Rossija (reload game)

Михаил Юрьевич Харитонов, Кирилл Еськов

Rossija (reload game)

Цель моя была передать только колорит той эпохи [цикл баллад о домонгольской Руси — авт.], а, главное, заявить нашу общность в то время с остальной Европой, назло московским русопетам, избравшим самый подлый из наших периодов, период московский, представителем русского духа и русского элемента: «И вот, наглотавшись татарщины всласть, вы Русью ее назовете!» Вот что меня возмущает, и вот против чего я ратую.

А. К. Толстой, письмо М. М. Стасюлевичу от 10.03.1869

Карамзина иногда считают основателем концепции «двух Иванов» — мудрого государственного мужа в первой половине своего царствования и тирана — во второй. Пожалуй, для широкой публики именно Карамзин сделал эту концепцию привычной. Однако родилась она задолго до XIX века. У ее истоков стоял еще князь Курбский. ‹…› Такая позиция Курбского понятна: как бы иначе он мог объяснить своим читателям, почему он столько лет верой и правдой служил такому извергу и тирану? Представление о внезапном изменении характера царя Ивана характерно и для исторических сочинений, появившихся в начале XVII века, в первые годы правления династии Романовых.

В. Б. Кобрин, «Иван Грозный»

…Такую, знаете, альтернативную историю, которую потом можно было бы постепенно положить на место настоящей в целях борьбы с ее искажением.

Виктор Пелевин, «Т»

ПРОЛОГ (ОПЕНИНГ, OP)

Звон медный несется, гудит над Москвой;

Царь в смирной одежде трезвонит;

Зовет ли обратно он прежний покой

Иль совесть навеки хоронит?

Но часто и мерно он в колокол бьет,

И звону внимает московский народ,

И молится, полный боязни,

Чтоб день миновался без казни.

В ответ властелину гудят терема,

Звонит с ним и Вяземский лютый,

Звонит всей опрични кромешная тьма,

И Васька Грязной, и Малюта,

И тут же, гордяся своею красой,

С девичьей улыбкой, с змеиной душой,

Любимец звонит Иоаннов,

Отверженный богом Басманов.

А. К. Толстой, «Василий Шибанов»

You have to make the good out of the bad because that is all you have got to make it out of.

Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.

Роберт Пенн Уоррен, «Вся королевская рать»

От сотворения мира лето 7061, ноября месяца, день шестой;

По исчислению папы Франциска 16 ноября 1552-го.

Ливония, Рига. Резиденция ландмейстера Тевтонского ордена.

Около полуночи.

Царь умирал. Да, собственно, почитай и умер уже — ибо обряд соборования над ним свершили. Ранение, полученное царем-главкомом две недели назад при штурме Риги, победно увенчавшем блицкриг Ливонского похода, поначалу казалось не слишком серьезным — а вишь как оно обернулось… Рана загнила; премудрые немецкие лекари называли это красивым латинским словом «сепсис». Эх, мать честна — руку-то надо было сразу отнимать, вместо чтоб в латыни упражняться да примочки ставить! Истинно, истинно говорено: «Врачи-вредители»…

Итоги царствования своего Иоанн для себя уже подвел, и были они неутешительны: так ничего толком и не успел. Реформы только-только оперились и на крыло встали — а теперь, без него, пересобачатся они там, в Москве, всей своей Избранной Радой, ну и опять увязнет всё в боярском болоте. Да и Ливонию с Морем-Балтикой, что он им преподнес на блюде, всё равно ведь, небось, не удержат по той сваре…

А ведь как хорошо всё шло! И всего и делов-то там оставалось — дать не торопясь еще пару пушечных залпов по бойницам Северного бастиона, стрелков до конца уж повыбить, прежде чем лезть в пролом. Поспешишь — людей насмешишь, ага; вот и посмеемся теперь всей державою…

А ведь были знаки в то утро — да какие! И ворон на навершье шатра царского сел — согнать не могли. И кубок веницейского стекла сам собою в руке треснул. Нет же, всё презрел! А вот если бы… — эх, да к чему теперь все эти «если бы да кабы». Правильно Сильвестр поучал: «Высшие Силы челобитных с оправданиями не принимают». Но, может, хотя бы выслушают? Ох, только бы мытарства пройти и предстать перед Самим — а там уж он как-нибудь объяснится! Царь Небесный ведь тоже царь, должен войти в положение…

По потолку царской опочивальни меж тем медленно поспешал оставшийся от прежних хозяев ливонский клоп.

Как это свойственно паразитам, клоп отличался широтой взглядов и свободой от предрассудков. Архитектурная дисгармония, возникшая от поспешной переделки бывшей рыцарской трапезной в опочивальню, его нисколько не занимала. Сырость, духота и чад от факелов в заржавелых стенных скобах оставляли его равнодушным. Еще менее его интересовали национальность, вероисповедание, классовая принадлежность и сексуальная ориентация намеченной жертвы, на лицо которой он нацелился уже спикировать с теряющегося в сумраке потолка. Ну, царь — и чо? Будь у клопа чуток побольше нейронов в надглоточном ганглии, он, возможно, сумел бы даже дорефлексироваться до осознания себя «эгалитаристом». Тех же нейронов, что наличествовали, вполне хватало, чтоб понять: надо поторапливаться, пока клиент не окочурился и кровушка не застыла.

— Иван Васильевич, вы как там, в целом? Готовы к разговору?

Царь вздрогнул и медленно открыл глаза, приподнявшись на перинах огромной трофейной кровати (никуда кроме трапезной та не влезала).

Картина, представшая перед ним, была поистине удивительной. Нет, зала осталась той же самой: низкий сводчатый потолок, крохотные тёмные оконца-бойницы. Камень и морёный дуб — очень рыцарственно, ландмейстер Ордена явно презирал пошлую роскошь. Однако сейчас всё это угрюмое пространство озарял синеватый призрачный свет, исходящий неведомо откуда.

Соратники, собравшиеся в сей полуночный час у скорбного ложа Государя, как видно, дружно отпрянули, застыв безмолвным частоколом серых теней за границей светового круга. Отсюда было различимо лишь лицо, окаймленное действительно огненной бородой, лицо Малюты Скуратова, да блеск облачения соборовавшего его перед тем архимандрита Филиппа (а этот-то откуда здесь взялся?). А в самом центре, в освободившемся пространстве, возникло низкое кресло, в котором расположился коротко стриженный худощавый брюнет в одеждах невиданного покроя. Который и задал вопрос.

Государь собрался с мыслями, и это далось ему на удивление легко. Чувствовал он себя превосходно — из чего следовало, что он уже умер; безбольно, даже сам того не заметив.

Первым делом — проверить свою память. Так… Согласно православному учению, сейчас должны начаться воздушные мытарства. Бесы будут обличать его во грехах, а два ангела — защищать. При этом грехи, в которых он исповедовался, — не испытуются! А вот грехи забытые, нераскаянные, а также всяческий зашквар по незнанке ему сейчас как раз и предъявят… Кстати, а где ангелы-то?

— К разговору не готов, требую присутствия ангела-хранителя, — твердо сказал Иоанн.

Брюнет оглядел царя с интересом.

— Ангела требуете? А я, по-вашему, кто?

— Бес, вестимо, — ляпнул царь и тут же подумал, что зря он это сказал. Лучше б он назвал незнакомца «демоном», это как-то уважительнее. Глупо настраивать нечистого против себя — тем более беспричинно. Так-то он на службе, а вот если в дело вмешается личное…

Чужой, однако, только усмехнулся.

— Ну чего ж вот так, сразу, бес-то? По вашим здешним понятиям я как раз скорее серафим… или даже выше бери — архангел!

Стоп! Архангел — выше серафима? Хотя, помнится, в гностических иерархиях…

И вот что странно: чужой говорил вроде как и по-русски, но явно не по-нашему. Иоанн, однако, понимал его превосходно, да и сам, оказывается, изъяснялся на том чужом языке без малейшего напряжения. «Архангел» мгновенно наделил его талантами толмача? Гм…

— Да вот, не желаете ль удостовериться собственными глазами? — с этими словами чужой легко поднялся из своего кресла и шагнул к молчаливой шеренге царёвых соратников. И лишь тут Иоанн сообразил, приглядевшись: а ведь, похоже, всё еще чудесатее, чем мнилось ему по первости. Свита не просто застыла в полной неподвижности, с выражением испуганного изумления на лицах: нет, все они реально окаменели, обратясь в подобия латинянских мраморных статуй. Мало того: архимандритов служка выронил в испуге чашу с фряжским вином, употребленную перед тем для последнего причастия — и чаша та недвижимо зависла в воздухе, потянув за собой недвижимую же гроздь пролившихся рубиновых капель… А из глубин Иоаннова сознания всплыло меж тем неведомо откуда взявшееся слово «стоп-кадр».

Чужой тем временем деловито подошел к архимандриту («статуе архимандрита»?..), осторожно извлек из рук его сосуд и вновь обратился к своему царственному собеседнику:

— Вот, глядите: святая вода… сертифицированная, можно сказать, — и с этими словами вылил на себя толику оной, осенившись при том крестным знамением. — Как видите, чудеса я творю, — какие вам тут и не снились, а крест животворящий и святая вода не вредят мне между тем нисколечко. Равно как и серебро, — тут он пару-тройку секунд подержал на ладони серебряный наперсный крест архимандрита. — Ну как, убедительно?

— Да уж, — пришлось согласиться Иоанну, — убедительно, что тут скажешь… Так на каком я свете — на том или на этом?

— На этом, — успокоил гость, — но, если так можно выразиться, условно на этом… Клиническая смерть уже зафиксирована, и в небытие вы окончательно уйдете через считанные минуты… Или произойдет ваше чудесное исцеление. Это уж — как сговоримся.

Царь напрягся. Может, всё-таки — не ангел? Или — ангел, но проверяет?

— «Как сговоримся»? Бессмертной душой не торгую, — Иоанн постарался сказать это так, чтобы голос не дрогнул. Почти получилось.

— Господь с вами, Иван Васильевич, — поморщился гость, — на кой мне сдалась ваша душа? Прямо скажем, довольно таксебейных достоинств…

— Тогда что? — не понял царь.

— Видите ли, какое дело… Душевные качества у вас и впрямь не ахти. Но вот ум и воля — это есть. Из вас мог бы со временем выйти весьма толковый глава государства. Не то чтобы на отлично, но где-то на твердую четверку.

Иоанн промолчал. Так-то он был с архангелом вполне согласен, но не был уверен, что тот его не разводит на гордыньку.

— А я тут взялся играть за Гардарику на пятом уровне сложности. И персонами ваших достоинств — а ведь АИ генерирует их случайным образом, невоспроизводимо! — разбрасываться не приходится…

— Ничего не понял, — честно признал Иоанн.

— Гардарика — «Страна городов», — чуть свысока пояснил гость. — Так европейцы величали дотатарскую Русь. Уровень сложности высоковат, но ведь и государство там было — одно из самых приличных в Европе для своего времени! «Гаральд в боевое садится седло, он Киев оставил державный», «Ярославна — королева Франции» — вот это вот всё…

— Да не о том я! Что это значит — «Играю за Гардарику»?

— Это с какой стороны посмотреть. Для вашего понимания — ну, стараюсь всячески, чтоб эта страна развивалась и процветала. Чтоб жила в мире, а если уж случится воевать — чтоб воевали не числом, а уменьем, желательно — малой кровью и на чужой территории. Чтоб народишко был сыт и здоров, а по возможности еще и грамотен. Чтоб купцы богатели, творцы — творили, а Власть занималась не только казнокрадством и интриганским самопожиранием…

— А как же про спасение души и всё в этом роде? — вкрадчиво осведомился царь.

— Не, вот это уж вы как-нибудь — сами! В эти вопросы я не вмешиваюсь. Или вам тут что — дарованная Господом свобода воли надоела?

— Погодь… Так ты, выходит, вроде как наш русский ангел-хранитель? — догадался вдруг Иоанн.

— Ну, можно, наверно, выразиться и так… — с некоторым сомнением в голосе согласился тот.

— Что-то хреновато у тебя выходит, — царь почувствовал себя увереннее: речь зашла о знакомых ему предметах.

— Не тыкай, — огрызнулся архангел. — Забыл, с кем разговариваешь?

— А что не так? — не понял царь. — Скажи тогда, как величать.

— Тьфу ты, запамятовал! Вы же тут еще до Табели о рангах не доросли, вежливого «вы» не заимствовали… Ладно, будь по-твоему: говори как привык. А насчет хреновато, так ведь сложность-то — пятый уровень!

Чуткое ухо царя уловило тут в голосе чужого какую-то странную нотку — не то оправдывающуюся, не то горделивую.

— Ну а на этом уровне, — продолжал тот, — АИ читерствует безбожно! То непобеждаемых монголо-татар на вас нашлет. То — едва-едва от той Орды оклемались — подкинет эту византийскую духовную заразу, через Соньку Палеолог… «Третий Рим», ага — когда и первые-то два девать некуда!

Что такое «читерствует», Иоанн почему-то понял — по общему смыслу. Сложнее было с «АИ». При попытке помыслить об этом в голове возникал образ чего-то бесконечно мудрого, величественного и непостижимого. Ясно, что сие — образ Божий, как его понимает гость; неясно было лишь само именование. Впрочем, уроки Сильвестра даром не прошли: царь быстро сообразил, что архангел поминает первые буквы святых имен Адоная и Иисуса, сиречь Бога-Отца и Бога-Сына, которые суть одно. Тем не менее он решил уточнить:

— «АИ» есть Господь наш?

— Ваш — да, — кивнул архангел. — Что ж касаемо меня… всё сложно. В общем, там хитрый баланс между божественным провидением, свободой воли и стохастикой… как и в вашем богословии, впрочем.

— Так значит ты, — Иван перевел взгляд с гостя на по-прежнему зависшую в «стоп-кадре» чашу, — меняешь ход событий… Но тогда ведь, кроме нашей России, должны быть и другие?

— Угадал! — расплылся в довольной улыбке архангел. — Да, именно так оно и есть.

— И как оно там, в других Россиях? — аж подался вперед царь.

— Да еще хреновее чем здесь, — нехотя признал гость. — Тут мне хоть Ливонский поход удалось организовать вовремя, хотя наперснички твои из Избранной Рады и саботировали это дело как могли. И всё могло бы пойти очень неплохо — не приспичь тебе блажь самолично лезть на линию огня.

— А чего ж не удержал? — укоризненно спросил Иоанн.

— Так у тебя же свобода воли, — еще более укоризненно разъяснил архангел. — Я уж тебе и чёрна-ворона подсылал, и кубок стеклянный прямо в руках разгрохал…

— Сие — суть явления природные, — нахмурился царь, вспомнив уроки Сильвестра, — и страшатся их лишь суеверы и идолопоклонники. Только смерд верует в знаменья!

— Да вы мыслитель! — восхитился архангел, переходя почему-то на «вы». — Как ваша фамилия, мыслитель? Спиноза? Жан-Жак Руссо? Марк Аврелий?

Сравнение с высокоученым древним цезарем Иоанну с одной стороны польстило, а с другой — покоробило.

— Марк Аврелиус язычником был, — сказал он на всякий случай, — я же просвещен и наставлен словом Христовым.

— Не Христовым, положим, а Сильвестровым, — уточнил архангел таким тоном, что у царя возникла уверенность: его собеседник держит за пазухой какой-то камень, и весьма увесистый. — Но тут-то ладно, пусть его… А вот в других Россиях тот Сильвестр с Адашевым и всей их избранной компашкой продавили-таки в этом же 1552 вместо Ливонского похода — Казанский…

— И как у них там? Успешно? — с жадным любопытством вопросил царь.

— В каком смысле — «успешно»? — раздраженно отозвался гость из будущего. — Ну да, Казань-то с Астраханью завоевали. Нахрен никому не нужные… В том смысле ненужные, что деваться тем ханствам, с той подводной лодки, было некуда, и окончательно присоединить их можно было бы в любой стратегически удобный момент — хоть сейчас, хоть через пять лет, хоть через десять. Благо ни малейшей военной угрозы для России они уже не представляли, а экономически были полностью в нее интегрированы — а куда еще?.. Только вот не мешало бы держать при этом в голове, что те мусульманские анклавы формально остаются вассалами Турции. Сулейману Великолепному эти щербатые обломки почившей в бозе Золотой Орды, затерянные где-то там в безлюдных глубинах Евразии, по серьезному счету тоже даром не нужны — но оставить такой наезд без последствий он не смог бы при всем желании: пацаны не поймут. А Турция — это не далекий Царьград-Истанбул. Это, прежде всего, неприятно-близкое Крымское ханство, и без того-то сидящее у Руси во всех печенках. Смекаешь?

Иоанн лишь кулак сжал, будто отыскав рукоять сабли. Крымчаков он, как любой русский государь, ненавидел — унизительной бессильной ненавистью. Счет к их разбойно-работорговому государству был огромным, копился столетиями, а представить его к оплате шансов не просматривалось никаких. При везении — удавалось отбиться без больших потерь.

— Так вот, потянувшись, по жадности, за теми фигурами, надежно скованными в дальнем углу доски, вы там потеряли темп и упустили из рук верный мат. Сиречь — безнадежно проспали тот краткий миг, когда Орден вкупе со всей Ливонской конфедерацией пребывали в жесточайшем внутреннем раздрае, и Ливонию, с ее балтийскими портами, можно было брать голыми руками… Что, собственно, в этой реальности ты только что и проделал с блеском.

Царь кивнул: в шахматы он играл хорошо, и несколько изменившиеся за века термины ничуть не помешали ему понять аналогию и согласиться с ней.

— А вот в той, иной реальности, — продолжил архангел, — тамошняя Россия умудрилась сколотить против себя в Ливонии совершенно противоестественную коалицию из православной Литвы, католической Польши и протестантской Швеции. Ну и получила затяжную войну на два фронта: с Коалицией и Крымским ханством. Войну, не выигрываемую при ваших ресурсах и вашей логистике никакими силами — тут даже и вничью-то не сведешь. Кончилось всё тем, что Девлет-Гирей лихим кавалерийским наскоком спалил Москву дотла, а Ливонскую войну вы там проиграли с таким треском, что лишились даже того выхода к морю, что имелся испокон веку. Крохотного и неудобного, но хоть какого-то.

Царь еле слышно выругался, черными словами. Что при таких новостях извинительно.

— Кстати сказать, — тут губы гостя скривились в какой-то очень нехорошей усмешке, — в отдаленном будущем в той, другой, России заведется категория остолопов, именующих себя «государственниками». Так вот, результаты твоего правления… ну, в смысле, правления тамошнего Иоанна Васильевича… они будут оценивать так: «Да, учинил Большой Террор, да, разорил второй по значению город страны, Новгород, как ни один супостат русских городов не разорял — но ведь цель оправдала средства: как зато раздвинул границы Державы!» Скромненько эдак умалчивая про тот потерянный выход к Балтике… Чтоб отвоевать который обратно — а без выхода к морю стране не жить, это и дураку ясно — одному из твоих преемников придется учинить догоняющую модернизацию, вкупе с шоковой вестернизацией.

Царь вздрогнул: от самих этих слов веяло какой-то лязгающей жутью.

— И чем кончилось? — осторожно поинтересовался он. — Ну, с зациями этими?

— Убылью четверти податного населения, — любезно дал справку архангел. — Что, впрочем, тех «государственников» ничуть не напрягает: «Пустяки — бабы новых нарожают!»

— Господи… — Иоанн судорожно перекрестился. — А Новгород-то я — в смысле, тамошний я — зачем?..

— Вот и историки по сию пору головы ломают — зачем? Сходятся на том, что «мания преследования сбрендившего тирана-садиста». Отличное объясненьице для действий главы крупного государства…

— Да уж… — по тону Иоанна ясно было, что информацию эту он воспринял в высшей степени всерьез. — А Адашев с присными и вправду всячески отговаривали меня от Ливонского похода. Но почему? Вредительствуют помаленьку?

— Да нет, при чем тут «вредительство», — отмахнулся гость. — Выход к морю — он кому нужен? Правильно: мужикам торговым и промышленникам. А Избранная Рада — они кто? Вятшие мужи. Или, как будут потом в учебниках писать — «представители и выразители интересов крупной земельной аристократии». И им на тот «выход к морю» — плевать с колокольни Ивана Великого, а нужны им, вместо того, новые земли: под вотчины и поместья. А сие означает экспансию на Восток и Юг. А коли уж мы двинулись на Восток — о Ливонии надо забыть, поскольку войну на два фронта страна не потянет никак. И цепь поражений в шестидесятые годы, кончившаяся катастрофой семидесятых, была абсолютно предсказуема еще в тамошнем 52-м. Так что рассуждали и действовали-то они совершенно логично. Ну то есть в рамках своих сословных интересов — логично.

— В общем, Ваше Величество, — подытожил вдруг чужой, — совсем я уж было решил стереть всю эту вашу игру нафиг, со всеми ее развилками: что-то ни хрена у меня тут не выходит на заданном уровне сложности… Дай, думаю, сыграю лучше за османов — очень любопытная за них стратегия рисуется, или вот — за итальянские торговые республики…

— Постой, — опешил Иоанн. — Как это так — «стереть»?

— Как-как! Обыкновенно: клавишей Delete. Говорю же: всё равно ни черта путного тут не выходит, ни в одной из развилок, так что — «Господь, жги!»

Странно, но у Ивана даже сомнения не возникло: этот — и вправду сотрет. Запросто. Этой своей «клавишей Delete», и пламенеющего меча не понадобится. Архангелы — они такие…

— Ну я-то ладно, — осторожно заметил он. — Человек смертен — раньше, позже… Но страну-то с народом — неужто совсем не жаль? У них же какая-никакая история впереди просматривается, разве нет? Может, и не лучшая, согласен, но всё таки…

— Ну дык я ж, мил-человек, — развел руками чужой, — играть-то брался — за Гардарику! А вовсе не за этот ваш… ордынский обком в Москве. Это уж, извините — без меня.

СлОва «обком» Иоанн в своем тезаурусе не обнаружил, но смысл был и так ясен — по контексту… Стоп-стоп-стоп!

— Ты, кажется, сказал: «Совсем уж было решил стереть»? Но?…

— Точно! — вытянутый палец архангела почти уперся в грудь царя. — Собрался. Но, оглядывая напоследок старые записи развилок, вспомнил я про этот вот отнорочек сюжета… отвремление, как иногда говорят… в коем мы сейчас и пребываем. С успешным вроде бы Ливонским блицкригом. Я тогда доигрывать эту ветку не стал, сочтя возникший вскоре после расклад безнадежным. А тут подумалось: ну а вдруг? Самая-самая, последняя-распоследняя попытка!

— А что ж тут безнадежного, позволь узнать? Вроде бы в этот раз всё идет по плану, разве нет? Ну, помру я сейчас, — царь сказал это спокойно, без нервов, — так править станут ближники мои через младенца Димитрия.

— Ах, если бы, Ваше Величество, — вздохнул гость из будущего. — Я же говорю: АИ на этом уровне сложности читерствует не по-детски… Гибель под стенами Риги молодого-прогрессивного царя-реформатора — это только первое звено в цепочке наших неприятностей! Пока вы тут, в Ливонии, умирали от гангрены — там, в Москве, случился дворцовый переворот.

Чтобы переварить новость, государю потребовалось секунды полторы. Чтобы прикинуть самые очевидные последствия — примерно столько же.