Дом лесника (СИ)

Живущие за Стеной знали, что Лихачи — обученные убийцы и следаки, главари пытались заполучить их в свой клан раньше других любыми путями. Когда наёмник шёл в глухой отказ, от него избавлялись. Если могли найти. Оставлять такой козырь врагам никто не рисковал.

— Справлюсь как-нибудь. Не ты первая приходила за мной.

Один из хэдхантеров уже с месяц как удобряет почву, якобы случайно раздавленный на валке. Следующего он положил бы рядом, снялся бы с места и потерялся в очередной забытой Богом глуши, но этим следующим оказалась проклятая Айла, и как теперь поступать, он не знал.

— А мне-то что делать?!

— Решать свои проблемы самостоятельно.

— Я оказалась за Стеной по твоей милости, Лидер! — Хантер прицельно плюётся ядом, заставляя против воли сжимать руки в кулаки. — И я собираюсь ещё немного пожить.

Ничего нового. Она выживала в Чикаго, выживает и здесь, вопрос лишь в методах. Эрику мерзко думать, что она, возможно, использует те же самые.

Обходная тропа приводит их к машине меньше чем за час. Айла отпирает замок и садится на пассажирское сиденье, пуская Эрика за руль.

— Я еду к побережью, высадишь меня и езжай куда хочешь. Я отсыплю тебе патронов — не сдохнешь с голоду. Но сначала заедем кое-куда.

Хантер молчит. Он ясно дал понять, что её мнение ему неинтересно, а упираться бессмысленно. Айла знает его не первый год, зверя в нём лучше не будить — с него станется бросить её здесь и забрать тачку себе, а без колёс и оружия она всего лишь кусок экзотического мяса. Айла чувствует, что по уши застряла в дерьме, и как из него теперь выплывать известно одному дьяволу.

Спустя тягостные двадцать миль молчания дорога выводит их к старой деревянной постройке, надёжно спрятанной в густой чащобе. Барак из полусгнивших брёвен и покатой крыши был домом лесника, но по назначению его не использовали вот уже тучу лет — приглядывать за лесом больше не имело смысла. Лёгкие планеты не страдают от бесконтрольной вырубки — лесов теперь гораздо больше, чем людей.

— Заходи. Чувствуй себя как дома, — Эрик сгребает в кучу еловые ветви, прикрывавшие маленький, в пол человеческого роста проём, отпирает замки и нарочито по-джентльменски открывает перед Хантер дверь.

— Тронешь меня пальцем, я тебе хер отстрелю, ясно?

— Если сама не попросишь, — он ядовито скалится в ответ на её угрозы, впускает её внутрь и запирается на засов.

Хантер не попросит, но уговорить попытается.

========== 4 ==========

Внутри тесно, холодно и сыро, как в подвале. Продавленный диван-ракушка, жесткая, заваленная хламом кушетка и камин, наспех собранный из гнилых кирпичей. В углу стоит ведро с водой — первое средство пожаротушения, в другом — пылится ржавая двухкомфорочная плитка, которую используют как подставку для горелки — здесь давно нет ни электричества, ни газа. Единственное окно забито досками, и слабый солнечный свет едва струится из щелей, подкрашивая в жёлтый плотную стену пыли.

— Ну и обстановочка у тебя, Лидер, — Айла морщит нос и передёргивает плечами. Шикарные лидерские апартаменты не шли ни в какое сравнение с этой хибарой.

Он здесь не на месте. Движется, как медведь, сбивая углы, и едва не задевает головой низкий потолок. Здесь положено жить полуистлевшему доходяге из местных, а не ему — молодому и здоровому воину, холёному, гордому Лидеру фракции, который не знает слова нет. Айла ровно на секунду залюбовалась его широкой спиной, вспоминая, как налитые стальной тяжестью мышцы расслаблялись под её прикосновениями.

Ненавидеть получается всё хуже, сладкая месть отдаёт привкусом гнили и плесени — он получил сполна за то, что с ней сделал, а новой глобальной жизненной цели Айла себе не выбрала. Пусто, тухло, холодно. В душе хлещет сквозняк, а горечь воспоминаний обжигает глотку едкой желчью. Что было бы, если бы? Хантер на этот вопрос ответа не знает — всё равно ни одному из них не суждено сбыться, и нет смысла забивать себе голову.

— Ты вообще в машине живёшь, — обрывает её Эрик и машет рукой в сторону фанерной двери в углу. Оттуда доносится характерный запах сырости. — Душ там, если надо. И воду не лей. Я её вот на этом горбу таскаю, — он демонстративно стучит себя по спине и топает вглубь комнаты. Под его немалым весом скрипят половицы.

Лидер. Проклятое звание, ради которого он стелился ковром перед Джанин. Ради которого принёс столько напрасных жертв и едва не лишился жизни. Под мотком тряпки чешется шея, так и тянет поскрести. Содрать эти метки с кожей, чтобы не осталось даже воспоминания.

— Что это за хрень?

Не удержался. Она тычет пальцем в его обёрнутую тканью шею, пытается заглянуть за край, который Эрик неосознанно оттягивает пальцем.

— Не трогай! — он дёргает головой, отстраняясь. Айла не настаивает, спешит скрыться в душевой каморке, потому что находиться с ним на одной крохотной точке пространства становится всё труднее.

Стены душевой покрыты чёрной плесенью. Её гнилой запах, казалось, проникает в лёгкие и споры её прорастают в рыхлой слизистой с каждой лишней секундой, проведённой внутри. Тёплая влага, нагретая солнцем за день, льётся тонкой струйкой из ржавой жестяной бочки, установленной на крыше. В неё собирается дождевая вода и вода из ближайшего родника, которую Эрик затаскивает на крышу по хлипкой деревянной лесенке каждый вечер после смены. Что сподвигло его перейти из наёмников в отшельники, остаётся только гадать, одновременно пытаясь приладить пыльную после дороги голову под слабый поток воды.

— Ты там откинулась, что ли? — стук кулаком по двери выводит Хантер из мутного забытья. — Сказал же, не лей!

Грубый окрик напугал её — она торопливо завинчивает шестерёнку, которая прилажена к трубе в подобии крана, натягивает одежду прямо на мокрое тело и выходит из душевой.

В комнате горит камин, пахнет дымом, сизый смог скапливается под потолком, не успевая просачиваться на улицу сквозь узкий дымоотвод. У огня расстелены старые тряпки и тёмная звериная шкура, наверняка гризли, которых тут развелось немало. Видимо, ей решили уступить диван. Эрик скидывает в раскрытую пасть дорожной сумки рожки с патронами и ржавые банки консервов, осматривает оружие, проверяет заточку ножей.

— Потише ори, будь добр.

— Выезжаем на рассвете. Бери, что необходимо, — он пропускает её колкость мимо ушей и кивает на откинутую крышку подвала. Там он оборудовал схрон.

— Я не полезу туда, — Держать оружие при себе, тачку в поле зрения и в замкнутое пространство не лезть — правила выживания, полученные на собственном горьком опыте, и пусть Эрик ей не чужой, делать исключений она не намерена.

— Клаустрофобия, что ли?

— Я сказала, не полезу, ясно?! Возьму, что дашь.

На языке липнут вопросы — как она жила, что делала, с кем спала и спала ли вообще, кто её, не приведи Господи, обидел? Перегруженный мозг выдаёт варианты ответов один другого хуже, поганое воображение играет на нервах, а от чувства вины хочется сдохнуть. Он любил её так, что готов был стрелять в каждого, кто на неё посмотрит, а теперь перед ним лишь призрак. Эрик не знает её и по-настоящему не знал никогда.

— Советую поспать. Привалов завтра не будет. Начнешь хныкать, что устала — высажу, — он держит привычную маску засранца — привязываться к ней снова нет никакого желания. Ещё раз отрывать её от себя с мясом и кровью, словно куски обожжённой кожи, не хватит никаких сил.

Эрик скрывается в душевой каморке, и Айла засыпает под мерный шум воды, едва положив голову на жесткий подлокотник.

За годы изгнания Айла научилась чутко спать. Сдавленный вой за фанерной стенкой заставляет её прыгать за спинку дивана и хвататься за рукоять пистолета. Рефлексы действуют быстрее разума, но опасности нет — никто не стреляет и не ломится в дверь, Айла выдыхает и прислушивается. Она не знает, сколько времени проспала — огонь в камине едва теплится, а снаружи смолится чернота. Наверняка сейчас глубокая ночь.

Эрика поблизости нет. Из душевой слышны возня и отборный мат, Айла рвётся к двери и тщетно дёргает запертую изнутри ручку.

— Что происходит? — она бьёт ладонью по рассохшемуся полотну, цепляет занозу кончиком пальца, с досады шипит и тянет палец в рот.

— Иди спать! — Внутри что-то падает, отдаваясь характерным лязгом металла, Айла делает шаг назад и выбивает хлипкую дверцу ногой. Замок вылетает с веером щепок, теряясь навечно в мутно-зелёной жиже слива, и Хантер закрывает ладонью рот, чтобы не заорать.

Она помнит этот взгляд. Таким можно убить на месте, но сейчас ей плевать — она смотрит на его открытую шею. Там, где когда-то чернели квадраты лидерских меток теперь багровое месиво жжёной плоти, и едва затянутую сетку ожогов только что вспорол новый — в его руках раскалённая кочерга. Эрик сводит их самым доступным и самым зверским из способов, будто намеренно причиняя себе боль, и на кой чёрт ему это понадобилось, не приложить ума.

У нее мутнеет перед глазами не то от ужаса, не то от гнева, Хантер врывается в помещение огненным торнадо, вырывает кочергу из его руки и бросает в сторону, не замечая, как на собственной ладони наливаются белесые волдыри.

— Ты что творишь?!

— Да ты охренела?! Вон пошла отсюда! — Эрик огрызается, грубо снимает с плеч её руки, когда она раз за разом пытается развернуть его лицом к себе.

— Заражение хочешь заработать?!

— Это не твоё дело. Проваливай.

— Ладно, — Айла грохает дверцей и возвращается с ведром ледяной воды, которое заметила у камина сразу, как вошла в этот чёртов дом. Адская боль тормозит реакции, Эрик не успевает ни увернуться, ни вытолкать её назад — Айла обливает его, и мощный поток воды едва не сбивает его с ног. Он лишь успевает отшвырнуть рукой ведро, которое летит следом ровно ему в голову.

— Остыл?

Ее вопрос несёт прямой как палка смысл. Настолько буквально, что даже смешно — кочерга шипит в углу, и мелкие взвеси пара реют над ней лёгким дымком. Эрик смеётся, как умалишённый, превозмогая боль, и Айла выбегает на улицу продышать мозги.

— Идиот! Ну, какой идиот! — она цедит сквозь зубы, лезет под днище машины, куда стратегически заныкала аптечку, украденную в родной Эрудиции — Айла стащила её вместе с парализатором, когда пыталась спасти эту безмозглую тушу от казни.

Медикаменты за Стеной были на вес золота, а медицина превратилась в бабкино знахарство — если ты ранен, то застрелиться проще, чем излечиться, так какого хрена он намеренно подвергает себя риску? Самообладание трещит по швам, ей страшно возвращаться назад — она так яростно желала ему смерти, а теперь хочет набить ему рожу лишь за то, что он уродует себя.

Вне Чикаго вся её ненависть вдруг потеряла смысл, а образ хладнокровной стервы стал тесен в груди.

Не разрыдаться. Айла опирается ладонями на капот, глубоко дышит и считает про себя. На счёт три она резко бросается к дому, словно в атаку, и запирает за собой дверь на засов.

========== 5 ==========

— Если ты решил сдохнуть, то пуля в голову была бы гуманнее, не находишь?

Айла сметает хлам с кушетки и одним волевым жестом руки приказывает Эрику сесть.

Он подчиняется. Пульсирующая боль тянет за собой апатию, а желание до хрипоты выяснять, кто здесь главный, сходит на нет.

Айла, по сути, никогда его и не боялась, будто видела его насквозь. Слои бронебойной стали, колючая проволока, противотанковые ежи — она преодолела их с какой-то пугающей лёгкостью, словно нехотя. Вытащила на свет божий всех его демонов и изгнала их, чтобы после ударить в самую больную точку. Демоны вернулись ещё злее, загадили душу ещё основательнее, выдрали понятие совести с самой подкорки, не оставив шанса отмыться от тех дел, что он тогда наворотил. Выхаркать, выблевать с кровью все эти долбанные сопливые чувства, которые эта дрянь всколыхнула со дна его циничной души, стало тогда идеей фикс, но сейчас они упрямо лезут назад блядской розовой пеной, потому что слишком много осталось недосказанностей в этих проклятых отношениях.

— Зачем ты нянькаешься со мной? Тебе не похрен? — лениво тянет он и смотрит на неё сквозь надменный прищур.

Он подпускает её к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Айла держит банку с обезболивающим и бутылку с антисептиком, придирчиво осматривает кожу. Он готов поклясться, что видит в её глазах отвращение.

— Не для того я вытаскивала тебя из дерьма, чтобы ты так бездарно всё проебал. Мог бы предупредить ещё в тюрьме, что тебе в хер всё это не впилось, — она берёт его за подбородок и поворачивает шею к тусклому свету керосинки.

Её пальцы холодные, как лёд, а движения нарочито грубы. Неловко, нервозно, Айла плещет жидкость на ожог, заставляя Эрика выть в закушенный кулак. Как же это до боли знакомо — она лечит его раны, а близость её тела будоражит нервы, будто нет между ними пропасти в годы боли. Её небрежные тычки, хамские манеры и неприкрытая ненависть в каждом прикосновении лишь сильнее провоцируют на повтор, и пусть в её глазах он снова станет последней сволочью — плевать. Шансов на искупление ему не давали.

— Зачем ты это делаешь? — она кивает на его изуродованную шею, отставляет лекарство, складывает руки на груди и ждёт ответа.

— Хочу от нее избавиться. Очень уж особая примета.

С такой татуировкой не затеряться в толпе. Местные хорошо осведомлены — командир военизированной фракции слишком желанная добыча, слишком для того, чтобы оставить его в покое и позволить бросить своё кровавое ремесло. Ради этих чёртовых меток он сдался в добровольное рабство Джанин. Ради них он выворачивался шкурой наружу со дня Церемонии выбора. Из-за них была изгнана женщина, которую он любил.

Живые, осязаемые воспоминания в обломке зеркала преследовали его день ото дня, тыча прямо в глаза немым укором. Утраченная власть, ошибки, которые не исправить, ложь в обе стороны — всё сосредоточилось в этих проклятых квадратах. Эрик не помнит, когда впервые взял в руки докрасна раскаленный прут, но легче от этого не стало.

— Слушай, я давно хочу спросить, — ладони зудят, а сердце упрямо лезет вверх по пищеводу. Страшно. Впервые за долгое время страшно услышать ответ. — Думала, что если спишь со мной, то сможешь проворачивать свои дела у меня под носом, и я ничего не увижу?! — Эрик бросает в неё фразу за фразой, выплескивает ей в лицо вопрос, который мучает его все эти годы, а внутри все сжимается узлом. — А я видел, только верить не хотел.

— Сейчас не время выяснять отношения,

— Айла стискивает зубы, вспыхивает, торопливо заворачивает крышки, но руки у неё дрожат, выдавая с потрохами её состояние на грани истерики.

Хантер знала — рано или поздно он задаст ей этот вопрос. Лгать бесполезно, а от правды обоим станет только хуже. Тварью быть легче, жить легче, когда оборваны все связующие нити, а он с упорством маньяка набрасывает ей на шею новую петлю.

— Сейчас самое время! — Эрик резко дергает её за плечо и разворачивает к себе. Хочется встряхнуть её, чтобы сошло с неё это тупое оцепенение, чтобы маски, к которым она так приросла, наконец, слетели и все сомнения разрешились. — Было хоть немного правды во всём этом дерьме?!

— Эрик, прекрати, это пытка! — Айла срывается на крик, а в уголках глаз блестит влага.

Довел. Снова довел, как последняя мразь, которая делает больно тем, кого любит из страха потери. Теперь только дожимать, пути назад нет.

— Отвечай.

— Было… Доволен? - Хантер рычит, скрывая за злобой смятение.

Она не помнит, когда дала слабину. Тогда собственное выживание и спасение своих братьев по несчастью отошли на второй план. Слишком они с ним похожи — болезненно-изломанная судьба, казалось, у них одна на двоих. «Сочувствие хуже страсти. Не заиграйся», — предупреждала покойная ныне Тори Ву, и была чертовски права. Они друг друга не спасли, а наоборот, лишь утянули глубже на дно.

— Повтори. В глаза мне смотри, — Эрик хватает Айлу за подбородок и тянет к себе.

Её тонкое тело в капкане его разомкнутых коленей, а на шее горят следы его мозолистых пальцев. Его лицо непозволительно близко, бесцветное зеркало его глаз режет душу пополам, а по спине ползет озноб, несмотря на то, что в камине полыхает огонь.

— Было, — Айла безоговорочно капитулирует.

Как же всё достало. Тошнит притворяться. Айле хочется сползти по стене и зарыдать, потому что нет больше сил с собой бороться. Он тянет её нервы, мотает их на кулак, заставляя испытывать все оттенки душевной боли с профессионализмом искусного палача, словно теперь его очередь мстить, упиваясь своим превосходством. — И что нам теперь с этим делать?

Её крик меняется на едва различимый, растерянный шепот. Айла понимает, что всё это время впивалась ногтями в его плечи, оставляя на коже глубокие алые борозды, но презрительно, нарочито одергивать руки, как того требует выбранная ею роль, ей уже не хочется.

Кто тянется за поцелуем первым, уже не понять — желание прицельно бьёт в голову обоим, разум входит в аварийный режим и вырубает все функции, кроме одной. Айла седлает его бедра и на считанные секунды теряет равновесие — Эрик несёт её ближе к огню.

Душно. Жёсткий ворс медвежьей шкуры натирает спину в такт его размашистым движениям, огонь пожирает кислород, и голова нещадно кружится.

— Какой же идиот, — сдавленное спазмами горло выдаёт лишь стоны и сбивчивый шепот. Айла целует его израненную шею, кончиками пальцев изучает заново каждый шрам его широкой спины, находит новые и забывает, как дышать.

Ладони, огрубевшие от тяжелой работы, вспоминают изгибы её тела, пальцы тонут в копне её тёмных, выгоревших на солнце волос, тянут на себя, заставляя гнуться в пояснице. Когда-то давно он любил ставить её в неудобные позы, заводить руки за спину и защелкивать браслеты наручников, когда-то ему нравилось извергаться ей в рот, из которого только что извергались подъебы и ругательства. Когда-то он брал её грубо, раз за разом предъявляя на неё личные, мужские права, а сейчас готов лелеять каждый дюйм её тонкой, высушенной пыльными ветрами кожи, потому что её доверие, одно её присутствие рядом не имеет цены.

Они любят друг друга, пока поленница дров не превращается в угли. Небо над лесом светлеет, и сниматься с места в тяжелый, долгий путь нет никаких сил. Они решают остаться здесь ещё на сутки.

Эрик кутает её в своих объятиях, согревает замёрзшие руки дыханием. Ползти до камина, чтобы подбросить дров, ровно что совершить марш-бросок в полном обмундировании — тяжело до ломоты костей.

— Кто у тебя был после меня? — Хоть в чём-то он остался прежним — инстинкт собственника вгрызается в хребет волчьей пастью. Он уверен, что не пожалеет ни сил, ни времени, чтобы найти и убить каждого, кто посмел до неё дотронуться.

— Никто. Ты же знаешь.

Местные законы суровы к женщинам, дала один раз — даст и сотню, и тогда уже не отмыться. Он видел своими глазами, во что превращаются девочки, едва вступив в половую зрелость. Тяжелый труд,

сексуальное рабство, бесконечные роды — если бы Айла пошла по тому же пути, то вряд ли бы он застал её в живых.

Её первый заказчик ограбил и изнасиловал её. Она провела в запертом подвале трое суток, пока не сумела выбраться. Боязнь замкнутых пространств родом оттуда, но Эрику не обязательно этого знать — Айла в долгу не осталась. Труп того заказчика давно сгнил на дне старого колодца.

— Почему ты ушел в лес? — внизу живота звенящая пустота и лёгкость, Айла жмётся щекой к его груди и трётся носом, как ласковая кошка. Эрик нехотя вспоминает свой последний заказ. Его наняли, чтобы обезглавить соседнюю общину и захватить их землю.

— Я сжег дом. Там была семья. Дети…

— Раньше тебя это не волновало.

— Раньше меня много что не волновало.

За пределами Чикаго так же, как и внутри, царили людские пороки — жестокость, алчность, жажда власти. Ничего нового. Приказы сменились на собственную совесть, и путь из наёмников в отшельники стал для него очевиден.

Айла вздыхает и удобнее укладывает голову у него на плече, собираясь, наконец, заснуть. Лимит вопросов исчерпан, больше ничего ей знать не хочется. Прошлое осталось по ту сторону Стены, пусть оно там и гниёт.

— Если бы не было всего этого? — балансируя на границе сна и реальности, Айла выдаёт вопрос, который каждый из них задавал себе тысячи и тысячи раз. Что было бы в параллельной вселенной, где они не знали бы ни о дивергентах, ни о Бесстрашии, ни о Чикаго?