Помоги проекту - поделись книгой:
Наша «картошка» очень похожа на настоящую с одним «но» – от нее можно опьянеть! И внутри она всегда белая. Мы никогда не делали пирожное с добавлением в тесто какао. Это было самое нетрудоемкое, быстрое, с простыми ингредиентами дело (печенье и какао, чтобы обсыпать сверху, в буфете не переводились, сгущенку доставали, за сливочным маслом, конечно, надо было в очереди пару часов постоять, а с коньяком проблем не было, его папе часто дарили). Делали «картошку» всегда много и впрок и, дав ей отдохнуть на подоконнике, закладывали на нижнюю полку холодильника, чтобы вынимать по мере появления гостей. Лучше, конечно, испечь бисквит и дать ему время высохнуть, но можно, если некогда, сделать из печенья.
Печенье (я люблю простое «Юбилейное») 7 пачек, 1 банку сгущенки, пачку сливочного масла в 200 г, горькое какао для обсыпки, 200 г орехов, коньяк или ром по вкусу. Я беру ложек 6–7, чтобы коньяк в пирожных хорошенько чувствовался. Потом все просто: печенье пропускаем через мясорубку, грецкие орехи режем на мелкие кусочки, они должны хрумкать на зубах. Делаем крем – растираем сгущенку с мягким сливочным маслом, добавляем коньяк и соединяем с крошевом. Лепим чудесные картофелины, обваливаем их в какао и ставим на холод. Особенные эстеты могут белым кремом или взбитыми сливками на картошках сделать «глазки». Когда сливочного масла не было – случались и такие времена – лепили без него, только печенье, сгущенка и какао.
Ну это просто, и в общем-то десерт вполне будничный, зато по праздникам изощрялись как могли и пытались гостей удивить своими домашними тортами! Например, огромный клубничный торт строили только на папин день рожденья, строго раз в год, на другие праздники не разменивались. Он шел обязательно с целиковой клубникой и ядреной ромово-коньячной пропиткой бисквита, со сливочным кремом и радующим глаз оформлением. Готовили накануне, чтоб пропитался – пекли 4 противня бисквитов и каждый резали еще вдоль, перекладывая кремом с клубникой, итого 8 слоев! А съедали, зараза, за пять минут.
Желе заваривали, любимое наше семейное занятие – с ягодами, разноцветное, шоколадное, молочное, радугой, с алкоголем….
В общем, вы поняли, что, откушав наш десерт, трезвым от нас никто уйти не мог!
Но десерты – десертами, они не пахнут, а вот бабушкино тушеное мясо… по ночам… у меня на подоконнике… даже с закрытой крышкой… Это было нечеловеческим испытанием! Все эти эротическо (мне было 16–17 лет) – гастрономические сны, этот ночной сладковатый будоражащий аромат, доставляемый из окна неторопливым сквознячком прямиком мне в ноздри, и навевал мне соответствующие странные видения.
И, если уж вспомнилось, держите рецепт Лидкиного, бабушкиного то есть, жаркого.
Главное – напожарить все отдельно: лук с чесночком, морковку, картошку и баранинку. Все, кроме картошки, поставить тушить, залив красным винцом. Подкинуть немного кураги и чернослива, которые, набравшись вином и разбухнув, нехотя отдадут свою сладкость.
Нарезать кислое яблочко, оно скоро превратится в пюре и добавит вкусу нечто такое волшебное, что и понять трудно будет, почему так хорошо. Это наш семейный секрет такой – везде, ну почти везде, добавлять кислое яблочко.
Соль, перец, розмарин, зира, еще того и сего, но на самом деле нужно класть специи по настроению – можно снова французских трав добавить, можно грузинских сыпануть, к чему душа лежит именно в этот конкретный творческий момент. Всё необходимо было хорошенько, но не до самой готовности, протушить на медленном огне, потом забросать туда картошку и снова прикрыть крышкой, чтоб удержать аромат. Картошка может забрать соль и солености снова станет мало, поэтому, когда уже почти готово, попробуйте все хорошенько, походите с ложкой соуса по квартирке, попросите совета у домашних и поймите, чего именно нужно добавить. Не удивлюсь, если сахара! Бабушка во все добавляла ложечку сахара – для баланса, говорила. Ну и тушите до потери пульса на очень-очень нерешительном огне под закрытой крышкой. Приятного вам и всем вашим!
Ну ладно, это лирическое отступление.
В доме нашем жил оскароносный режиссер Сергей Бондарчук с женой неземной красоты Ириной Скобцевой, замечательные актеры Наталья Селезнева, Олег Ефремов, Владимир Басов и советская министерша культуры Екатерина Фурцева, которая зорко следила за тем, чтобы абы кого в дом не заселяли и породистых не разбавляли. Еще много заслуженных ученых, в основном физиков- ядерщиков и просто физиков. Жили себе и жили, кто со двора, кто с улицы, подкатывали на персональных «Волгах» вплотную к подъезду, приветствовали консьержек и поднимались себе ввысь на скрипучем лифте.
Очень интересен был двор нашего дома на Горького. Подъезды во дворе уже не отличались парадностью, были вполне обычны и затрапезны, как и любая изнанка. Во дворе каким-то чудом сохранился крохотный кусочек старой, скрытой ото всех, припрятанной и неизвестной Москвы. Если вы и сегодня зайдете в наш бывший двор, пройдя торец дома, где жил Мейерхольд, и повернете направо, войдя в черные лоснящиеся ворота, то вам откроется милейшая картинка из прошлого, хотя все уже в остатках – остатки ворот, остатки проездных арок и два маленьких одноэтажных домика, где жили и работали когда-то «стеклянные короли», владельцы заводов по производству стекла. Помните коллекционные зеленые бутылки с выдавленным на донышке двуглавым орлом, которые считались самыми лучшими по качеству и форме? Это их, купцов Костеревых, которые тут обитали.
Загляните туда, полюбуйтесь, пока не поздно, на эти приятные сердцу остатки старой Москвы, ведь, не ровен час, и это сотрется…
Еще один скрытый от глаз дом, но не чета дому Костеревых, а роскошный, в изразцах и фасетных стеклах, причудливых башенках и живописи, прятался прямо напротив нашего дома, через улицу Горького. Заслонял этот скрытый дом продмаг, который у нас, местных, звался «кишкой» из-за невозможной своей длинноты. В кишке всегда пованивало бывшими продуктами, каким-то застойным салом и еще чем-то органическим, может, голодным человеческим ожиданием, видимо, оно имело именно такой запах. Живая еда редко когда продавалась, в основном законсервированная, замаринованная, засоленная, засушенная. Ну ладно, время такое засушенное тогда было, я сейчас не совсем об этом.
В арке этого «кишечного» дома я часто скрывалась от дождя и ветра, когда стояла в многочасовых очередях, скажем, за тем же сливочным маслом, переживая, как бы не стерся написанный на руке номер очереди. Тогда-то я и увидела в том подарочном (под-арочном) дворе дом удивительной красы. Разузнала про него и с большей охотой ходила теперь в «кишку» – можно было лишний раз навестить красавца. Это было Саввинское подворье, построенное в начале двадцатого века архитектором И. Кузнецовым. Звенигородскому монастырю понадобился доходный дом, и он был отстроен в псевдорусском модном тогда стиле. Так и простоял на первой линии Тверской до конца 30-х, радуя прохожих своим великолепием и основательностью. Было это до всемирно-всеобщей московской реконструкции, когда всю чётную сторону улицы Горького решили перенести дальше к северу на пару десятков метров. Ведь коммунистический город должен быть светлым, просторным, современным, с широкими проспектами, огромными площадями и новой пролетарской эстетикой. И на чертежах кто-то твердой рукой прочертил прямую линию, из-за которой многие старинные и очень красивые строения были снесены, а какие-то по необъяснимой причине остались стоять на разрушенной улице. Среди них был этот дом номер 6 и типография Сытина на Пушкинской площади, которые из всех признали вдруг памятниками архитектуры и решили сохранить. Но сохранить так, чтоб не мешали надвигающемуся сталинскому ампиру. То есть передвинуть.
Двигали дом весом в 23 тысячи тонн, Саввинское подворье, тихонечко, одной ночью, никого не отселив, да так плавно получилось, что, по слухам, не развалилась даже игрушечная башня из кубиков, которую построила маленькая девочка в одной из квартир! Двигали одну ночь, а подготовка шла целых четыре месяца. И перенесли-таки, на 50 метров от дороги. Понимаю, что бедные жители были в курсе и видели подготовительные работы, лебедку, рельсы, которые подкладывали под дом, мельтешение рабочих и инженеров, нервно курящих или зычно покрикивающих друг на друга понятными русскими словами. Жильцы волновались, как оно все пройдет, просили предупредить, чтобы вовремя успеть съехать к родственникам на время движения дома, чтоб не дай бог не завалило. Предупредили. За пару часов. Никто никуда не успел уехать. Но могу себе представить, каково было жильцам, когда им вдруг сообщили, что ночью дом начнут передвигать, и все люди останутся в нем… С женами, родителями, детьми, кошками и фикусами, со всем нажитым добром. Как они тогда заснули? Крепко ли спали? Хотя если бы дом рухнул, то об этом вряд ли кто узнал бы – нет дома, нет проблемы, человеком больше, человеком меньше, не беда, советские женщины нарожают еще. В газетах не напечатают, телевидения еще не было. А к людям в то время относились просто как к мясу. Шел 1939. Да и бояться было нечего, заверяло местное начальство. Специально для всех этих «манипуляций» с передвижкой зданий была создана метростроевская контора, которая чуть ли не играючи выполняла перенос небольших домов, которые изначально мешали строительству метро, а потом перешли на разработку более крупных проектов, как Саввинское подворье с рекордом веса в 23 тысячи тонн. Вся Москва вообще после 1935 года была перерыта: где-то сносили здания и церкви, где-то дома убирали под нож целыми переулками, освобождаясь от шикарного царского наследия, где-то строили метро, глубоко и опасно, где-то расширяли магистрали, ну а на улице Горького передвигали дома. Пройти без галош в любое время года было тогда невозможно.
Если вы вдруг окажетесь на Тверской около шестого дома, зайдите, пожалуйста, в арку, навестите дряхлого каменного старика, за которым нет никакого ухода и присмотра, который ветшает и разваливается.
И полюбуйтесь на уходящую красоту, пока не поздно.
Еще приблизительно в то же время переместили Моссовет, но тут был другой рекорд – рекорд скорости: здание уехало вглубь всего лишь за 40 минут, просто и по-деловому, словно это было в порядке вещей – ездить целым зданиям по улице. А потом, уже в 1950 году, и памятник Пушкину зачем-то переехал на другую сторону Тверской, а на моей девичьей памяти еще и Сытинская типография, которая стоит рядом с редакцией газеты «Известия» на Пушкинской площади.
Дом-сказка на Соймоновском
Еще один московский красавец-дом в сказочно-былинном стиле, о котором не могу не рассказать. Там когда-то в молодости жила бабушка, Лидка моя. Большая удача, что этот дом остался, пусть и перестроенный. А ведь в 30-х его хотели снести вместе со всем кварталом. Это дом-ларец номер 1 по Соймоновскому проезду с видом на Храм Христа Спасителя и на Москва-реку. Хотя когда Лидка там обитала, то никакого храма и в помине не было, сплошной забор, а за ним строительная площадка и котлован с водой. Поэтому вы можете себе представить, какой открывался вид из окна ее второго этажа: непролазный ужас, сплошная грязь. А до этого, очень задолго до этого, лет триста назад, а то и больше, журчал себе здесь Черторый ручей, Черный или Чертов, как его еще называли. Место так и стояло, стремное и зловещее, пока не решили на нем в честь победы над Наполеоном поставить храм. Именно там, ведь вид на Кремль оттуда был восхитительный! Строили долго, воды ручья все время поднимались и подтапливали стройку, фундамент уплывал, укрепляли опять. Наконец, возвели огромную и красивую церкву, судьба которой не сложилась, простояла она всего ничего – меньше полусотни лет…
Потом, как раз в самом начале 30-х, задумали на этом месте возвести громадный Дворец Советов, а храм было поручено «ликвидировать и снести в декадный срок». На ликвидации работали отважные батальоны в буденовках, но совсем в этом деле не продвинулись: ломались сверла, сгорали отбойные молотки – храм был построен на века. Сталин взбесился от такой человеческой беспомощности и приказал тогда храм взорвать. В 1931 году храм со второй попытки взорвали и сразу же стали устраивать новый фундамент, но и на этот раз он все уплывал и уплывал вместе с ручьем. А Дворец должен был быть ого-го какой: 400 метров в высоту, из них 100 метров – сам Ильич на верхушке с протянутой рукой. Мало того, он должен был еще вращаться вокруг своей оси и приветствовать всех москвичей вокруг и, видимо, гостей столицы!
Но тоже не срослось. Началась война, и стало не до гигантизма, выжить бы. После войны место это простояло затопленным в течение пары десятков лет, пока кому-то из начальства не пришла в голову мысль устроить там бассейн. Наверное, решили, что хоть так котлован с водой стоит, что сяк, пусть хоть народ поплавает, порадуется. Так и появился бассейн «Москва».
Ходила я в него, пока бабушка не запретила – стала там орудовать секта, члены которой топили посетителей в знак протеста, что бассейн-де занял место храма. Какое-то время там даже плавали раздетые милиционеры, чтобы предотвратить, так сказать, преступление.
Все это мне бабушка рассказывала, и про дом на Соймоновском, и про окрестности. Всегда, когда мы проезжали мимо этого красного кирпичного красавца, она кричала, тыкая для верности в меня локтем и показывая на второй этаж: «Вон моё окно, вон, смотри! Кто ж там теперь живет? Если б ты видела, какая красота внутри! Какая шикарная асимметрия! Какие росписи и резьба! Не дом, а сказка! Я там первое время ходила, открыв рот! У меня маленькая комнатка в коммуналке была, но пока до нее дойдешь, столько красот тебе открывается, идешь, как в музее! Одна лестница с совами чего стоит! На каждом пролете совушка сидела по всей лестнице, так они у меня по именам были – Марфа, Люба и Зина. Выше не поднималась, другим имена не давала. Только не спрашивай, почему так назвала, никаких знакомых у меня Марф и Люб не было, тем более Зин. Необъяснимо! Первое, что пришло в голову!»
А дом и действительно был красавец, один из самых видных-завидных в Москве. Почти бабушкин ровесник, 1906 года рождения. Построил его богатый инженер Перцов – да-да, инженеры 120 лет назад могли быть богатыми, не воруя! Сначала он объявил конкурс, тендер, по-нынешнему, и призвал в нем участвовать, ни много ни мало, самого Васнецова, Сурикова, Поленова, Малютина и Шехтеля. Первое место занял Васнецов, но проект достался малоизвестному тогда мечтателю и сказочнику Малютину, который, кстати, был автором росписи первой матрешки и иллюстратором сказок Пушкина.
Дом построили по тем меркам очень быстро – меньше, чем за год, со всеми современными инженерными новшествами: лифтами, системой вентиляции, телефонами и, главное, с канализацией и водопроводом, трубы которого были спрятаны в толстых мощных стенах здания. Почти треть всего фасада украсили сине-зелено-желтой майоликой с изображением птичек-фениксов, русалок, быков с медведями, волшебных сов, славянских божеств и буйным изобилием цветов и фруктов. Этот «Дом-сказка», как его сразу прозвали, быстро стал одним из самых известных во всей Москве, его почти моментально включили в путеводители, а некоторые специалисты даже считали, что из всех домов в этом стиле он почти самый красивый в Москве, разве что после Ярославского вокзала. По рисункам Малютина был оформлен интерьер и заказана мебель для хозяйской половины семьи Перцовых, а остальную часть дома отдали под доходные квартиры. Но еще при жизни художника почти все панно, скульптуры и резные панели, короче, все красоты шикарных интерьеров были, к сожалению, сняты и безвозвратно утеряны. Советская власть решила дом «упростить»: ни к чему, с ее точки зрения, были все эти навороты и излишества, трудящиеся должны жить аскетично и строго, поэтому стены отштукатурили и покрасили белым.
Под стать дому и персонажи жили там наистраннейшие, почти выдуманные.
Вот что пишет в мемуарах младшая дочь Перцова Зинаида, которая дожила до 100 лет в эмиграции на затерянном пиратском острове в Карибском море: «…жил в нашем доме известный оригинал и чудак – Поздняков. Свою квартиру из четырех громадных комнат он устроил необычайным образом. Самая большая, почти зала, была превращена в ванную (братья мои бывали у Позднякова, они подробно описали мне ее устройство). Пол и стены были затянуты черным сукном. Посреди комнаты, на специально сооруженном помосте, помещалась громадная черная мраморная ванна весом в 70 пудов. Вокруг горели оранжевые светильники. Огромные стенные зеркала отражали со всех сторон сидевшего в ванне. Другая комната была превращена в зимний сад: паркет засыпан песком и уставлен зелеными растениями и садовой мебелью. Гостиная была прелестная – с тигровыми шкурами и художественной мебелью из карельской березы. Хозяин принимал в ней посетителей в древнегреческой тоге и сандалиях на босу ногу, причем на ногте большого пальца сияла бриллиантовая монограмма. Прислуживал ему негр в красной ливрее, всегда сопровождаемый черным мопсом с большим красным бантом! Вот этой-то фантастической квартирой и прельстился вначале Лев Давыдович Троцкий, который переехал в наш дом. Не знаю только, заимствовал ли он также у Позднякова его греческую тогу и сандалии!»
Троцкий Троцким, но еще там жили Фальк, который раз в неделю устраивал выставки на чердаке, Альтман, Куприн, часто бывала Вера Холодная и много другого творческого люда, не зря дом прозвали «Московским Монпарнасом».
В подвале дома какое-то время пело и плясало кабаре «Летучая мышь» под управлением Никиты Балиева, который был, кстати, учителем замечательной певицы Аллы Баяновой.
Сейчас Дом Перцова выглядит как обычный офис с рабочими комнатами, в которых есть компьютеры, скоросшиватели и бумажки в файликах. Впрочем, кое- что в интерьерах осталось от начала прошлого века, совсем чуть-чуть, и это страшно любопытные детали ушедшей перцовской жизни. Например, удивительная деревянная лестница, пронизывающая всю хозяйскую часть дома. Ее как раз и украшают вырезанные из дерева, гладенькие и до блеска отполированные за сто лет прикосновений совы, которые сидят на перилах каждого пролета. Еще сохранилась деревянная входная группа с птицей сирин, которую видно и на старых фотографиях. Вход, который был прорублен слева, теперь почему-то находится справа. Остался и старый гардероб (изнутри он был в советское время обит для красоты линолеумом), и еще двери в кабинеты некоторых главковских начальников.
Вот такой дом. И всегда, проезжая мимо, смотрю в окна второго этажа.
Бабушкины окна. А по дороге к ним на лестнице Марфа, Люба и Зина.
Новодевичий
В московских монастырях совершенно другое ощущение города, он как бы рядом, иногда и слышен, но ты его совершенно не чувствуешь. Словно высаживаешься на островок, где и время не бежит, а плывет, где и люди не по делам, а по зову души, где даже трава зеленее и небо выше. Тянет иногда в такие места. Хожу.
Вот один из таких дней. Просто записки, ощущения, ничего более.
Решили с детьми поехать в музей Москвы, что на Крымском, там большой блошиный рынок. Походили, поглазели, проголодались. Думали-гадали, где поблизости перекусить. Ездили, круги наворачивали, Садовое закрыто, там велогонка, рванули через мост мимо института моего на Комсомольский, там решили свернуть направо и оказались около Новодевичьего. Совершенно случайно, просто дорога привела. На углу нашли кафе хорошее, посидели тихо, поели и пошли через дорогу. Монастырь открыт, потому что праздник великий. Не подумайте, что я каждый день хожу на службу, совсем нет, но тут само собой получилось, без усилий и размышлений, ноги сами привели. Здесь совсем уже не Москва, за этими толстыми, изъеденными временем стенами. И словами-то не объяснить ощущение. Вроде и не видела ничего особенного, но от увиденного голова закружилась и ком предательский к горлу подступил. Хотя, если так подумать, правда, ничего особенного. Может, я просто с годами слишком впечатлительная стала и жизнь воспринимаю иначе, чем в юности, оно и понятно.
Встретила старинную монахиню, лет под сто, с палочкой, которая медленно и уверенно шла к храму мимо таких же вековых, как и она сама, деревьев. Посетители, абсолютно пришлые люди, почтительно отступали и кланялись – сила от этой старицы шла неимоверная.
Чуть дальше, у могилы русскому поэту Владимиру Соловьеву, сидел, сгорбившись, бородатый мужчина с подростком. Мальчик елозил пальцами по экрану телефона, яростно убивая наступающих монстров, а папа, скорей всего, это был папа, что-то вполголоса говорил ему без остановки. И знаете, что он говорил, вернее, читал?
Именно, Владимира Соловьева. Наглядно. Вот тут лежит поэт, а вот то, что он писал. Мужчина читал и читал с мрачноватым видом, сын возил пальцами по экранчику, я улыбалась, разглядывая памятник и очень старалась на них не смотреть, неприлично все-таки.
Пошла дальше по аллейке. Все деревья громадные, сказочные, с дуплами, обжитые птицами и белками. Новорожденные заботливо посажены рядом с пожилыми, в распорочку, на месте уже ушедших. Через сто лет вымахают.
Памятники все старинные, с шестнадцатого века есть, но в основном век девятнадцатый: от геройских бородинцев во главе с Денисом Давыдовым и всей его доблестной семьей до генерала Брусилова – помните, «Брусиловский прорыв»?
Лежит тут среди всех прочих и девица Горелкина, карлица при императорском дворе Елизаветы. Насмотрелась, видимо, на прелести мирской жизни и постриглась в монахини, грехи за всех замаливать.
Князья Трубецкие тоже покоятся, декабрист Муравьев-Апостол, писатель Писемский, почти вся профессура Московского Университета 19 века, купцы и фрейлины, врачи и монахи. На чьих-то могилах одуванчики растут, где-то уже отцвели тюльпаны, скамья покосившаяся стоит – как давно, сколько десятилетий назад последний раз сидели на них пра-пра-пра-правнуки?
Птица ко мне прилетела, у ног почему-то шастала, не пугалась. Трясогузка с чем-то съедобным в клюве. Бегала вокруг по дорожке, хлопотала, головку поднимала, вглядывалась.
Мужчина подошел, здравствуйте, говорит, вы как? Ничего, говорю, спасибо. Вы держитесь, говорит. Кивнул и ушел. Я держалась…
Пошла дальше, мимо Смоленского, дубов и скамеек к кельям монашьим. Тут все вне времени, как двести лет назад было, и так через двести лет, дай бог, будет – нехитрые палисаднички у каждого входа с ирисами, проклюнувшимися люпинами и душистым монастырским разнотравьем, да кормушки птичьи на сиреневых цветущих кустах. И дальше, за углом, калина в самом цвету.
А еще обожаю ходить в монастырские трапезные, даже когда не голодна. И в тот раз пошла. Покой, умиротворение, простая вкусная еда, посетители без суеты и спеха. И вот приметила в трапезной тетушку. Вида неказистого, в галошах, широкой цветастой юбке, клетчатом мужском «пинжаке», пляжной кокетливой шляпке и в очках на резинке, перерезающей всю эту шляпную красоту. И еще деталь – она была совершенно беззубой, эта тетушка.
– За фумкой прифледите, графданочка, я за чаем отойду… – я вызвала у нее доверие, видимо.
Я осталась с большой и на вид совершенно неподъемной челночной сумкой, перевязанной для верности широким мужским ремнем. Тетушка скоро вернулась, поблагодарила и села за соседним столом, достав из сумки завернутые в тряпку собственные столовые приборы. Отодвинула поднос с пластиковой тарелкой, постелила тряпицу и аккуратно по всем правилам выложила большую ложку, нож и вилку. И наконец принялась за чай, перелив его из одноразового стаканчика в свою чашку в розовый цветочек. Закусывала пирожком с селедкой, – соленый, немного ржавый запах пошел сразу. Потом, выпив и пошамкав пустым ртом, о чем-то задумалась, глядя на монастырские стены. Убрала своё. Затем открыла сумку и вынула старую потрёпанную книгу.
Я увидела название, улыбнулась. Улыбнулась всей странности ситуации, всему вместе взятому: этому дню, трапезной, богомолке с чаем и пирожком с селедкой, ее мельхиоровым приборам, задумчивости, почти переходящей в сон и непонятно каким чудом оказавшейся здесь пьесе Нагибина «Срочно требуются седые волосы»…
И все, и ничего особенного, правда! А чувство такое, что день очень важный прошел, особый какой-то, даже не объяснить…
Ереван
Знаете, с чем у меня связан Ереван? С мистикой! Именно в Ереване давным-давно старая гадалка напророчила мне трех сыновей. Вот взяла и запрограммировала мой ещё неокрепший нежный девичий ум. Представить было невозможно, чтобы я, вся такая двадцатилетняя, романтически настроенная, пусть пока еще инфантильная и прямо из школы вышедшая замуж – и на тебе – родишь трех сыновей! Да никогда на свете! Я вообще тогда еще не задумывалась о своей размножательной функции, в ходу были только веселительные и гулятельные! Выйти замуж – пожалуйста, но сразу бросаться рожать детей? Пожить вовсю, поработать с интересом, поездить, где только можно – вот для чего нужна была молодость, а мне тут про трех сыновей, соски, пеленки и бессонные ночи над детской кроваткой. Я, честно говоря, опешила.
Гадалка была широко известна в узких ереванских кругах, о ней ходили слухи и легенды, но разве можно было меня впечатлить всеми этими сказками? А все началось с того, что наша армянская подруга, которая жила в Москве, узнав, что в Армении мы никогда не были, пригласила нас в Ереван. Она обожала ездить на родину, заряжалась там настроением и каждый раз пользовалась малейшим поводом снова увидеть Ереван. Весь город ходил у нее в друзьях, тем более что она была родственницей замечательного композитора и большого папиного друга Арно Бабаджаняна. А Арно, в свою очередь, считался в Армении национальным героем, поэтому можете себе представить, как нас там должны были принимать!
Тот первый для меня Ереван был еще советским, с коммунистическими лозунгами, черными вальяжными машинами «Волга», милиционерами в белых фуражках с царскими полосатыми жезлами в руках, с совершенно пустой площадью Ленина, но таким же, как и всегда шумным рынком, крикливыми торговцами и лоснящимися сухофруктами. И представьте, метро тогда еще даже строить не начали! А я была юной, трепетной, приехала с друзьями, мы кутили, веселились, ходили от знакомых к знакомым, потом к другим, потом еще и еще, и те несколько дней слиплись в один, долгий, без начала и конца, как клубок, из которого не вытянешь ниточку.
Вот кто-то из друзей и предложил уступить свое время, чтобы мы смогли пойти к бабушке Ануш на сеанс, ведь запись к гадалке велась за месяцы вперед. Ну, а подруга, в свою очередь, настояла, чтобы я обязательно отправилась с ней вместе, хоть посмотришь, говорит, как это происходит, она местная достопримечательность, попасть на приём просто так почти невозможно, считай, нам очень повезло. Я упиралась недолго, хотя первый раз в жизни идти к гадалке было страшновато. Верить во все эти кофейные гущи, карты и зеркала я не особо-то и верила, но понимала, что уж точно будет неприятно, если она вдруг сообщит, посмотрев на дно моей чашки, о какой-нибудь неизлечимой болезни или, того хуже, о скорой смерти кого-то из родителей. И зачем мне это надо? Но подруга уговорила, заверила, что бабушка Ануш добрая, никаких ужасов не будет, наоборот, направит и посоветует. Оказывается, они были давно знакомы – представляешь, говорит, сбывается почти всё, что она наговорит, тем более что это ещё и приятно, она ж гадает на кофейной гуще! Еще на лаваше можно, не слышала? Когда определяют пол будущих детей. И вообще, неужели тебе не интересно, это же одновременно и экскурсия, и аттракцион!
Ну любопытство и взыграло. Поехали.
Бабуля жила в пригороде, в простом деревенском домике, сложенном из белого камня. Помню пряную, колышущуюся жару, распахнутые настежь двери и окна, прозрачную тюлевую занавеску от мух и бабушку на пороге. Толстые неповоротливые шмели нехотя пролетали мимо нас к каким-то пахучим цветущим кустам у калитки. Но запах свежемолотого кофе на подступах к дому перебивал все остальные. Какое-то время мы простояли у входа, бабушка что-то долго расспрашивала у подруги на армянском, часто всплескивая руками и чему-то улыбаясь – вай, мама-джан! А я стояла дура-дурой, ни слова не понимая и ковыряя туфлей песок. Вдруг бабушка посмотрела на меня с улыбкой и сказала:
– Ай кез бан, я никогда нэ вру, чтобы врать, надо хорошую память имэть, а я старуха уже!
И мне тогда стало так стыдно, что она мой страх перед гаданием восприняла по-своему, и я испугалась ещё больше.
Наконец, позвала меня в беседку, увитую виноградом, посадила за клеенчатый стол, а сама ушла на кухню. Подруга осталась в доме, бабушка нас разделила. Минут через десять вынесла одну маленькую дымящуюся чашечку с блюдцем, поставила передо мной и села напротив.
– А я кофе и не пью почти, – зачем-то сказала я. Может, надеялась, что в последний момент удастся избежать этого полунасильного гадания…
– Вай аствац, время многое исправляет, – сказала старушка, вздохнув, – со временем полюбишь. – Она говорила колоритно, с акцентом, и слушать ее было в удовольствие. – Я вот человек из раньшего врэмэни. Помню, в дэтстве мне и коньяк казался нэвкусным, а сейчас, ай кез бан, без рюмочки за стол нэ сажусь. Пэй, пэй тихонечко до конца, думай о хорошем, чтоб мысли нэ скакали. Кофэ, оно суеты нэ любит, иначе нарисует тебе нэ то, что заслужила, hинг матис пез гитем кез! Лучшее в жизни случается молча, мнэ так бабушка всегда повторяла, а и правда. Бог дал человеку два уха и один рот, чтоб он больше слушал, чем говорил.
А как всё выпьешь с добрыми мыслями, чашечку возьми в лэвую руку, пэрэверни и застынь, – и она, выпучив глаза, смешно показала, как именно застыть.
Я, скривясь от горечи – кофе-то нельзя сластить – сделала все, как она сказала, и бабушка, водрузив на нос очки, стала рассказывать мне мою будущую жизнь, переходя с русского на армянский и снова на русский. Основательно так всё объясняла, с подробностями и какими-то мелкими красочными деталями, хотя иногда делала долгие паузы, так и не найдя нужного слова ни на одном, ни на другом языке. Я в тот момент даже немного разочаровалась, решив, что всё как-то не очень конкретно, одни общие слова: долгая любовь, интересная жизнь, прекрасная семья, что мир посмотрю и себя покажу, творчеством займусь, найду увлечение и не одно, – эдакий усреднённый набор слов для человеческого счастья, который каждому будет приятно услышать… Мне тогда почему-то казалось, что такой и должна быть обыкновенная жизнь, а как иначе? Но о маме, помню, она как-то хорошо, по-особому сказала, я даже запомнила: «Мама у тебя в семье главная, четко вижу, она как пуговица, на которой все держится». Как пуговица. Так и было.
Потом, крутанув чашку и прищурившись, несколько минут внимательно всматривалась в узор. Улыбнулась. «Вай мама-джан, жизнь твоими глазами так красочна… Только больше думай о том, что есть, а не о том, чего нет».
Она говорила просто, но ее незамысловатые слова казались мне загадками, словно она рассказывала сказку, и речь в этой сказке шла совсем не обо мне. Как мне тогда, в юности, было понять её «не стой у себя на пути?», как истолковать слова: «Никто не стоит у нас на пути, кроме нас самих»? А ведь так и случилось потом, стояла, долго стояла, топчась на месте.
Наконец она опустила очки и, пристально посмотрев на меня, произнесла: «Вай мама-джан, и трое детей у тебя будет, все три сына, апрес…»
Какая-то милая тупость разлилась внутри моего тела, стоило мне услышать эти слова, какая-то легкая оглушенность овладела мной, а на лице появилась блаженная дурья полуулыбка, не монализовская, совсем нет, именно дурья, и какое-то нежелание продолжать разговор, ведь главное уже было сказано.
Тут у беседки что-то заколыхалось и зашуршало – пришла следующая в очереди на гадание, крупная полная женщина в цветастом платье и красной помаде от бровей до подбородка. Мне с испугу показалось, что кроме ярких губ на ее круглом лице не было ничего. Но запомнила ее, надо же.
Тогда этим предсказанием я была не просто озадачена, а ошеломлена, и постаралась поскорей забыть об этой странной встрече с гадалкой. И, насколько я сейчас вижу, всё, что она наговорила, оказалось правдой, хотя я и посчитала это тогда общими словами. А она рассказала мне мою, исключительно мою жизнь, увидев ее на много десятилетий вперед на дне крохотной чашечки.
Очень запомнилась та первая поездка в Ереван этим особенным началом, запало в голову про трех сыновей, хотя тогда все в голос смеялись и шутили над этим пророчеством. А я в первую очередь.
Ездили мы в тот раз много, мчались сдуру по крутым горным дорогам, просто так, любовались безудержной красотой, то отправлялись гулять по берегу какой-то речки и бросали в неё камешки, кто дальше кинет, то лезли в гору и останавливались у обрыва, так, что сыпались из-под ног в пропасть булыжники, то ехали к чьим-то друзьям, то просто бесцельно мотались по городу и смотрели, смотрели во все глаза. Потом рванули через перевал в Дилижан, утопающий в зелени и удививший нас прелестными резными балкончиками и легкой заброшенностью.
Еще через день поехали в Эчмиадзин, где находилась, да и сейчас находится, резиденция главы Армянской апостольской церкви – Каталикоса всех армян. Я думала, снова посмотрим храмы и монастыри, но совершенно неожиданно – вы же от Арно Бабаджаняна! – нас принял сам каталикос Вазген I. Я и не очень понимала, что за священник нас пригласил, маленькая была, глупенькая, а потом узнала, что он не просто священник, а великий человек, национальный герой, один из самых уважаемых людей Армении. Простой в общении, коммуникабельный, мудрый и спокойный человек. Зачем мы ему нужны были, малышня, зачем на нас было тратить время, но нет, принял, поговорил, благословил, да ещё и попросил, чтобы нам показали сокровищницу.
Так вот святынь, собранных в главном соборе монастыря, столько, что хватило бы не на один десяток православных храмов. Торжественно подвели к кресту с драгоценными камнями, ну крест и крест, таких много. Попросили приглядеться повнимательнее, там под центральным стеклянным камнем маленькая деревянная щепка, по преданиям, частица креста, на котором был распят Иисус Христос. Говорят, что сам крест распятия был найден в Иерусалиме в начале IV века, а потом по всему христианскому миру стали развозиться его чудодейственные части. Помимо этой святой щепочки в богатом окладе, там ещё хранится обломок окаменевшего дерева от Ноева ковчега, на котором Ной пережил Всемирный потоп и который, по преданию, был найден на горе Арарат. До сих пор спорят по поводу породы дерева, из которой был построен ковчег – кипарис или кедр. Большинство ученых все-таки за кипарис, который не гниет, не трескается и не коробится. Всяким жучкам он тоже не по зубам, и не потому, что древесина слишком плотная, а потому, что обладает особым запахом, ведь каждый, кто хоть когда-то держал веточку кипариса и мял ее в руках, помните аромат? А помимо всего остального, эта древесина легкая, прочная и пластичная, и построить из неё можно что угодно, даже, как выяснилось, Ноев ковчег. В кипарисе огромное содержание смолистых веществ, из-за этого, видимо, доска от ковчега и сохранилась. В давние времена об этих кипарисово-смолистых качествах хорошо знали и древние египтяне, которые именно из этого дерева делали саркофаги для своих фараонов, да ещё и использовали кипарисовое масло при бальзамировании мумий.
Кусочек от этой святой доски в 1766 году специально откололи и подарили императрице Екатерине II в знак уважения к Русской Православной Церкви. Сейчас эта маленькая по размеру, но не по значению, святыня хранится в Москве, в Свято-Даниловом монастыре.
И ещё там в витрине Копье Судьбы, вполне такое невзрачное и довольно невпечатляющее, пройдёшь мимо – не заметишь, а на самом деле, это одна из главных святынь православного мира. Предполагается, что это то самое копье, которым пронзили Христа на кресте. Есть, правда, в мире еще три копья, которые претендуют на то, чтобы называться настоящими: в Вене, Ватикане и Кракове. Копья исследовали и выяснилось, что Эчмиадзинское копье датируется I веком, ватиканское – III веком, краковское – IV, а венское – не ранее VII… Считается, что Копьё Судьбы наделяет владельца способностью утверждать добро, добиваться побед и совершать сверхчеловеческие поступки: «Тот, кто объявит его своим и откроет его тайну, возьмет судьбу мира в свои руки для свершения Добра и Зла». Не досталось бы кому неправедному.
У нас в семье очень любили Арно Бабаджаняна. Он жил в соседнем дворе, в Доме композиторов, и родители часто ходили к нему домой, просто ли посидеть поесть вкусной армянской еды, или поработать над новой песней. Но в основном, конечно, принимали мы, сложилась уже какая-то привычка, дом у нас был открытый. Мама звонила нам с бабушкой во время антракта какого-нибудь концерта и говорила, что после окончания они приедут с гостями. Мы вставали к плите и варили суп из топора. «Топоры» были разные: то в чугунных горшочках запекалось всё, что можно было запечь, то прокручивалась селедка с булкой и всеми другими причиндалами и получался форшмак, с картошкой и на бородинском хлебе – самое оно, то быстренько, если находился сыр, ставилась пицца, то, если уж в холодильнике совсем было скудно, делались бутербродики с чем попало и запекались тоже – горячая еда все-таки шла намного веселее.
Мы всегда старались как-то выкрутиться, если продуктов было недостаточно, а гостей много. В не самые сытые 80-90-е годы, когда готовила в основном я, приходилось придумывать рецепты из ничего, но многие гости в то время довольно часто приносили с собой что-то из еды, какую-нибудь консервину, бутылку или фрукты, хотя многие и уносили от нас «что-нибудь вкусненькое» на завтра. Приходилось готовить не по рецептам, а по ситуации. Самым ходовым «товаром», который нравился всем и всегда, были сосиски в тесте. И часто кто-то из гостей нам притаскивал сосиски с намеком на «сделать тесто». Мы выпускали сосиски на свободу из прилипучего целлофана, резали их пополам, один конец сантиметра на два надрезали крестом, ненадрезанный конец закручивали тестом до половины сосисочного тела и жарили в масле или запекали в духовке, масло было не всегда. Свободный сосисочный конец раскрывался цветком, тесто румянилось, и лучшего хот-дога не могло и быть! Такие «пирожки» улетали прямо со сковородки, не дойдя до блюда, и тем более, до гостей! К чему это я так долго про гостей? Сейчас поймёте.
Однажды моя бабушка Лидка (и не спрашивайте, почему она «Лидка», а не Лида, так уж в семье издавна повелось) принялась жарить эти сосиски, когда мы поздно вечером пришли с концерта Арно Бабаджаняна. Видимо, после его юбилея и фуршета. Папа с мамой, как обычно, позвали потом всех к нам, и надо было за полчаса накрыть стол, не выпивать же без закуски. Пришло человек 20–25. Все эти гости тихо, на цыпочках, пробрались на кухню, чтобы не разбудить домработницу. Спит же человек, тише! Бабушка стала делать тесто, я резала сосиски, закручивала и жарила. На кухню вошел Арно Арутюнович и стал рассказывать нам анекдоты. Делал он это потрясающе! Рассказывает и ест готовые сосиски с пылу с жару. Рассказывает и ест. Рассказывает и ест. Мы готовим и ржем. Готовим и ржем. Потом спохватились, а Арно почти все съел… Оказалось, что-то так переволновался на концерте, что ничего не мог потом на фуршете есть. Чем кормили гостей в тот раз, уже не помню.
Поделиться книгой: