Надвигается шторм

— Разное говорят. Я не прислушиваюсь, — голос сел, я кашляю, прочищаю горло, скованное липкими щупальцами страха. Про души убиенных неофитов я слышала, слышала восторженное щебетание молодых лихачек на плановых осмотрах. Темы обсуждения  — сам Эрик, его внеземное обаяние, физические возможности и умения, далёкие от профессиональных. На время их предельно откровенных душевных излияний я стараюсь отключать мозги. Меня это не касается.

— Пошли, — он освобождает проход, кивает мне, зовёт следовать за ним.  Я почти счастлива сойти, наконец, с этой хлипкой железки. — Покажу кое-что.

Едва заметная ниша в стене оказывается полузаваленным проходом, Эрик подаёт мне руку, чтобы я не упала в темноте на камни. Иду, как в тумане, даже не думая противоречить — как-то слишком легко ему удалось разрушить мои планы на спокойный отдых в своей командировочной квартире, закрывшись от мимопроходящей пьяни на семь замков. Досадно сознавать, что самый молодой Лидер Бесстрашия действует на меня почти так же, как и на остальных; хорошо, что способность к анализу происходящего ещё не покинула меня.

Ступени крутой лестницы, ведущей строго вниз, больше напоминают сколотые наспех выступы в породе — никто не позаботился об удобстве и безопасности тех, кто будет пользоваться ей. Лестница узкая; справа — скользкие скалистые стены, покрытые моросью, слева — ничего, пропасть с мерной капелью горной реки, разбивающей густую, вязкую тишину между нами. Лидер идёт на ступень впереди, изредка оглядывается через плечо, проверяет, не затерялась ли я по дороге. За очередным поворотом меня накрывает шум — вода льёт сплошным потоком, а свет едва пробивается откуда-то сверху, рисуя радугу в мутной россыпи брызг. Пройти сухой через этот перевал почти невозможно.

— Осторожно, скользко, — Эрик предупреждает меня в ту же секунду, как я делаю очередной шаг и теряю равновесие. Моя реакция спасает меня от падения спиной на острые сколы камней — я хватаюсь за его плечо, как за спасательный круг.

— Скользко, говорю, — повторяет он, как неразумному дитя.

— Очень вовремя, — я лишь закатываю глаза, но продолжаю держаться. За каким чёртом я сюда полезла? Ноги себе переломать?

— Строго за мной иди. — У кромки водопада он снимает с плеча мою ладонь и крепко сжимает в своей; мои тонкие пальцы в ней почти тонут. Гром бурлящего потока такой оглушительный, что Эрик повышает голос до крика. — Чуток намокнуть придётся!

Ещё раз проклинаю своё смиренное согласие потащиться за ним в неизвестность.  Хотя был ли у меня выбор? Каждая фраза, брошенная им невзначай, воспринимается приказом.

Следую за ним шаг в шаг, прижимаюсь лопатками к сырому камню, чтобы бурный поток не смыл меня вниз. Влажность сто процентов, дышать тяжело, кажется, что уши забиты ватой, а удары плотных водяных струй отдаются у меня в грудине. Чувствую прикосновения ледяной воды к выставленной вперёд свободной руке, к саднящим после боя в Дружелюбии коленям, мокрая майка облепляет вздыбившиеся от холода соски, а волосы теперь беспорядочно вьются от влажности. Обратно самой мне точно не выбраться.

Перевал заканчивается ровной площадкой, заваленной плоскими камнями в порядке хаоса. Мы на дне пропасти. Тёмная река ползёт ленивой живой лентой в глубокую расселину в скале — бурлящие, шумные  потоки остались позади.  Здесь холодно и темно, я вижу ржавую кишку моста далеко над своей головой; снующие по нему лихачи кажутся отсюда мелкими, чёрными насекомыми. Какое здесь расстояние? Тридцать метров? Сорок? Сколько времени мы вообще шли? Мышцы голеней ноют от непривычного напряжения, убираю вбок сосульки мокрых волос, обнимаю себя руками, чтобы согреться и спрятать слишком очевидные под мокрой тканью очертания груди.

— Ветер меняется. Надвигается шторм, — он тычет пальцем наверх, указывая на  узкие трещины в скале. — Скорость ветра сейчас достаточно высока, давление воздуха на препятствия возрастает, потоки ветра рассекаются об них, создаются вихри, ну и соответственно, звуковые волны.

— Спасибо за урок физики для младшей школы, — я начинаю злиться; Эрик не спеша проходит к центру площадки, вальяжно разваливается на одном из камней и откупоривает бутылку. Тусклый луч заходящего солнца подсвечивает тёплой рыжиной его внушительную фигуру, словно гранитный мемориал Отцам-основателям на главной площади у Искренности.

Буря движется с севера, ветер с заражённых земель приносит с собой частички радиоактивного мусора, и изгои на прикорме у фракций несколько дней подряд отмывают город от этой дряни. Такое происходит не чаще, чем раз в пять лет.

— Должна сама знать, — Лидер с большим удовольствием строит из себя эрудита; я знаю, но мои взвинченные полевой работой нервы иногда не оставляют мне шанса. — Лекарство от твоего ПТСР*. Давай, — он тянет мне бутылку.

— Оно даёт временный эффект, — не отказываюсь. Пересекаю площадку, становлюсь в кружок света, будто от него мне станет теплее. Замечаю, что его ладони опутаны сетью коротких, белых шрамов и вен, чётко выступающих под ровной, чуть шершавой кожей. Пальцы длинные, завершённые светлыми пластинами крупных ногтей, а чёткие, острые выступы фаланг придают им необъяснимой мужественной красоты; едва касаюсь их своими, принимая бутыль.

Принюхиваюсь к содержимому. Крепость напитка может свалить меня за два глотка, но выпить мне хочется с самого своего переезда сюда. Пробую. Кажется, сожгла себе нёбо, хочется запить эту горечь водой прямо из реки, сколько бы рентген в ней не было.

— К психологу ходила?

— Нет. Я медик, я прекрасно знаю, что со мной происходит. Не люблю, когда мне без толку ездят по ушам.

Сажусь рядом, бутылку из рук не выпускаю, чувствую, как жидкое тепло течёт по пищеводу и как тепло человеческого тела греет мне обнажённое, покрытое гусиной кожей предплечье. Ещё глоток, и в голове становится мутно; Эрик вжикает молнией форменного жилета и набрасывает его мне на спину. Я могу завернуться в него дважды.

— Что показал твой тест? — он первым нарушает тишину, забирает у меня виски.

— Отречение, — не вижу смысла лгать, результаты тестов всех неофитов хранятся на серверах в Эрудиции, и пусть сейчас считаться Отреченным равно, что изгоем — смотрят косо, будто все члены фракции тайно или явно относят себя к повстанцам.

Мне нечего скрывать. Я знала, что получив в родной фракции высшее медицинское, смогу гораздо эффективнее помогать людям, нежели если буду лазить, как мышь, по трущобам и разливать афракционерам похлёбку. До Восстания Отречение было правящей фракцией, и никто не сомневался в правильности этого выбора, пока его Лидеры не скомпрометировали себя сами. Чего только стоил тот скандал с Маркусом Итоном, его сыном и его сбежавшей от рукоприкладства женой.

— Всё ясно с тобой, — бросает он мне почти презрительно, пьёт крепкое крупными глотками, запрокидывая голову и почти не морщась. Я бездумно считаю чернильные фигуры, выбитые на его шее. Четыре квадрата, восемь прямоугольников. Или нет? — Ты неплохо держишься. Лучше, чем многие урожденные неофиты. Но ещё раз полезешь под пули или нарушишь приказ, отдам под трибунал.

Он бросает мне это беззлобно, а я не ощущаю ни страха, ни взыгравших мук совести, которые слишком часто преследуют меня. Алкоголь начинает действовать, развязывает мне язык. Мне тепло, хорошо и спокойно; странно, я больше не ощущаю себя довоенным экспериментом Павлова, где «Эрик» равно «смятение и страх».

— А твой тест? Бесстрашие?

— В правду или действие хочешь сыграть? Со мной не интересно, я всегда выбираю правду, — он лукаво усмехается, передаёт мне бутылку. Она пуста уже наполовину, и я здесь почти не помогла; на один мой глоток приходится его пять. — Эрудиция. Бесстрашие — мой осознанный выбор. Скучала по мне?

Я давлюсь, захожусь кашлем, а чёртов Лидер смеётся в голос своей же потрясающе смешной шутке — сомнительно, что хотя бы одна живая душа в нашей фракции скучала по нему, скорее наоборот, его наскоро забыли, как ночной кошмар.

Впервые за то недолгое время в Бесстрашии я вижу его таким — открытым, без налёта спеси и яда, без претензий на превосходство, без явной или скрытой угрозы. Это непривычно, странно, и мне интересно наблюдать такие перемены. Пора прекращать пьянство, пока Лидер не стал казаться мне вполне симпатичным.

— Нет! — ни секунды не сомневаюсь в ответе. Я тоже всегда выбираю правду. — Помню, как ты и твои дружки посадили меня на шкаф в мужской раздевалке. Я пропустила все уроки! И сторож меня только вечером нашёл! — негодую по-настоящему, тру ладонями горячий лоб, вспоминая свой позор и тонны пролитых по этому поводу детских слёз.

Мне тогда было тринадцать, и не было никакого Восстания, и перспектива ползать под пулями не висела надо мной Дамокловым мечом. Сейчас я вижу кровь и боль почти каждый день, а ежеминутно держать баланс на грани жизни и смерти меня не готовили. Осознание этого пришло само, наползло, как штормовая туча на ночной горизонт почти незаметно, я надломилась, уверенность в завтрашнем дне исчезла, растворилась, как утренняя дымка тумана; мне не нужен психолог, чтобы понять в каком я дерьме. Не только я, мы все.

— А ты как была мелкая, так и осталась! — ну вот, опять, словно десятка лет как не бывало. Он откровенно издевается надо мной, смотрит прямо в глаза и скалится, а я по-прежнему закипаю, наливаюсь злобой, забываю, что я уже давно не мелкая, тощая девчонка, а вполне взрослый, состоявшийся Эрудит, который наточил зубы и теперь умеет за себя постоять.

— А ты как был засранцем, так и… — не успеваю закончить фразу; Эрик хватает мою шею и рывком тянет на себя. Инстинктивно выставляю вперёд руки, упираюсь ему в грудь, пытаюсь выдержать стремительно убывающее между нами расстояние. Кажется, забываю, как нужно дышать — влажный поцелуй с привкусом табака напрочь выметает из моей головы даже элементарные рефлексы.

Я не настолько пьяна, чтобы потерять над собой контроль, но осмелела достаточно, чтобы на поцелуй ответить. Мою стройную систему анализа данных снесло, остался лишь мерцающий синий экран и набор цифрового кода «Ошибка ввода данных»; я комкаю на его груди податливый хлопок, стискиваю ткань в кулаке, тяну на себя. Алкоголь задвигает в тёмный, пыльный ящик все навязанные цивилизацией стереотипы и социальные нормы. Чёртов инстинкт самки, всегда хочется того, кто сильнее — духом, телом, всем вместе в совокупности, не важно. Хочется того, с кем можно без оглядки забыть обо всём, прекратить строить из себя сильную, когда беспомощно сжаться в комок у стенки кажется единственным выходом.

Как долго у меня не было секса, и можно ли назвать сексом пребывание в организме члена в среднем в течение семи минут, да было так давно, что я уже и не помню это ощущение. Может, предупредить, что в этом деле я не очень.

— А я проверю. — Кажется, я произнесла это вслух, бестолочь. Эрик прижимается лбом к моему, крепко удерживая меня чуть ниже затылка, а мне становится до жути весело; кусаю губы, чтобы не рассмеяться. — Идём.

Я плотнее кутаюсь в сползший до пояса жилет; Эрик снова крепко берёт меня за руку и стремительно тащит к той чёртовой лестнице наверх, но теперь мне кажется, что я взлетаю по ней.

5. Неверная

В Яме давно прогремел отбой, фракция спит, лишь ветер рвёт стылую тишину, мечется в пропасти, рыдает, будто в след мне. Предупреждает, что мой опрометчивый поступок не растворится, как сон на рассвете, встанет костью в горле, мешая мне жить и думать, но сейчас мне на удивление всё равно. Я не успеваю за ним, почти срываюсь на бег, мокрая хоть выжми — на обратном пути водопад я прошла неудачно. Мозг соображает вполне здраво, но вот координация не к чёрту, поскальзываюсь, чуть ли не в пропасть падаю — остаток пути Лидер с матами тащит меня почти под мышкой.

В темноте Эрик дважды промахивается мимо слота электронного замка, я дважды умерла, пока красная лампочка не сменила свой цвет на зелень — кажется, я так не возбуждалась в жизни.

Слышу монотонный гул снаружи; багровая взвесь затмевает город и липнет к стеклам. Луна занавешена ржавой отравленной пылью, её свет лижет монолитное окно от пола до потолка, в котором мрачный, мёртвый Чикаго, охваченный штормом, виден, как на ладони. Обширная лидерская студия тонет в глухих тонах бордо, вместо яркой желтизны чистой луны и звёзд — явление редкое, красивое и столь же опасное. Остаться на улице в бурю или высунуться в окно по пояс означает скостить себе десяток лет жизни — радиация за пределами Стены всё ещё высока.

Ткань под моими пальцами трещит, а локти не вмещаются в дверь, я больно ударяюсь о стальной проём — мы вваливаемся в квартиру спаянным клубком разгорячённых тел. Эрик избавляется от майки раньше, чем я успеваю разодрать её в клочья; зрение давно привыкло к темноте, и у меня перехватывает дыхание. Большое, сильное тело в росчерках давних шрамов, с парой бледных, круглых следов от пуль чуть выше грудины. Спросить бы о каждом, обрисовать собственными поцелуями карту его жизни после ухода из родного дома, но не сейчас, а может, и никогда — плевать.

Безуспешно борюсь с пряжкой ремня; это происходит обоюдно — его руки мешают мне справиться с застрявшим на полпути бегунком молнии.

— Чёрт! — ломаю ноготь, непроизвольно тяну колючий, отломанный кончик в рот.

Меня слегка штормит, Эрик разворачивает меня к себе спиной, а мой затуманенный разум описывает перед глазами ещё один круг. Чувствую его нетерпеливое дыхание на моей шее, плотное кольцо горячих рук, скользящих от груди и ниже в поисках застёжки. Бессознательно прижимаюсь к нему ближе, прогибаюсь в пояснице — его очевидное желание твёрдо упирается мне в крестец. Он ловко справляется с пуговицами на моих плачевно рваных форменных штанах, резко тащит вниз мокрую джинсу вместе с бельём — ткань скатывается в жгут, больно царапая чувствительную кожу на бёдрах. Эрик почти бросает меня грудью на комод в прихожей.

Не вижу, что происходит у меня за спиной. Предвкушение отзывается дрожью вдоль позвоночника; я слышу звон расстёгнутой пряжки и несвязные ругательства сквозь зубы — не у меня одной терпение на исходе. Я плотно стреножена узостью спущенных до колен штанов — в ответных действиях я ограничена, лишь обнимаю его за шею, трогаю едва отросший ёжик на затылке и предплечья, слишком широкие для одного обхвата моей ладони. Инстинктивно подаюсь навстречу, его влажное возбуждение вслепую тычется в абсолютно мокрую меня.

Я кричу, захлёбываюсь воздухом и замираю, цепляюсь пальцами за кромку комода до белых костяшек. Мне больно — он несоразмерно больше, чем я привыкла.

— Что ж ты такая маленькая? — Эрик сдерживает себя на полпути, привыкает к моей узости, а я пытаюсь расслабиться, дышу, хочу впустить его так глубоко, насколько это возможно.

Обе его ладони плотно лежат на моей груди под чёрным, вымокшим до нитки хлопком — снять с себя майку у меня так не дошли руки. Эрик осторожно движется вперёд, входит на всю длину, я ощущаю тугую, саднящую наполненность, естественную, опьяняющую — мне не хочется, чтобы он выходил из меня ни на секунду. Хочу, чтобы меня оттрахали сзади, хочу узнать его член на вкус — кажется, впервые моё желание близости настолько велико, что я боюсь себя. Сбросить бы всю вину на алкоголь, но я почти уверена, что это не так.

Нетерпеливо ёрзаю, подаюсь вперёд, наши движения никак не совпадают; спиной чувствую, как напряжены его мышцы, как он глухо стонет, вспоминает чёрта и выходит из меня на каждый третий счёт. Я для него тесная, как девочка.

— Нет, так дело не пойдёт! — Эрик освобождает мои щиколотки от узких джинс, они остаются в коридоре неряшливым комом — теперь я могу ходить. Он подталкивает меня в сторону спальни, отстёгивает и со звоном бросает на стул набедренную кобуру, ремень, штаны; я, оставшись на секунду без его направляющих рук, почти не чувствую под ногами пола.

Скидываю на ходу майку, бросаю, куда придётся, в темноте торможу коленками о край широкой постели, и оказываюсь на спине за доли секунды. Покрывало холодит мне взмокшую, разгорячённую кожу, Эрик нависает надо мной на вытянутых руках, на дне его глаз плещется сорванное с тормозов безумие, очередное моё открытие — я не могла даже представить, сколько страсти скрывается за его уставной строгостью.

Он улыбается одними уголками губ, а я хочу целоваться, как сумасшедшая. Тянусь к нему, щетина царапает мне подбородок, а сердце вот-вот выскочит горлом наружу — его пальцы внутри, его язык внутри, но мне чертовски мало.

— Пожалуйста, — умоляю его в раскрытые губы, чувствую, как два пальца меняются на три, Эрик встаёт на колени перед моими раскинутыми бёдрами, двигает меня ближе к себе. Я смотрю на его внушительный член с благоговейным ужасом, но не могу оторвать глаз. Внутренности невыносимо сворачиваются в узел, я начинаю скулить от нетерпения, когда он сгибает мою ногу в колене и медленно входит в меня.

Я дохожу до точки невозврата, до боли закусываю ладонь, чтобы не кричать в голос, когда он бережно приподнимает меня за поясницу, проникая глубже. Я не знаю, сколько прошло времени, мой организм едва освоился с его размерами, когда мышечный спазм сводит всё тело — я не могу ни кричать, ни дышать, инстинктивно пытаюсь отползти дальше, высвободиться, несвязными предложениями прошу остановиться, но Эрик не позволяет мне двинуться с места.

Мне говорили, что это ощущение не спутать ни с чем. Что между «никак», «просто хорошо» и «головокружительно» пропасть глубиной в Марианскую впадину — до сегодняшней секунды я металась между первыми двумя определениями. Я ни разу не испытывала такого в своих вялых, несуразных отношениях.

Слышу, как щелкает зажигалка, чувствую терпкий дым, окутывающий мои лёгкие тягучим забвением. Тяжесть лидерского тела теперь на другом краю здоровенной кровати, на которой спокойно уместились бы четверо. Тишина не давит, я мысленно благодарю Эрика за неболтливость.

— Вот значит, с чего столько разговоров… — почти философски изрекаю я в пустоту перед собой. Тело звенит, голова наотрез отказывается работать, словно измученный компьютер со снесённой начисто системой; даже если прямо сейчас четвертая мировая обрушится нам на головы, я просто закрою глаза и спокойно умру.

Чувствую, как Эрик выпускает в потолок дым, приподнимается на локтях, рассматривает моё безмятежное лицо.