Название главка - Главное управление по промышленному строительству не соответствовало его истинной роли. То была дань времени, камуфляж, прикрытие функции главка, отпочковавшегося в 1972 году от "Главмосстроя". Его назначение состояло и в сооружении уникальных зданий. Оно, как мы знаем, всячески ограничивалось, сдерживалось и даже запрещалось ЦК и Совмином, озабоченных догнать и перегнать США в гонке вооружений.

Среди всех московских строительных главных управлений это был элитный главк. Ему доверяли реконструкцию зданий Кремля, реставрацию Красной площади, уникальные объекты в центре столицы. Вторую очередь гостиницы "Москва", здание ТАСС у Никитских ворот строил все тот же "Главмоспромстрой". Все наиболее значительные здания, о которых шла речь, в частности, Олимпийский Крытый стадион, - дело его рук.

Главку предстояло выполнять задачи, которые ставил перед Москвой Ельцин, провозгласивший: реконструкция центра есть задача политическая. В архитектурных мастерских на площади Маяковского создавались проекты с учетом пожеланий Бориса Николаевича. Их следовало воплотить в камне "Главмоспромстрою". И надо же было такому случиться, я заболел, и очень серьезно.

По-видимому, сказалось напряжение перестроечных лет, нараставшее с каждым годом. Меня поразил микроинсульт, не выдержали перегрузок сосуды головного мозга. Болезнь не отступала долго, полгода. Но и тогда работал. Врачи категорически настаивали, как двадцать лет назад, чтобы я занялся другим делом, перестал мотаться по стройкам, заседать. В противном случае они не ручались за мою жизнь. Тяжкие последствия, возникающие в результате микроинсульта, - они всем известны - инфаркт или паралич, частичный или полный, инвалидность, смерть.

Но я принял тогда для себя исключительно важное решение - не уходить в инвалиды. Поступить иначе не мог, поскольку исповедую принцип - жизнь вечный бой, покой нам только снится. Беру пример с тех людей, которые уходят с работы только так: в гробу и белых тапочках ногами вперед. Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал. Мне в пятьдесят с лишним лет хотелось еще побывать на многих горах, поднять старую Москву, вернуть ей былую красоту.

Тогда меня поддержали особенно два человека. Ельцин не дал меня уволить в связи с болезнью, хотя ему не раз предлагали это сделать люди, которых я считал своими товарищами и друзьями.

В больнице меня часто навещал Лужков и по-настоящему помог, как настоящий друг. У него у самого не все складывалось тогда просто, он попал в положение более тяжелое, чем у меня. Умерла после тяжелой болезни жена. На руках остался маленький сын Саша. А нагрузка не уменьшалась, увеличивалась. Ярмарки на всю Москву, которые проводились по инициативе Бориса Николаевича, отнимали время и силы. Москвичи помнят, как площади и улицы превращались в шумный торг, базарные ряды, где роль магазинов играли прибывшие со всей страны грузовые машины, наполненные арбузами, яблоками, картошкой, капустой, солеными огурцами...

Тогда Лужков переломил ситуацию с плодоовощными базами. Мы ему чем могли - помогли. За базы он чуть было не поплатился головой. Ему учинили разборку в Комитете народного контроля СССР, решили отправить "дело" в прокуратуру за самовольное изменение "норматива потерь". Государством этот норматив устанавливался в один процент, хотя нигде в мире не удавалось за зиму из ста килограммов картофеля сохранить 99. Люди опускали руки, при всем желании выполнить дурной норматив они не могли. Все работники овощебаз, даже самые добросовестные, становились нарушителями, никакой премии (при мизерной зарплате) за сбереженные овощи получить не могли. У людей утрачивалась вера в себя. Картошка и капуста гнили, выбрасывались на свалку тысячами тонн.

Лужков принял подлинно управленческое решение в, казалось бы, безвыходной ситуации, когда, по его словам, невозможно ни сделать, что нужно, ни оставить, как есть. Властью первого зампреда исполкома установил реальный норматив. Позволил все, что удавалось за сезон сохранить сверх этого норматива, продавать. А выручку делить пополам между базой и городом. Вот тогда произошла революция, удалось сберечь половину того, что прежде теряли. Мастера цехов получали деньги, позволявшие покупать "Жигули". Москва смогла впервые отказаться от ежегодной массовой мобилизации студентов, солдат, инженеров и ученых на переборку овощей и картофеля. Так Лужков избавил от гнили овощехранилища, совершив деяние, равное подвигу Геракла, очистившего Авгиевы конюшни. Гиблое дело, за которое Юрий Михайлович взялся, обернулось не судом, а триумфом.

Занимаясь Агропромом, Лужков интересовался искренне строительством, нашими проблемами. Я вскоре почувствовал, что он любит строителей и дело, которым мы занимались. Для "Мосагропрома" наш главк строил хлебозавод, завод быстроразмораживающихся блюд, другие объекты. И трудно было уже тогда сказать, кто из нас на этих стройках главный прораб - он или я, настолько много внимания Юрий Михайлович уделял нашим проблемам.

* * *

Задание завершить к открытию всемирного фестиваля Дворец молодежи наш главк выполнил. Комсомол, хозяин дворца, годами не мог осилить этот дорогостоящий проект. Мне поручили завершить давно начатое (чуть ли не при Хрущеве!) дело. Силы и средства нашлись, когда строящийся объект связали с предстоящим важным политическим событием, каким тогда считался фестиваль.

В новом дворце прошел вернисаж работ Ильи Глазунова. Там впервые ему удалось показать картину "Мистерия ХХ века", которую запрещали демонстрировать много лет. Я уважаю этого большого художника, дружу с ним, поражаюсь его энергией, подвижническим трудом. Ему удалось основать в тяжелое для государства время Российскую академию живописи, ваяния и зодчества. Мы восстановили для академии, где учатся сотни студентов, два старых корпуса на Мясницкой. Реставрируем и третий главный корпус, построенный по проекту Василия Баженова.

Показ "Мистерии ХХ века", где Ленин представал как зачинщик мировой катастрофы, стал возможен потому, что гласность утверждалась все прочнее. Критика в докладах Ельцина становилась все круче...

В августе 1987 года на пленуме горкома Борис Николаевич доложил, что закрыл семь московских институтов и двадцать контор. И пообещал в скором времени закрыть еще 200 контор. Он хотел в высвободившихся помещениях открыть магазины и кафе, где бы вечерами можно было посидеть за столиками, как в Париже.

На том же пленуме впервые дали слово мне. Я рассказал, что мы перешли в режим самоокупаемости и самофинансирования, пообещал: главк с нового года начнет сдавать объекты "под ключ". И попросил сократить "Главмоспромстрою" число строящихся объектов, "не работающих на Москву", не содействующих социально-экономическому развитию города. Неожиданно для себя попал на этот раз в список тех, кого первый секретарь похвалил в докладе.

Я не знал в августе, что Борису Николаевичу осталось всего два месяца руководить Московской партийной организацией. 7 ноября ему, чтобы накануне праздника не выносить сор из избы, дали выступить в Большом театре. Я поражался выдержке Ельцина. Многие на том собрании знали, он фактически снят со всех руководящих постов. "До политики я тебя больше не допущу!" сказал ему Горбачев и направил на службу по специальности - в Госстрой.

На октябрьском пленуме ЦК по законам волчьей стаи произошла типичная для компартии травля всеми - одного. По такому же закону в 1937 году по команде Сталина все нападали на бывших его соратников. В 1987 году этот закон в смягченной редакции последний раз сработал на моих глазах. Я вспомнил о моем бедном отце и его несчастных друзьях, которых распинали на пленумах, прежде чем отдать в руки палачей.

Мне предлагали подняться на трибуну со словами осуждения. Но таких слов у меня за душой не было. Я категорически отказался выступать с "разоблачением" Ельцина. Тогда он много хорошего сделал для Москвы, поддерживал и Лужкова, и меня. Я был возмущен спектаклем, который разыграл главный режиссер Михаил Сергеевич на пленуме. Кроме неприязни к происходящему, у большинства членов горкома и руководителей Москвы этот спектакль ничего не вызвал. Но по правилам так называемого "демократического централизма" никто из нас не мог подняться на трибуну и защитить Ельцина. Нам бы слова не дали. А если бы дали, то после такой защиты - сняли с работы.

После того как Ельцин попал в опалу, я не перестал относиться к нему с уважением. Был такой момент. Борис Николаевич, работая в Госстрое, оставался депутатом Московского Совета. Вместе с Михаилом Никифоровичем Полтораниным, бывшим редактором "Московской правды", пришел он однажды на сессию Московского Совета. Они сели рядом в сторонке, вокруг них образовался вакуум. На заседание я запоздал, пришел позже, чем другие. Свободное место было рядом с ними. Никто не решился его занять, оказаться в соседстве с опальными. Я попросил разрешения и сел рядом с Ельциным, вызвав недоумение у сидящих рядом депутатов.

Полторанин съязвил в мой адрес:

- А ты не боишься?

- Считаю за честь быть рядом с Борисом Николаевичем, - ответил я ему.

Мимо нас как раз в этот момент прошел занявший место Ельцина первый секретарь МГК Зайков. Он сделал вид, что ни Ельцина, ни Полторанина, которого сняли с должности вслед за Борисом Николаевичем, не видит в упор.

Тогда Ельцин, как известно, работал в Госстрое. Все задачи, которые он ставил как министр СССР, мы решали в первую очередь, морально его поддерживая.

* * *

Всего год с небольшим мой служебный кабинет помещался на улице Чехова, Малой Дмитровке, где находится "Главмоспромстрой". Оттуда перешел в Мосстройкомитет, в главный штаб строительного комплекса, крупнейшую в мире государственную строительную фирму. Комитет объединил все московские строительные главки, со времен Хрущева набравшие могучую силу. Это назначение случилось в мае 1988 года. Там я работал заместителем председателя, председателем комитета. А еще спустя полтора года к моим обязанностям добавилась еще одна - заместителя председателя исполкома. Таким образом, нагрузка возросла, пришлось заняться дополнительно к прежним делам проблемами реализации Генерального плана Москвы.

Все эти перемещения происходили в годы, когда начался исход евреев СССР в Израиль. Многие мои знакомые, в том числе строители, уехали тогда на Ближний Восток. Но мне такая мысль никогда не приходила в голову. В Израиле я бывал много раз, знаком с ведущими политиками этой жаркой красивой страны, с деятелями культуры, бизнесменами. Там хорошо могут строить. Но я бы там пребывать постоянно не хотел, для меня это чужая страна во всех отношениях. Меня туда не тянет. По культуре, быту, по чисто житейским вопросам - я коренной москвич, россиянин, как теперь говорят. Мыслить и говорить могу и люблю только по-русски. Жить без Москвы не могу.

С конца 1989 года пришлось ведать не только инженерией, промышленно-гражданским строительством, но и индустрией стройматериалов тремя китами, на которых зиждется наш комплекс. Тогда в нем было занято полмиллиона человек, включая лимитчиков, с которыми безуспешно боролся Борис Николаевич.

Без него и Лужкову, и мне стало труднее. Тогда я почувствовал, вместо обещанного партией "ускорения" комплекс начал медленно сбавлять обороты. Мы стали сползать с высокого уровня, достигнутого в прежние годы, не смогли построить как всегда три миллиона четыреста тысяч квадратных метров жилой площади... Поразивший страну кризис затронул и нас.

На Старой площади по-прежнему функционировали ЦК и МГК, заседало бюро горкома, которое возглавил сменивший Зайкова первый секретарь Юрий Анатольевич Прокофьев. По-прежнему он вызывал нас на заседания с отчетами в знакомое здание.

Но теперь в городе роль первого лица играл избранный председателем Московского Совета профессор Гавриил Попов, бывший декан экономического факультета Московского университета, главный редактор журнала "Вопросы экономики". Так, спустя много лет после профессора университета Михаила Покровского, возглавлявшего с ноября 1917 по март 1918 годах Моссовет, на нашей улице появился другой профессор университета. Он мог хорошо выступать на митингах и собраниях, писать блестящие аналитические статьи. Их читала вся Москва, вся Россия. По складу ума и характера это политик и стратег, который в самых сложных ситуациях и запутанных положениях находит верные решения. Попов не дал депутатам утопить проблему приватизации квартир в бесконечных дискуссиях: как это сделать по-справдливости, как платить за квадратные метры, учитывая жилую площадь, местоположение, качество зданий...

Москвичи обязаны ему приватизацией квартир, они получили их в частную собственность быстро и без бюрократических проволочек, не ощутив гнета чиновников. Благодаря Попову пенсионеры заимели право на бесплатное пользование городским общественным транспортом. Профессор перестроил систему городской власти и, верно используя законы управления, создал трехзвенную структуру: мэрия - префектуры - субпрефектуры (районные управы). Он же обосновал и реализовал "идею мэра", а также идею правительства города.

Но управлять большим городом, таким, как Москва, не особенно хотел и, по всей вероятности, не умел. Прежде, при Промыслове и до него, должности председателя Московского Совета не существовало. Во время сессий, которые собирались на один день раза два в год, для ведения собрания избирался председатель. Его подбирал горком партии среди депутатов из рабочей среды. Тем самым как бы олицетворялось провозглашенное со времен Ленина программное положение партии, власть в государстве принадлежит рабочему классу, пролетариату, гегемону. Председатель сессии играл роль факира на час, после закрытия сессии его обязанности заканчивались. Власть реальная переходила в руки председателя исполкома Московского Совета.

При избранном в годы "перестройки" всеобщим голосованием Московском Совете, состоявшем из нескольких сот депутатов, заседавших каждый день, управлять городским хозяйством стало мучительно трудно. Депутаты вместо обсуждения законов и бюджета постоянно вмешивались в дела исполнительной власти, хотели присвоить ее функции себе.

Рядом с демократом Поповым стал расти Лужков. После очередных выборов, принесших победу демократам, возник вопрос, кому быть председателем исполкома.

- Скажите, а на какой платформе вы стоите? Вы демократ или коммунист? Или, может быть, независимый?

Такие вопросы посыпались стоящему перед разгоряченными депутатами Московского Совета кандидату в "отцы города" Юрию Михайловичу.

И большинство, шумные бородатые демократы без галстуков, и коммунисты в строгих костюмах, впервые с октября 1917 года оказавшиеся в Мраморном зале в меньшинстве, получили неожиданный ответ:

- Я был и остаюсь на одной платформе. Хозяйственной... Я из партии хозяйственников!

Это случилось 12 апреля 1990 года. В тот день Москва наконец-то получила руководителя, который не только умел управлять, но и любил город сыновней любовью. Не случайно книгу свою он назвал "Мы дети твои, Москва!". Это невиданное прежде отношение проявилось вскоре пред всеми нами, членами правительства города, и перед москвичами, тогда еще не знавшими Лужкова так, как они его знают сейчас.

* * *

Еще спустя два года москвичи впервые пришли на выборы, чтобы проголосовать за первого президента России, а также за первого мэра и вице-мэра Москвы. Это произошло 12 июня 1992 года. В тот день официально правой рукой Гавриила Попова стал Юрий Михайлович. С того времени он исполняет две должности. Кроме должности вице-мэра, занял должность премьера правительства Москвы. В его команду я вошел заместителем премьера, руководителем строительно-инвестиционного комплекса. Рынок потребовал расширить прежние и без того сложные функции. Мне опять пригодилась полученная в институте специальность экономиста.

Лужкову и нам, членам его команды, пришлось перед утверждением в должности предстать пред шумным вече, каким выглядел тогда Московский Совет. Он фактически стал еще одним парламентом в столице, нередко обсуждал не только московские, но и общесоюзные, международные проблемы, выносил политические резолюции.

На Тверской, 13, несколько лет под одной крышей заседали и Московский Совет, и правительство города. В зале избранники народа почем свет костерили Лужкова, их голоса разносило по всему зданию местное радиовещание. Разгневанных депутатов, забыв о делах, слушали дежурные милиционеры, гардеробщицы, помощники и секретари. Поблизости от кабинета главы правительства находилась комната, где помещалась депутатская комиссия, официально собиравшая материалы, компромат на Лужкова. Депутаты намеревались отдать под суд непокорного премьера. Сложилось известное по событиям 1917 года двоевластие, назрел политический кризис, который мог разрешиться только радикальным путем.

Весной, 28 марта 1991 года, впервые на улицы города вышли танки. Они заняли позиции не для репетиции военного парада. То была генеральная репетиция будущего путча. В тот день москвичи, презрев угрозу, провели несколько больших митингов в окружении бронемашин. Ввести боевую технику в столицу распорядился Михаил Горбачев. Таким образом он хотел помешать провести массовую демонстрацию на Манежной площади, ставшей ареной митингов и шествий.

После того дня, придя в кабинет Юрия Михайловича, я не увидел на привычном месте на стене портрета зачинщика перестройки, Генерального секретаря ЦК КПСС и президента СССР...

События приближали нас к августу 1991 года. На улицах Москвы произошло народное восстание, изменившее ход истории.

ГЛАВА VII

Отказ следовать в МГК.

72 часа путча ГКЧП.

Бульдозеры против танков.

Монумент с петлей на шее. "Ситуация сшибки".

Лужков принимает решения. Жизнь без КПСС.

"Обвальная приватизация" и как с ней бороться.

Москва сохраняет строительный комплекс.

Двуглавый орел над "Белым домом".

День 19 августа 1991 года многие запомнят на всю жизнь в мельчайших деталях. Услышав утром, что произошло в Москве, я немедленно созвонился с Юрием Михайловичем и поспешил на Тверскую, 13.

Мэр Москвы Гавриил Попов в тот день находился в отпуске далеко от города, в Киргизии, вернуться к месту горячих событий мог только вечером. Таким образом, вся власть в тот день перешла в руки Лужкова, вице-мэра и премьера правительства в одном лице.

На столе у него в то утро появился Закон о чрезвычайном положении. Из него вытекало, этот Закон можно вводить только при стихийных бедствиях, катастрофах, эпидемиях...

Тогда почему в Москве вводится это самое "чрезвычайное положение", хотя атомного взрыва, землетрясения, чумы и прочих напастей нет? Почему правительство города узнает по телевидению и радио о вводе танков на улицы?

Мы обсудили ситуацию и сошлись во мнении: начался антиконституционный коммунистический путч. Мы против путча, против ГКЧП, против всех, кто в названном комитете собрался. Всех его членов мы хорошо знали. Эти же люди вводили войска в Москву в марте 1991 года, чтобы устрашить москвичей, собравшихся на митинги на Манежной, Арбатской площадях и на площади Маяковского.

Лужков позвонил Ельцину на дачу и доложил, что решает две задачи координирует усилия москвичей для отпора и готовит заявление протеста. Президент предложил немедленно приехать к нему на загородную дачу.

Юрий Михайлович попросил меня позаботиться о его семье. Сразу, однако, уехать ему не удалось: раздался телефонный звонок по правительственному телефону, так называемой "вертушке", из МГК партии, со Старой площади. Звонил первый секретарь МГК Юрий Анатольевич Прокофьев. До избрания - он занимал на Тверской, 13, кабинет секретаря исполкома Моссовета. До этого назначения я не раз контактировал с ним, когда Прокофьев избирался первым секретарем Куйбышевского райкома партии.

Между Прокофьевым и Лужковым произошел такой драматический диалог:

- Предлагаю немедленно явиться ко мне для получения инструкций, сказал Прокофьев в категорическом тоне приказа, чего себе прежде никогда не позволял по отношению к Лужкову.

- Не понимаю, чем вызван такой тон...

- Слышал, что произошло? Так вот, все должно измениться. Предлагаю приехать немедленно.

- Я договорился о встрече с Ельциным...

- К Ельцину ехать не надо, иначе об этом пожалеешь.

- Юрий Михайлович, - сказал вслед затем доверительным тоном Прокофьев, перейдя с "ты" на "вы", - не будьте безумцем. Игра сделана. Вы сейчас против этой мощи не попрете. Давайте приезжайте ко мне и будем думать, как быть дальше.

На что Лужков ответил:

- Мне у вас делать нечего. Мы примем все меры, чтобы вас поставить на место, и я поеду к президенту!

- Но это безумие. Вы не доедете до него, и даже жизнь вашу гарантировать нельзя...

На этом разговор закончился.

- Юрий Михайлович! Зачем вы так резко с ним поговорили, ведь он же хотел, видимо, из дружеских побуждений вас оградить от опасности, - сказал я.

И решил позвонить Прокофьеву, чтобы не только снять возникшее напряжение, но и предостеречь его самого от неверных шагов.

- Юрий Анатольевич! Вы человек умный, но совершенно неправильно себя ведете, не с теми находитесь. Время скоро покажет, вы ошибаетесь...

Время показало вскоре, кто был прав в том противостоянии. Но в те минуты мы не знали, чем все кончится, что с нами самими будет в ближайшие часы. Ситуация выходила из-под контроля правительства Москвы, надо было ее удержать в руках.

Не успели мы остыть после разговора со Старой площадью, как раздался телефонный звонок с Лубянки, из Комитета госбезопасности. На связь вышел генерал, управлявший по линии этого комитета Москвой. Он предложил Лужкову "прилично вести себя", дав понять, что немедленный арест ему не угрожает. И в покровительственном тоне, как большой начальник, изрек:

- Продолжайте работать, товарищ Лужков!

- Мы и не собираемся никому передавать власть в городе, нас москвичи избрали, - ответил ему перед тем как повесить трубку Юрий Михайлович.

За полгода до путча при тайном голосовании москвичи избрали Гавриила Попова и его подавляющим числом голосов перед всеми другими претендентами на посты мэра и вице-мэра.

* * *

Мы начали работать в чрезвычайном режиме. Для меня лично та опасная для всех ситуация усугубилась тем, что я неожиданно сильно заболел. Как выяснилось позднее, начала кровоточить язва. Но я этого не знал и думал, что у меня обычная ангина. Поэтому уйти из кабинета не захотел, иначе все бы подумали - струсил! Да и как залечь в палату больницы, думать о своем здоровье, когда речь пошла о жизни и смерти народа, Москвы. По ее центральным улицам грохотали танки!

В больницу меня увезли на "скорой", когда путч был подавлен, после того как я потерял сознание и упал. Со мной случился обморок.

До этого думать о себе было некогда.

Чем мы могли противостоять танковой дивизии? Танков у Москвы нет. Но во множестве наличествуют бульдозеры, бетоновозы, тяжелые краны на колесах, КАМАЗы, мощные строительные машины. Из них нельзя стрелять. Но преградить путь они могли любым наземным боевым машинам.

"Смело, инициативно действовали строители, используя арсенал своей техники", - такую оценку сделал Юрий Михайлович в книге о тех днях под названием "72 часа агонии".

Мы организовали колонны строительных машин и направили их на главные улицы, к "Белому дому" в качестве щита.

Таким образом, мощь строительного комплекса Москвы противопоставили путчистам. Мы вывели строителей в оцепление вокруг здания правительства России, куда прибыл президент. Наши походные столовые задымили на Краснопресненской набережной, чтобы покормить москвичей, тех кто окружил живой стеной "Белый дом", хорошо мне знакомый.

Одним словом, правительство Москвы, аппарат перешли в режим чрезвычайного положения. Мы чувствовали себя как на войне, работали, не считаясь со временем.

В те же самые 72 часа, пока шло противостояние ГКЧП и правительства России, работа на строительных объектах Москвы не прекращалась. Люди выполняли свой долг! Я тогда позвонил маршалу Язову, члену ГКЧП, и попросил его не снимать солдат со строительства школ. Через несколько дней начинался новый учебный год. Мы, как всегда, сдавали городу двадцать зданий средних школ.

Тогда же позвонил командующему Московским военным округом генералу Калинину, которому ГКЧП передал власть в Москве, убеждал его не бряцать оружием.

Чем закончилось путч - всем известно.

* * *

Спустя три дня, 22 августа, когда, казалось бы, все в городе успокоилось, вечером звонят домой и сообщают: на площади Дзержинского вокруг памятника собралась громадная возбужденная толпа. Люди собираются сносить статую!

Ужин остался на столе.

Приезжаю на площадь Дзержинского. Статуя стоит на месте, на пьедестале, но на шее с петлей, скрученной из троса. Люди пытаются повалить монумент, не представляя, что вручную это сделать практически невозможно. И опасно. Если дело пустить на самотек - все может кончиться трагически и для тех, кто пытается свалить монумент, и для городских подземных коммуникаций. Они могли пострадать при падении многотонной глыбы с высокого пьедестала на землю, пронизанную кабелями, ведущими к зданию Комитета госбезопасности.

На площади происходил стихийный митинг. Круглый каменный цилиндр-пьедестал, на котором стояла бронзовая фигура Феликса Дзержинского, весь был испещрен надписями типа: "Палач", "Подлежит сносу!"