социалистической собственности – через неделю с предприятий будет вынесено все до последней нитки, а что станут продавать гражданам под видом молока, алкоголя и колбасы, вообще страшно подумать.

Вот что такое ответственность перед советским народом, и судья, к сожалению, вынужден ее нести.

Закрыв дверь за мужем, Ирина вздохнула. Вот и в предстоящем деле… Влепишь срок творцу, виновному только в том, что доверился материально ответственным лицам, советский народ мигом поймет, как у нас обстоит со свободой слова. А оправдаешь расхитителя, и того хуже. Людям станет ясно, что при всеобщем равенстве существует у нас высшая каста, которой все дозволено. И сболтнуть лишнего, и жадную ручку запустить в государственный карман.

А может быть, она просто себя накручивает, раздувает свою значимость до грандиозных размеров, чтобы схлопнуться в ничтожность, ведь абстрактная ответственность перед народом не так тяжела, как конкретная перед человеком. Где целый народ, и где ты. Молекула, песчинка, на что ты можешь повлиять? Какой бы ты приговор ни вынесла, мир от этого не перевернется.

Заглянув к Егору и убедившись, что они с Володей мирно возводят башню из кубиков, точнее говоря, Володя строит, а старший брат лежит на полу с книжечкой, Ирина вернулась в большую комнату, где Гортензия Андреевна, азартно хмурясь, испытывала возможности машины на кусочке старой простыни.

– Нет, вы подумайте, Ирочка, какое чудо! – воскликнула она. – Восторг! Единственный минус, ноги некуда девать.

– Так давайте я вам другой стул принесу, поудобнее.

Гортензия Андреевна засмеялась:

– Нет, нет, не в этом дело! Просто я привыкла к ножному приводу, и как только включаю, нога начинает рефлекторно раскачиваться. Ну давайте, давайте, раздевайтесь! – старушка вскочила из-за стола.

– Зачем? – оторопела Ирина.

– Буду мерку с вас снимать! – Гортензия Андреевна схватила сантиметр в старомодной коробочке из слоновой кости с изображением какой-то колоннады и карандаш, заточенный по-учительски остро. – Не терпится начать настоящую работу!

– А поверх платья нельзя снять?

– Ирочка, ну мы же с вами делаем сарафанчик, а не шубу!

Пришлось покориться.

– Как у вас получается, будто у заправской портнихи, – пробормотала Ирина, удивленная стремительностью, с какой Гортензия Андреевна снимала с нее мерки.

– Ну а то! Школа! Я еще жалкая дилетантка, а мои мама с бабушкой в эвакуации только и выжили благодаря швейной машинке. Все, одевайтесь, разворачивайте миллиметровку, и начнем с вами строить выкройку.

– Боюсь, я могу только бумагу придержать, чтобы не сворачивалась, – мрачно заметила Ирина.

– А больше никто и не просит! – фыркнула Гортензия Андреевна.

Бормоча себе под нос, она принялась вычерчивать какие-то загадочные перпендикуляры, и Ирине удалось даже вспомнить значения некоторых портновских аббревиатур, которые они проходили в школе на уроках домоводства. Наверное, их там действительно учили разным полезным вещам, но у Ирины в памяти осталось только бесконечное запугивание, что если они останутся такими, как они есть, то есть лентяйками и неумехами, то ничего хорошего в жизни их не ждет.

Через полчаса сложных расчетов выкройка была готова, и, хоть Ирина была полным профаном в этом деле, даже ей стало ясно, что готовое изделие будет весьма и весьма фривольным.

– А не слишком? – спросила она.

– Ну что вы, Ирочка! Вы у меня будете настоящая Джина Лоллобриджида и даже лучше! – Гортензия Андреевна азартно щелкнула ножницами. – И соблазнительно, и в то же время прилично.

– А где спина?

– Зачем вам летом спина, скажите на милость! В жару она будет только мешать, а для ленинградской погоды мы сделаем сюда такой небольшой пиджачок или болеро, а захотите, просто накинете легкий газовый шарфик. Знаете что? У Кирилла ведь есть старые джинсы?

Ирина кивнула.

– Так мы из них сострочим вам шикарную молодежную курточку, а если не хватит ткани, то жилеточку. Вот вам и спина на здоровье.

– Нанесем удар заносчивой Вандербильдихе, – засмеялась Ирина.

– Так точно! Кстати, раз речь зашла о классике, как там ваш «Стенька Разин и княжна»?

– Что? – не поняла Ирина.

Гортензия Андреевна быстро резала бумагу, куски которой, заворачиваясь, с тихим шелестом падали на пол.

– Процесс над бандой киношников, – пояснила она, не отрываясь от своего занятия.

– Ах, это, – Ирина поморщилась, – готовлюсь и мечтаю как-нибудь отвязаться. Хоть на больничный иди…

– Что так?

– Да вот не могу понять, вор мой подсудимый или просто снимал антисоветские фильмы.

– За последнее не переживайте, – заметила Гортензия Андреевна, эффектным жестом расстилая по столу старый крепдешин цвета красного вина, – последние лет десять у нас все фильмы антисоветские.

– Да? – пожав плечами, Ирина присмотрелась. Цветочный рисунок балансировал на грани вульгарности, но не скатывался в нее.

– На вас будет смотреться хорошо, – с нажимом произнесла Гортензия Андреевна, – в изделии совсем по-другому заиграет. Так, Ира, я достаю булавки, поэтому в ближайшие полчаса Володя не должен войти в эту комнату. Дальше: здесь восемь штук я вынимаю, восемь же должна убрать.

– Хорошо, Гортензия Андреевна.

Ирина вышла в детскую, попросила Егора, чтобы еще последил за братом, и вернулась в портновский цех, где ей немедленно дали держать подушечку для булавок и наказали не сводить с них глаз, чтобы, не дай бог, ни одна не потерялась.

– Прямо все-все антисоветские? – переспросила Ирина.

– Ну разве что кроме тех, в которых, отчаявшись найти хороший сценарий, стали экранизировать протоколы производственных совещаний, – усмехнулась Гортензия Андреевна, – а остальные все.

– Но в большинстве лент идеология выдержана…

– Идеология-то через край, а вот идеи нет! Вместо деятельного героя какие-то неприкаянные холодные и голодные женщины и никчемные маменькины сыночки, вместо фабулы – страдания на ровном месте, снятые инфантилами про инфантилов и для инфантилов.

– Вы уж припечатали…

– Возможно, мне просто не везло на хорошие картины, но, не являясь ценительницей кинематографа, я смотрю только то, что часто показывают по телевизору, и к большому моему сожалению, не нахожу в них ничего, кроме детской обиды на мир, что он не такой, как хочется. И самое страшное, что снято это бывает на очень высоком художественном уровне, поэтому проникает людям прямо в сердце. Так, сейчас не отвлекайте меня праздными разговорами, я режу ткань. Держите здесь.

Ирина послушно натянула там, где ей сказали.

А ведь Гортензия Андреевна права… Какой бы ни был Соломатин лютый антисоветчик, народ все равно не смотрит его невнятицу и идеи его не ложатся на подкорку. Где-то с пятнадцатой минуты фильма персонажи его могут нести любую крамолу, ведь интеллектуал, способный выдержать до этого момента, и так уже ненавидит советский строй всеми фибрами своей души. Разве что детские его картины, так там наоборот, слишком топорно, слишком в лоб подано, чтобы человек проникся.

И совсем другое дело всенародно любимые шедевры, такие, например, как «Служебный роман» или «Ирония судьбы».

Ирина любила эти фильмы, но почему-то вместо смеха они вызывали у нее тяжелую тоску, особенно «Ирония…». Точно Гортензия Андреевна сказала – про неприкаянных женщин и никчемных маменьких сынков.

В «Осеннем марафоне» сынок хоть показан так, как есть, а в большинстве современных фильмов он заявлен положительным героем, на которого не грех равняться.

Как-то незаметно героический посыл послевоенных картин сменился на что-то такое непонятно-сложное и, в общем, безысходное, но благодаря мастерству создателей заходит этот яд в голову очень даже хорошо.

– Искусство, конечно, должно ставить сложные вопросы, – усмехнулась Гортензия Андреевна, – только не надо забывать, что сложные вопросы – это те, которые сложно решить, а не те, что сложно понять. Я это к тому говорю, что соломатинское творчество не имеет ни малейшего отношения к его криминальным делишкам. Воровал – получай срок, нет – иди дальше снимай свою лютую антисоветчину.

– Как бы еще это понять…

– Но, Ира, это же не убийство, а хозяйственное преступление. Там все должно быть понятно из финансовой отчетности.

– К сожалению, это не всегда так, – вздохнула Ирина. – Организатор преступной группы может вообще не быть должностным лицом. Просто он, например, знает, где сбыть неучтенные излишки и через какую дырку в заборе их можно вынести. Или придумал новый способ раскроя ткани. Вот вы, Гортензия Андреевна, сейчас разложили выкройку максимально экономно, чтобы оставалось как можно меньше бесполезных лоскутков, но все равно кое-что пойдет у нас в мусор, верно?

– Ну конечно, Ирочка.

– Так и на производстве, без отходов не бывает, но вдруг найдется ушлый человек, который придумает карту раскроя так, что выгадает с каждого рулона дополнительные десять метров, только припуски на швы придется сделать на несколько миллиметров меньше, вот и все. И совсем необязательно этот гений будет фигурировать в финансовой отчетности, но свою долю с прибыли будет исправно получать. В общем, самая мелкая сошка может оказаться Наполеоном преступного мира, а директор предприятия – просто непрофессиональным руководителем.

Гортензия Андреевна тяжело вздохнула и сказала, что больше никаких советов давать не станет, потому что за последние тридцать лет самым таинственным злодеянием в ее практике была подделка отметок в дневнике.

– Конечно, эти киношники в последнее время больно много о себе стали понимать, – заключила она, – и цензура их замучила, и снимать-то не дают, и денег мало платят… Небожителями хотят быть, и это, конечно же, недопустимо. В Советском Союзе все люди равны, но, с другой стороны, с помощью судебного произвола тоже нехорошо это доказывать.

* * *

Альбина Семеновна целую неделю не вызывала ее к себе, и в Вериной душе затеплилась робкая надежда, что обойдется. В конце концов, кому есть дело до нее, простого инструктора? До развода посидит тише мыши, а там биография снова будет чиста. Но нет, ее неумолимая судьба осталась верна себе, и только Вера слегка приободрилась, как позвонила секретарша Альбины и пригласила ее на аудиенцию.

Вера вошла в просторный кабинет робко, опустив голову, и остановилась у самой двери.

– Проходи, проходи, – улыбнулась Альбина радушно, – садись поближе и рассказывай, как ты справляешься, моя дорогая.

Вера удивилась, но не сильно, зная по опыту, что начальница умеет очень мягко постелить, а спать невозможно.

Устроившись на самом краешке ближайшего к начальнице стула, она по-ученически сложила руки на коленках и, не поднимая глаз, пробормотала, что контролирует ситуацию, ждет только приговора, чтобы развестись, и где угодно готова подтвердить, что не знала о Мишкиных махинациях.

Альбина Семеновна кивнула, придав лицу участливое выражение, очень красноречивое, но вряд ли выражавшее искренние чувства.

– Значит, твердо решила расторгнуть брак?

– Ну конечно, Альбина Семеновна! Для меня неприемлемо быть женой уголовного преступника, – выпалила Вера давно заготовленную фразу.

– Верю, верю, девочка, – перегнувшись через широкую столешницу, Альбина Семеновна потрепала Веру по плечу, что было у нее высшим жестом одобрения, – и общественность тоже тебе верит. Больше скажу, очень многие считают, что это именно ты донесла в милицию.

Вера вздрогнула. Сама новость не была для нее неожиданной, потому что в субботу ей звонила жена Мишкиного подельника, экспедитора Малюкова, и обложила в три погибели, назвав в числе прочих прискорбных определений стукачкой. «Чистенькой захотела остаться, тварь, – вопила Малюкова, – зассала и сразу к ментам? Ну ничего, мы еще посмотрим, еще так тебя на суде говном обмажем, вовек не отмоешься!» Вере было наплевать, что о ней думает пьяная Малюкова, но что версия, будто она заложила преступную группировку, в которую входил Миша, дошла до Альбины Семеновны, было неприятно. А главное, черт знает, как реагировать? Какой ответ будет для нее выгоднее?

Вздохнув, она наконец отважилась посмотреть начальнице в глаза:

– Альбина Семеновна, если бы я была более внимательной и поняла, что муж ворует, то обязательно посоветовалась бы с вами, прежде чем что-то предпринимать.

– Вот и молодец, вот и умница.

Сказав это, Альбина Семеновна встала из-за стола и подошла к Вере, положила ей ладонь на плечо и сильно надавила, когда та хотела встать из уважения к начальнице.

– Сиди-сиди… Ситуация, конечно, тяжелая, так давай мы с тобой по сигаретке, пока никто не видит? – заговорщицки подмигнув, Альбина Семеновна достала из маленького шкафчика, скрытого за дубовой панелью, пачку «Мальборо». Вера не курила, но отказаться не решилась, послушно высекла огонек из яркой импортной зажигалки, подала сначала Альбине, потом прикурила сама и быстро выдохнула противный горький дым.

Начальница села напротив, положила ноги в изящных немецких лодочках на краешек стола для заседаний и, зажмурившись, медленно и мечтательно выпустила в потолок струйку дыма. То ли оказывала доверие, то ли просто решила, что перед Верой нечего стесняться, раз с ней все кончено.

– Ты, солнышко, с разводом-то не торопись пока, – улыбнулась она, – это всегда успеешь… Лучше скажи, ты ему адвоката пригласила? В СИЗО навещала?

Вера резко мотнула головой:

– Нет, еще чего! Я ворам потакать не собираюсь.

– Правильно, правильно, но ты ведь все-таки жена его.

– Только до приговора. Альбина Семеновна, я не лгу, когда говорю, что у меня ничего общего нет с этим человеком.

– Ты погоди, погоди, не кипятись. Никто не просит тебя оправдывать расхитителя, но семья для настоящего коммуниста – это понятие серьезное. Сплеча рубить тоже не надо… Никто, Верочка, не осудит, если ты передашь своему мужу шерстяные носки и возьмешь хорошего адвоката. Я тебе даже могу одного посоветовать, если хочешь.

– Мне так неловко, что вы принимаете участие…

– А как же, Верочка, ты ведь моя подчиненная, – перебила Альбина. Последний раз глубоко затянувшись, она быстрым мужским движением затушила сигарету в стальной пепельнице и, вернувшись за свой рабочий стол, с грохотом стала открывать ящики один за другим, – куда ж я сунула… Ах, вот она где!

С этими словами начальница протянула Вере визитную карточку с претенциозными завитушками и золотым тиснением.

– Позвони ему, Верочка, это превосходный адвокат, и он о тебе уже предупрежден.

– Но…

– У тебя нет денег ему заплатить? Понимаю и одолжу, если нужно.

Вера поспешила заверить, что справится сама.

– Позвони обязательно и на свидание с мужем тоже сходи! И не спорь! – прикрикнула Альбина, заметив, что Вера хочет возразить. – Ты ведь у меня настоящий коммунист, значит, не имеешь права отмежевываться, тем более от близких. Воспитывать надо, даже если они где-то оступились, направлять на правильный путь, верно?

Вера энергично кивнула.

– Ну так и все! Объясни мужу, что он будет наказан за свое преступление, но если он достойно это примет и сделает правильные выводы, то ничто не помешает ему потом вернуться к нормальной жизни. Искупления и исправления у нас пока еще никто не отменял.

– Хорошо, Альбина Семеновна, я постараюсь.

– И еще, Верочка, самое главное. Надеюсь, ты понимаешь, что возвращение к нормальной жизни начинается с признания своей вины и принятия ответственности на себя. Набедокурил, так умей и ответить, а юлить и перекладывать вину на честных людей не нужно. Как дети, ей-богу… – начальница усмехнулась, – у меня внучка так поступает, нашкодит, а потом заявляет «это Нюшка приходила». Ну так ей пять лет, а твой супруг, кажется, постарше?