Помоги проекту - поделись книгой:
– Возможно, мистер Хэннок, но я все равно хочу, чтобы вы ее продали, и чем быстрее, тем лучше. Вырученные деньги, сколько бы их ни было, прошу приложить к страховке отца и высылать мне ежегодно на мое содержание. Разумеется, равными платежами.
Лицо Хэннока побагровело, ноздри затрепетали.
– Черт возьми, Элизабет, ты же толковая девушка! При необходимости ты и сама могла бы управлять компанией, а уж с Мэттом в роли директора дела сразу пойдут на лад. Послушай моего совета, вложи деньги в комбинат и дай Мэтту карт-бланш. Ты перестанешь уходить в себя, снова почувствуешь вкус к жизни. Уж слишком ты замкнутая, девочка моя, и всегда такая была. А теперь подумай обо всем, как следует. Не знаю уж, чем там Мэтт так тебя обидел, но, по-моему, ты делаешь из мухи слона. Послушай меня, девочка, прости его. Забудь, и начните все с чистого листа.
Элизабет встала.
– Простите, мистер Хэннок. Но я не могу.
Он собрал бумаги в портфель и тоже поднялся.
– Мэтт, скорее всего, уволится, сама понимаешь. – Он пожал плечами. – Будем на связи, девочка.
Она проводила его до двери. Когда он повернулся, чтобы уйти, Элизабет тронула его локоть.
– Как вы думаете... Мэтт... он найдет другую работу?
Хэннок посмотрел на нее в упор.
– Наверное, сейчас уже поздно тревожиться об этом, правда?– Внезапно глаза его наполнились состраданием. – Да, да, конечно, он найдет работу. Береги себя, девочка моя.
– До свидания, мистер Хэннок.
Он уехал, а Элизабет вернулась в библиотеку. Конверт все еще лежал на чиппендейловском столе. Некоторое время она смотрела на белый прямоугольник, затем решительно взяла в руки, и, не распечатывая, порвала на мелкие кусочки и выбросила в мусорную корзину. На мгновение ей показалось, что она ощущает запах дыма. Иллюзия, конечно... но ведь дыма без огня не бывает: это горели сожженные ею мосты.
В первый же месяц своего отшельничества Элизабет заказала памятник на могилу отца. Но не пошла на кладбище даже после того, как этот памятник установили. Продукты и все необходимое она заказывала по телефону. Счета оплачивала чеками, передавая их в конвертах почтальону. Она отменила подписку на газеты и журналы, перестала слушать радио и смотреть телевизор. Ее контакты с внешним миром ограничились редкими телефонными звонками от Кертиса Хэннока, случайными письмами от бывших подруг, на которые, впрочем, она никогда не отвечала, кратким общением с курьерами и огромным водопадом слухов, который обрушивала на нее дважды в неделю миссис Бартон, когда приходила убираться.
Шли месяцы, и у Элизабет сложился свой собственный распорядок дня. Она вставала в полседьмого утра, готовила завтрак, ела, мыла посуду и прибиралась на кухне, потом возвращалась в свою комнату и до полудня писала стихи. В полдень готовила себе скромный обед, а после обеда занималась участком: когда трава подрастала, включала отцовскую газонокосилку; секатором подравнивала живую изгородь, надежно скрывающую дом от чужих глаз; полола свой маленький огород возле гаража. Около четырех она шла домой и готовила ужин. Иногда она тушила фасоль или запекала мясо, тогда, конечно, приходилось включать духовку на несколько часов раньше, но по большей части она предпочитала простые, легкие в приготовлении блюда. По вечерам она играла на клавесине Баха, Куперена или Скарлатти, с каждым днем оттачивая свое мастерство. В воскресенье устаивала себе выходной. Вставала в восемь или даже в полдевятого, спускалась вниз, съедала легкий завтрак и неспешно выпивала две или три чашки кофе. Затем ставила в духовку воскресное блюдо – какое именно, она решала заранее,– садилась в вольтеровское кресло в гостиной и до полудня читала Библию. Около часа дня она обедала, мыла посуду и убирала кухню, после чего шла в библиотеку, брала с полки книгу и возвращалась в кресло в гостиной. Читала она бессистемно, повинуясь настроению, бросая одно и начиная другое, и получалось, что возле кресла лежало одновременно с полдюжины книг. Она прочла «Пармскую обитель», «Моби Дика», «Замок» Кафки, «Маленьких мужчин» Луизы Мэй Олкот, «Ребекку с ферма Саннибрук» Кейт Дуглас Уиггин, «Улисса» и «По направлению к Свану» Пруста. Кое-что из этого она, конечно, читала и раньше, но теперь смысл заключался не собственно в чтении: книги, новые и старые, составляли ей компанию, без которой она вряд ли бы справилась, что, к счастью, понимала сама.
Лето плавно перетекло в осень. Прислали квитанцию на оплату школьного налога, и сумма привела Элизабет в ужас. Городской налог уже отнял у нее триста шестьдесят четыре доллара шестьдесят пять центов, а теперь за школы округа надо платить еще пятьсот два с мелочью. В приступе ярости она собралась было продать дом, но потом подумала про населяющие его вещи, столько бережно хранившиеся ее предками, и продала одну из машин Байрона – «крайслер» шестьдесят первого года выпуска, который все равно пылился в гараже. Кертис Хэннок позаботился о продаже. После оплаты налогов осталось еще несколько сотен – Элизабет попросила Хэннока сохранить их до первого января, когда придет расчет по окружному налогу и налогу штата.
Выпал снег, и Элизабет позаботилась о том, чтобы подъездную дорожку к дому чистили всю зиму. Не то чтобы она ждала гостей – знакомые давным-давно перестали звонить в ее дверь, и, хотя она в конце концов начала подходить к телефону, большинство звонков было от «не туда попавших». Но надо было подумать о доставке провизии, не говоря уже о молочнике и миссис Бартон. Последняя с каждым новым визитом приносила все больше новостей и отличалась удивительной разговорчивостью. Иногда, провожая ее, Элизабет впадала в отчаяние и теряла надежду на то, старую даму удастся-таки выпроводить.
«Тема: Амелия Келли только что родила еще одного, так что теперь их уже четыре, а муж без работы, и как только они все живут на пособие! Тема: Новые хозяева зернового комбината остановили производство до послепраздников, и бедные работники остались без получки на Рождество! Тема: Сид Уэстовер снова слег с радикулитом, а значит, готовьтесь к долгой, холодной зиме. Его спина – самый точный синоптик: никогда не ошибается! Тема: Говорят, что Мэтт Пирсон, ну, тот самый, что уволился с комбината после смены владельцев и вернулся в родной город, сейчас вовсю крутит роман со своей старой любовью, и, говорят, свадьба не за горами. Тема: Ну разве не ужас? Младший Гилберт на машине своего папаши врезался в трактор с прицепом и убился насмерть».
В середине января Элизабет сообщила пожилой даме, что из-за постоянно растущих налогов и подорожаний вынуждена с ней расстаться. «Пф!» – фыркнула миссис Бартон, получив расчет и покидая дом.
В середине марта Элизабет позвонил Кертис Хэннок. Он бы сообщил раньше, сказал он, но сам узнал только что: четвертого марта погиб Мэтт Пирсон. В последнее время он работал в Вэллейвилском филиале компании «Фулкрас Индастриз». Помогал выгружать токарный станок, тот сорвался с полозьев, перевернулся, рухнул вниз и задавил несчастного насмерть.
Шли годы, долгие одинокие годы, они проходили мимо медленной и грустной чередой. Есть два времени, запомните, это важно: мировое время и время дома – настоящее и прошедшее.
Элизабет вставала, Элизабет одевалась, Элизабет спускалась по лестнице. Элизабет писала стихи, играла Баха, плакала в подушку по ночам...
Элизабет Джорджина Дикинсон старела.
Участок, за которым раньше заботливо ухаживали, с каждой весной все больше зарастал сорняками. На когда- то ярких подоконниках и карнизах облупилась краска, кирпичи потемнели от влаги и грязи. Каждую неделю на крыльцо, видавшее лучшее времена, доставляли коробку с провизией – Элизабет забирала ее и мгновенно скрывалась в доме. Она уже не знала, солнце на улице или дождь, ориентировалась во времени по звяканью молочных бутылок или по лаю собак. Лицом к лицу с темнотой она встречалась только зимами, когда выходила в гараж за дровами: их каждый год исправно доставлял фермер, которого она никогда не видела.
Впрочем, город, в котором жила, Элизабет тоже никогда не видела. Да, Свит Кловер стал частью большого города. Он и раньше был его частью, только вот никто об этом не знал – частью гигантского мегаполиса, раскинувшегося от Кливленда, штат Огайо, до Буффало, штат Нью-Йорк. Мегаполис с легкостью проглотил городок Свит Кловер, и все зеленые луга вокруг него, и все цветы, и все деревья. Элизабет не знала, что фермер, который доставляет ей дрова, в буквальном смысле уже не фермер, а главный поставщик. Его имя и телефон занесены в базу данных местного бюро услуг, служба информации которого дает Элизабет его номер, когда она спрашивает, где купить дрова для камина.
Но одну вещь Элизабет знала очень хорошо: ее недвижимость выросла в цене втрое. Бесчисленные незнакомые люди по телефону назойливо упрашивали ее продать дом и участок, а ее налоги взлетели до небес, причем так высоко, что на их уплату уходило все ее содержание. Она думала, что во всем виноват дом, но ошибалась. Дело было в земле. Ее участок был последним островком зелени в городе, и городские власти хотели превратить его в общественный парк. Наверное, хорошо, что Элизабет об этом не знала, потому что разбивка общественного парка означала бы, что ее дом сметут с лица земли, а дом был ее миром. А может, наоборот, было бы лучше, если б она знала о парке. Тогда бы она подумала о своем завещании и сделала бы так, чтобы ее собственность попала не в столь кощунственные руки. Но, по большому счету, все это не имело значения. Потому что вскоре в стране произошли бы некоторые изменения, и город получил бы землю для своего общественного парка, практически не прилагая к тому никаких усилий.
Осенью доставили квитанцию на оплату школьного налога – тысяча пятьсот сорок долларов девятнадцать центов. Четыре месяца она жила в режиме строжайшей экономии, но, когда ей удалось, наконец, накопить нужную сумму, пришла квитанция на оплату городского налога и налога штата – точнее, теперь они объединились и назывались «налог мегаполиса». Вместе с неоплаченным школьным налогом общая сумма составила две тысячи пятьсот тридцать шесть долларов двадцать один цент. Надо было каким-то образом изыскать эти деньги. Если Элизабет их не найдет, то следующий налог будет совершенно неподъемным. Ее единственный контакт во внешнем мире, Кертис Хэннок, умер много лет назад, так что обратиться к нему за помощью она не могла. А поскольку ее содержание выплачивалось равными платежами, забрать со счета больше, чем обычно, ей бы не удалось. Оставалось только одно. Нет, нет, не заложить дом, об этом речи не шло! Продать что-что из имущества, вот что она собиралась сделать. Надо было решить, с какими вещами ей легче всего расстаться, но с этой проблемой она справилась достаточно быстро: конечно, с «новыми».
Элизабет провела инвентаризацию мебели, картин, посуды, бытовой техники, всяких мелочей и, наконец, книг, определяя примерный возраст каждого предмета. Переписала их в хронологическом порядке, затем разделила на четыре основные группы: «до-Дикенсоновский период», «Теодор и Анна», «Нельсон и Нора» и, наконец, «Байрон и Элизабет». Вряд ли стоит объяснять, чем она собиралась пожертвовать в первую очередь.
Она прошлась по дому, тщательно инспектируя каждую вещь в отдельности. За редким исключением, все, что купили они с отцом, превратилось в рухлядь. Про никудышнее состояние некоторых предметов, она, конечно, знала — например, про холодильник, отдавший концы десятилетия назад, или про телевизор, который начал барахлить через год после начала ее отшельничества, а она не потрудилась его починить. Но Элизабет и помыслить не могла, что «современная» мебель окажется в столь плачевном виде. «Что же я выручу за это барахло?» – спрашивала она себя. И сама же отвечала: увидим.
«Увидим» означало то, чего она не делала уже много лет,– встретиться лицом к лицу с человеком. Но выбора не было. Когда явился коллекционер, которому бюро услуг перенаправило ее предложение, она встретила его на пороге. Трудно сказать, кто из них был более ошеломлен. Коллекционер увидел перед собой высокую худую даму с суровым лицом и серебристыми волосами, чья одежда, безупречно чистая, устарела лет как минимум на пятьдесят. Элизабет же недоуменно взирала на коротышку с брюшком наподобие арбуза, с круглым лицом, волосами травянистого цвета, в волосатой рубашке, ярко-зеленых коротких штанах и черных туфлях с длинными змееподобными носами, напоминающими корни небольшого дерева. Так или иначе, первым в себя пришел коллекционер. Элизабет провела его в гостиную, где он направился прямиком к клавесину и сказал:
– Это беру за пару сотен баксов.
Элизабет покачала головой.
– Эта вещь не продается. Пойдемте, я покажу вам то, что можно купить.
Она водила его из одной комнаты в другую, с большим трудом отвлекая от предметов эпох Теодора-Анны и Нель- сона-Норы. Когда они вернулись в гостиную, коллекционер сказал:
– За рухлядь на кухне два бакса, за барахло из гостиной шесть баксов, за книжки десятка... за клавесин дам две сотни, за кровати, викторианские, шератоновские и в стиле ампир – по двести баксов, за настенные часы со второго этажа – полтинник, и за напольные тоже, за буфет хепплуайт[6] из столовой двести, за книжный шкаф с бронзовой отделкой – сотня баксов...
– Но эти вещи не продаются,– повторила Элизабет. – К тому же, вы предлагаете очень низкие цены.
Коллекционер пожал плечами.
– Стандартные цены двадцать первого века, леди. Антиквариат сейчас не особо ходовой товар.
Элизабет осенило.
– Я только что вспомнила – в подвале тоже кое-что есть. Не хотите посмотреть?
– Показывайте.
Он предложил ей по сотне долларов за каждый предмет, великодушно согласившись не трогать древнюю плиту и раковину до-Дикенсоновской эпохи, и даже пообещал прислать «своих амбалов», чтобы те переместили этот антиквариат ей на кухню. Но это предложение, объяснил он, действует только, если она продаст ему все, что он перечислил раньше, плюс коллекцию венецианского стекла, которую он заметил в одном из шкафов на кухне. Элизабет вздохнула.
– Думаю, у меня нет выбора, верно?– сказала она и распрямила плечи. – Хорошо. Но кровать из моей спальни я не отдам. И за все, включая коллекцию стекла, я хочу получить тысячу бак... простите, долларов. Если хотите, добавлю еще ковер из гостиной.
Коллекционер сморщил нос.
– Идет. Тыща баксов за все.
Дом казался голым после того, как «амбалы» сделали свою работу и отбыли. На месте проданной мебели зияли тоскливые пустоты. Самая страшная пустота образовалась там, где прежде стоял клавесин. Дрожащими руками Элизабет вложила чек коллекционера, свой чек и налоговые квитанции в конверт, надписала его и вместе с еще одним чеком – на этот раз на двадцать центов за марку – положила на почтовый ящик на двери. Сверху, чтобы бумаги не унес ветер, опустила небольшой камушек, который хранила специально для таких случаев. Счет за газ должен прийти со дня на день, почтальон, который его принесет, заберет письмо и отправит по назначению. Он все еще произносила про себя слово «почтальон», хотя знала, что доставкой почты теперь занимается багрово-волосатая женщина, которая ездит на чем-то вроде скутера, в желтой униформе, похожей на костюм аквалангиста. Элизабет однажды видела через окно холла, как эта дама, тарахтя, подъезжает к крыльцу, и этого одного раза ей хватило. Впрочем, Элизабет редко смотрела в окна. Даже зимой деревья и разросшийся кустарник скрывали мир, простирающийся за границами ее владений, стирали его, делали несуществующим, и это ее вполне устраивало. Новый мир привлекал ее еще меньше, чем тот, который она покинула более чем полвека назад.
Идея путешествия во времени никогда прежде не приходила ей в голову, она и теперь не мыслила такими категориями. Просто с течением дней она заметила, что дом, утратив всяческие связи с «будущим», обрел некую новую, свежую атмосферу. Ощущение свежести и новизны усиливалось, и, чтобы придать ему еще большую четкость, она начала переносить в гараж предметы, которые не вписывались в эту атмосферу. Постепенно это выкорчевывание лишнего стало для нее своего рода одержимостью – вечера не проходило, чтобы она не отнесла в гараж хотя бы одну выпадавшую из времени вещь. Исключение она сделала для «современного» стола в спальне, за которым все еще писала стихи. Некоторые предметы из «будущего» тоже сопротивлялись уничтожению – например, электроприборы. Электричество в дом провели в эпоху Нельсона и Норы, но с тех пор многое менялось, и старая проводка не сохранилась. Первым импульсом Элизабет было уничтожить всю электропроводку, но, к счастью, ей хватило здравого смысла отказаться от замены электрического света свечами, которые пришлось бы покупать ящиками. Хотя свет он включала редко. Иногда вечерами обходилась даже без свечей, обнаружив, что может читать и при свете камина. Отправляясь спать, она зажигала свечу и поднималась с ней по лестнице, воображая, что уютное тепло в доме – это не результат работы автоматического электрокотла, который она сама и установила в 1990 году вместо газового отопления, а от очага, который остался в гостиной.
Однажды вечером, читая в вольтеровском кресле, Элизабет почувствовала: что-то не так. Что-то в доме (не считая письменного стола, электричества и телефона на шерато- новском бюро) не совсем вписывалось в воссозданную ею атмосферу эпохи «Нельсон-Нора». Она внимательно осмотрелась по сторонам, надолго задержала взгляд в темном углу, затем снова опустила глаза на книгу, которая лежала у нее на коленях. Книга называлась «Громы мелодии. Новые стихотворения Эмили Дикинсон». Безусловно, стихи Эмили Дикинсон принадлежали миру Нельсона и Норы. Да, но именно этот сборник датировался тысяча девятьсот сорок пятым, в сорок пятом эти стихи были опубликованы впервые. То есть, миру Нельсона и Норы они не принадлежат. Значит, от них надо избавиться.
Как и от других книг, на дату издания которых Элизабет прежде не обращала внимания. Их было около десяти. Одну за другой она бросала книги в камин. «Громы мелодии» оставила напоследок. Слеза скатилась у нее по щеке, когда она безжалостно отдала драгоценный томик на расправу огню. Обложка потемнела, скукожилась; страницы стали красными, потом почернели. Хлопья пепла взлетели, как маленькие серые призраки, и устремились вверх, в дымоход.
Внезапно весь дом вздрогнул, и комната наполнилась теплым свечением. Свет исходил от старомодных ламп с абажурами, отделанными кистями, от люстры из картона с нарисованными на нем свечами и лампочками в форме пламени. Пустоты заполнились мебелью, возникшей из ниоткуда – мебелью Нельсона и Норы вперемежку с мебелью Теодора и Анны, и все это прекрасно гармонировало с лампами и люстрой. Унылые коричневые стены нарядились в цветастые обои, потускневшее дерево засияло. На мохеровом диване, которого мгновение назад не было, сидел молодой мужчина и читал газету. В комнату вошла женщина чуть старше его, она несла поднос с небольшим чайничком и двумя изящными чашками. Пара была одета в одежду, которая была в моде после Первой мировой войны. Элизабет замерла. Молодой мужчина – это же ее дед, а женщина – бабушка! Это Нельсон и Нора, и они счастливы в доме, который теперь принадлежит им, который они только что с большим вкусом обставили новой мебелью, сохранив при этом и наследие прошлого.
Иллюзия – если это была иллюзия – исчезла. Свет потускнел, а потом и вовсе угас. «Новая» мебель превратилась в пустоту, стены снова стали уныло-коричневыми, дерево утратило свой блеск. Нельсон и Нора растворились в воздухе. Видение длилось всего минуту, и эта минута прошла.
Элизабет оглядела стены и увидела, что электрических светильников больше нет. И у часов на каминной полке пропали стрелки.
Она зажгла свечку и прошлась по комнатам первого этажа. Стрелок не стало везде, а некоторые часы – новые, которые она не заметила и не успела отнести в гараж – исчезли. Исчезли и шкафы, которые Байрон поставил, когда обновлял кухню. Исчез линолеум на кухонном полу. Элизабет поднялась наверх и не обнаружила своего письменного стола, в ящике которого хранила все свои стихотворения.
По крайней мере, ее кровать была на месте. Простыни, одеяла и подушки тоже никуда не делись. Понятно, что кровать из до-Дикенсоновских времен в любом случае не исчезла бы, но белье и подушки были относительно новые. Возможно, происходящее с домом затрагивает только значимые предметы? Перепуганная, с колотящимся сердцем Элизабет разделась, забралась под одеяло, задула свечу и закрыла глаза. Лежа в темноте, она старалась себя успокоить. Слишком долго она прожила в одиночестве – в этом все дело. Она позволила одержимости прошлым взять верх над здравым смыслом. Конечно, утром к ней вернется разум, и все придет в норму.
Но утро не наступило.
Она проснулась в кромешной тьме, и вначале не могла поверить своим глазам, ведь она проспала самое меньшее восемь часов. Зажгла свечу, встала, подошла к окну. Чернота лежала перед ней, сплошная чернота, без единого просвета, без малейшего проблеска.
Стоя возле оконной рамы, она вдруг осознала, что в доме очень холодно. Неужели электрокотел перестал работать? Надев голубой халат, она поспешила вниз. Гостиная была, как холодильник, кухня – как морозильная камера. Освещая дорогу свечой, Элизабет спустилась в подвал. Электрокотел исчез так же, как и водопроводные трубы и электропроводка.
Ну что ж, по крайней мере чайник у нее полон воды.
Она дрожала, отчасти от страха, но больше от холода. Вернувшись в кухню, затопила дровяную печь. Когда та разогрелась, отправилась в гостиную и разожгла камин. Стало теплее, и она немного успокоилась. Вспомнила, что на улице лежит снег, нашла на кухне кастрюлю и вышла на заднее крыльцо. Но свет свечи внезапно сжался в маленькую бледную полусферу, и Элизабет поняла, что видит вокруг себя не больше, чем на полметра. Холод стоял невыносимый, темнота пугала. Вдруг пришла страшная мысль: дом уже не стоит на земле, и если сделать шаг с крыльца, это будет шаг в пропасть. Содрогнувшись, она вернулась в кухню и плотно закрыла за собой дверь.
«А как же быть с дровами,– подумала она. – Если я не смогу попасть в гараж, откуда взять дрова? Как поддерживать огонь?»
Ответ был единственный – жечь мебель.
Надо сказать, реакция Элизабет на происходящее отличалась от реакции нормального человека. Она очень много времени провела в одиночестве, и потому сразу не подумала о том, что катастрофа, случившаяся с ней, могла случиться и с другими, и даже со всем миром. Когда эта мысль, наконец, пришла ей в голову, она поспешила в гостиную, впервые за долгое время желая услышать человеческий голос. Однако желание не могло осуществиться. На шерато- новском бюро не осталось ни пылинки, напоминающей о том, что там когда-то стоял телефонный аппарат.
Элизабет стояла неподвижно, изо всех сил сжимая кулаки.
– Нет, я не буду кричать,– сказала она. – Не буду. Нет.
Может быть, где-то в недрах дома сохранился радиоприемник, от которого она не успела избавиться? Может, его батарейки сохранили хотя бы немного заряда для того, чтобы поймать ближайшую станцию? Эта мысль подарила надежду, правда, совсем ненадолго. Она прекрасно знала: если приемник и был, то исчез, как телефонный аппарат и все, что несовместимо с эпохой Нельсона и Норы. Кроме того, даже если бы он каким-то чудом сохранился вместе с заряженными батарейками, то от этого все равно не было бы никакого толка: радиоволны вряд ли способны проникать туда, куда не проходит свет.
Проникать? Но сквозь что? Она нахмурилась, пытаясь во всем разобраться. Возможно, на уровне подсознания она понимает, что произошло, но подсознание не хочет мириться с неприятными фактами?
Элизабет закрыла глаза и постаралась представить себе ситуацию в виде образа.
Вначале она не увидела ничего. Потом постепенно перед внутренним взором возникла река. Широкая река, чьи воды неспешно текли меж размытых берегов. Посредине реки возвышалась скала. Камень был влажный, значит, совсем недавно его скрывала вода, но сейчас ее уровень опустился. Элизабет ждала еще каких-то деталей, но картинка не изменилась. Подождав еще некоторое время, она открыла глаза, так ни в чем и не разобравшись.
Огонь затухал, она подбросила еще поленьев. Вспомнила, что так и не позавтракала, пошла на кухню и сварила немного кофе. Подняла одну из решеток древней дровяной печи и пожарила кусок хлеба прямо на открытом огне. Еды
Позже она нашла в подвале старый топор, принесла его наверх и начала рубить мебель на дрова, как обычно сохраняя то, что старше. Точно так же она поступила с книгами – на растопку пустила издания, которые, как и отправившаяся в топку мебель, принадлежали эпохе Нельсона и Норы. Взяв в руки томик Эмили Дикинсон «Дальнейшие стихи», она на секунду замешкалась, но потом решительно положила книгу на стопку других, подготовленных для сожжения.
Она посмотрела на вольтеровское кресло и табуретку для ног. Нет, их она никогда не сожжет. Так же, как и свою кровать. Эти три предмета, вместе с часами без стрелок на каминной полке и дровяной печью на кухне,– самые старые в доме. По сути, они и есть дом.
Аккуратно сложив книги и порубленную на куски мебели возле камина, Элизабет приготовила скудный ужин. Потом села у огня с «Сонетами» Элизабет Баррет Браунинг. Всю, условно говоря, ночь она провела в вольтеровском кресле, греясь у камина, в который то и дело подбрасывала книги и дерево, и кутая ноги в желтый плед. Холод не отступал, но и не усиливался. Ветра не было, хотя, даже если бы он дул, она бы его не услышала: все звуки заглушал гул огня в камине. Потом она решила, что наступило утро, пошла на кухню и приготовила завтрак. В следующие три «дневных периода», как она решила их называть, она разломала всю оставшуюся мебель эпохи Нельсона и Норы, и сожгла вместе с книгами той же эпохи. С огромным сожалением она отправляла в камин последние томики. Ей казалось, что она разрушает не просто целую эпоху, но целую жизнь, целый образ жизни, и это разрушение было еще более ужасным из-за того, что последней она бросила в огонь книгу Эмили Дикинсон «Одинокий пес».
Она смотрела, как скручивается обложка, как чернеют страницы. «Слова, слова,– подумала она. – Твоя жизнь, Эмили, как и моя, это одни слова, слова, слова – слова, написанные в наших одиноких комнатах, в тайне, в тишине и душевных муках. А за окнами поют птицы, и влюбленные, взявшись за руки, гуляют по аллеям. О Мэтт, Мэтт, слов недостаточно, чтобы наполнить существование смыслом, слова питают душу, но сердце остается голодным; узоры, которые мы создаем из слов, это всего лишь узоры, ничего больше. Бессмысленные узоры, жизнь, которая осыпается, как осенние листья, и падает на запыленные колени смерти».
Страницы съежились, превратились в пепел, обложка рассыпалась в прах. Пламя потухло, в комнате стало темно. Дом Дикенсонов внезапно снова содрогнулся, и все вокруг озарилось светом газовых светильников. Викторианский столик с мраморной столешницей материализовался у пустой стены, на нем сияли свечи в готическом канделябре. В дальнем углу гостиной возник знакомый клавесин. Плетеные ковры с яркими узорами как по волшебству расстелились на голом полу. Под чистым свежевыкрашенным потолком засияла огнями роскошная люстра, стены и дерево посветлели, викторианская софа из розового дерева раскинулась посреди прежде пустого пространства. Молодая женщина, одетая по моде девяностых годов девятнадцатого века, сидела на софе и вязала крючком в свете лампы со стеклянным абажуром. С кухни неслись божественные ароматы, и где-то в доме музыкальная шкатулка играла «Колыбельную» Брамса.
Видение было мимолетным, как и в первый раз,– как будто пролистываешь книгу, и перед тобой на мгновение возникает картинка. Но вот книга захлопнулась, и комната снова стала такой, как прежде: полной теней, темной, освещенной лишь слабым светом догорающих углей, необитаемой – не считая сидящей в вольтеровском кресле старой женщины, которая, несмотря на слабое зрение, сумела среди пролистываемых страниц времени увидеть собственную прабабушку.
Сквозь полусон Элизабет почувствовала, что в комнату снова прокрался холод. Значит, пришло время ломать оставшуюся мебель и жечь книги.
Она расколола мебель – всю, кроме вольтеровского кресла, табуретки для ног и кровати,– и сложила деревяшки возле камина вместе с книгами, сохранив только «Сонеты» Элизабет Баррет Браунинг. Потом завела часы на каминной полке, надеясь услышать их ритмичный ход. «Тик- так, тик-так»,– заговорили часы, отсчитывая несуществующее время.
Третье и последнее видение явилось спустя два «дневных периода». Камин еще пылал, но скормить ему было нечего, кроме остатков чиппендейловского комода. Дом дрогнул, но на этот раз его не заливало ярким светом, просто тени побледнели, и в комнату тихо вступили сумерки. Элизабет подошла к входной двери, открыла ее и выглянула на улицу.
Смеркалось, но света хватило, чтобы оглядеться вокруг. На земле лежал снег, но не тот, что раньше. Земля стала какой-то другой. Деревья изменились, и заросли кустарника исчезли. И улица была уже не улица, а проселочная дорога, на другой стороне которой росли высокие липы. Неподалеку виднелись небольшие деревенские домики, Элизабет слышала звон колокольчиков, какие вешают на шею коровам.
И в этот момент она поняла, кто она, кем она все время была.
«Я умерла прежде, чем родилась,– подумала она. – Прежде, чем увидеть свет дня, я вдохнула воздух ночи. Мое солнце зашло до того, как я впервые открыла глаза. И это я, только я одна виновата в том, что время сыграло со мной такую шутку».
Она вошла в Дом Смерти и закрыла за собой дверь. Внимательно прислушалась к тишине и, наконец, с глубокой радостью различила хлопанье крыльев.
Что есть дом, в котором жило несколько поколений? Это сумма живших в нем поколений, а она, в свою очередь, складывается из тех вещей, которые оставило после себя каждое поколение. Возьмем число восемь и предположим, что оно появилось путем таких вычислений: 2+2=4; 4+2=6; 6+2=8. В Доме Дикенсонов было время Теодора, время Нельсона и время Байрона. А прежде всех них было время старой женщины в вольтеровском кресле. Пусть ее время равняется двум, время Теодора – четырем, время Нельсона – шести, а время Байрона – восьми. А теперь давайте представим себе дерево. Ствол состоит из колец, и по их количеству можно судить о возрасте дерева. Теоретически, если убирать годовые кольца одно за другим, дерево должно постепенно становиться все моложе и моложе. В случае с деревом это невозможно. Но дом – не дерево. «Годовые кольца» такого дома – вещи, оставленные жившими в нем людьми: кресла, диваны, столы, часы, книги. Эти «кольца» можно убрать, наверное, не полностью, но по крайней мере так, чтобы «кольцо» потеряло принадлежность к тому или иному временному периоду. И, если дом обставлялся строго по периодам, то, убирая «кольца», можно обмануть законы времени.
А теперь пойдем от восьмерки назад. 8-2=6; 6-2=4; 4-2=2. Подумайте: что связывает с настоящим временем такую сложную структуру, как дом, где жило несколько поколений одной семьи? Конечно, присутствие вещей, принадлежащих настоящему времени. И присутствие людей, живущих в настоящем. Заброшенный и необитаемый дом, в конечном счете, приобретает репутацию «дома с привидениями». Соседей это тревожит, город ищет возможность быстрее избавиться от такой достопримечательности. Таким образом, люди вступают во взаимодействие с силами времени, которые тоже не особо благоволят заброшенным домам. Дело в том, что о существовании таких домов очень легко забыть, и дурную славу о них распространяют специально для того, чтобы привлечь к ним внимание. Такой дом действительно преследуют призраки, но не из прошлого, а из будущего – могущественные крылатые приспешники сил времени.
Но бывает, что дом теряет связь с настоящим, не будучи заброшенным и необитаемым. О таких домах силы времени неминуемо забывают. Тогда дом возвращается в самый подходящий для него временной момент, синхронизируется с ним и находится в нем, пока этот момент не проходит, после чего оказывается в пустоте и в безвременье. В обычных случаях там он и остается, и память о нем стирается из сознания людей. Но Дом Дикенсонов нельзя назвать «обычным случаем»: его «годовые кольца» были настолько индивидуальны, и их «убирали» так точно, что он возвращался в прошлое не один, а три раза. В третий раз причинно-следственные связи полностью нарушились, да так, что исчезла первоначальная отправная точка. Тогда силы времени пробудились, обнаружив, что цикл изменился без их ведома, и немедленно отправили своих приспешников исправлять ситуацию. Задача у них была такая: сделать так, чтобы двойка равнялась восьмерке, воздействовать на теорию вероятностей таким образом, чтобы Дом Дикенсонов построил Теодор, и тогда первоначальный интерьер датировался бы более поздним периодом. А ключом ко всему была старая женщина, дремлющая в вольтеровском кресле.
Приоткрыв глаза, старая Элизабет Дикенсон увидела комнату, освещенную слабым огнем камина, и трепещущие крылья цвета лаванды.
– Ну же,– сказала она с нетерпением. – Давайте. Делайте свое дело, и покончим с этим. Почему вы заставляете старую женщину ждать?
Тишина, и снова – жуткое хлопанье кожистых крыльев. Элизабет опять задремала. Пламя в камине гудело, пожирая остатки чиппендейловского комода. Что-то холодное и шелковистое коснулось ее щеки, но она не пошевелилась и не открыла глаза.
– Облачите меня в саван, если так нужно,– пробормотала она. – Укройте одеялом из сырой земли. Делайте свое дело скорее.
Хлопанье крыльев усилилось, и этот шум действовал на нее, как снотворное.
– Прости меня, Мэтт,– прошептала она. – Сама не зная, я держала твою жизнь в своих руках. Сама не зная, я позволила тебе умереть.
Она глубже вжалась в кресло. Здесь так тепло, так покойно...
«Лягу я спать, глаза затворю, гоблинам душу доверю свою. Если во сне я случайно умру, гоблины душу мою заберут...»
В дверь громко стучали.
Медная колотушка мерно ударялась в обшивку двери.
Молодая Элизабет Дикенсон открыла глаза.
Серебристая паутина окутывала ее и вольтеровское кресло. Взмахнув рукой, она скинула паутину, и как будто пелена упала с глаз. Часы на каминной полке показывали четыре девятнадцать.
Мэтт, подумала она. Пришел просить прощения. Ее бесплотная душа бросилась в холл и ухватилась за защелку, изо всех сил стараясь сдвинуть ее и отпереть дверь. Но сил не хватало. «Помоги мне, помоги же!– кричала она той себе, что осталась в комнате. – Еще мгновение – и он уйдет, и тогда будет поздно!»
Но тело, управляемое разумом, не двинулось с места.
Внезапно череда долгих, одиноких лет пронеслась перед ее внутренним взором – долгие, одинокие годы, ведущие вниз, вниз, назад, назад, в леденящую черноту... Она увидела старуху у камина. И две надвигающиеся страшные крылатые тени.
Поделиться книгой: