Помоги проекту - поделись книгой:
Наконец, эта разрумяненная цветочница вручила вазон и что-то пробормотала по-турецки.
– Ben türkçe bilmiyorum[9], – это была первая фраза на турецком, которую я выучила еще до прилета в Стамбул.
– По-русски знаешь? – с ужасным акцентом переспросила она.
Не веря своему счастью, я, как китайский болванчик, закивала головой: это была первая русская фраза, которую я услышала за последний месяц вне дома. Хотя формально я, конечно, находилась в тот момент именно в нем.
– Мой хозяйка тебе дарил. Я из тут. – И она указала довольно крупной в сравнении с ее небольшим телом ладонью на дверь напротив. Я вспомнила, что последнюю неделю из этой двери туда-сюда сновали мастера с перфораторами и стремянками. Больше никаких ассоциаций с ней не было и быть не могло, учитывая то, как непродолжительно мы находились в этом доме.
Я с трудом удерживала в одной руке огромную орхидею в тяжелом керамическом горшке.
– Бумага читай. – И она ткнула указательным пальцем в аккуратный конвертик, вложенный между мясистыми листьями экзотического цветка. Затем она внимательно посмотрела на чашку, которую я все еще держала в другой руке, и, презрительно цокнув, покачала головой.
– Иди тут. – И она снова указала на дверь напротив. Я ничего не понимала и, казалось, никогда не пойму. В своей жизни я много общалась с иностранцами, однако ее русский вводил меня в откровенный ступор и непонимание того, кто мог обучить ее таким исковерканным фразам. Она хотела, чтобы я зашла прямо сейчас в квартиру напротив, я же не была даже уверена, что сегодня расчесывала волосы.
– Хозяйка нет, – наконец сказала она, недовольная моим промедлением. Я почувствовала нечто заговорщицкое в ее интонации, поставила цветок и чашку на пол и зашуршала за ней в своих меховых тапочках.
Эта странная женщина быстро провела меня через несколько длинных коридоров, стены которых были увешаны гигантскими зеркалами в резных деревянных рамах с позолотой (по крайней мере, я насчитала таких три). В таком же стиле бесконечные консоли, уставленные уже знакомыми орхидеями с аккуратными конвертами между листьев. Возможно, сегодня праздник, и нужно соседям дарить цветы?
Пока я размышляла об этом, мы оказались в просторном помещении, которое, очевидно, было кухней. Но какой кухней! Это был настоящий рай для повара, рай для гурмана, рай для любого, кто имел хоть какое-то отношение к еде. Одна стена была полностью стеклянной и упиралась в гигантскую террасу, сплошь уставленную кадками с зеленью и рассадой. Покрытый крохотными фиолетовыми цветками розмарин разросся настолько пышно, что его мускатно-ореховые стебли так и норовили пролезть внутрь кухни через приоткрытую дверь. В дальнем углу этого дивного сада я заметила заросли лаванды и сразу поняла, что за тонкий аромат встретил меня у входа. Зеленый и фиолетовый базилик высокой шапкой лежал на глиняных горшках, добавляя тонкие пряные нотки в этот невероятный букет, от которого кружилась голова. Краснощекая женщина довольно ухмыльнулась. По этой улыбке я сразу поняла, что сад – ее рук дело.
Из дверного проема (а их было в этой кухне три) выглянули две головы. У меня сразу защемило сердце: уж что-что, а разрез узбекских глаз после пяти лет, проведенных в Ташкенте, я узнаю сразу. Моя знакомая резко шикнула на любопытных девиц, и те тут же испарились.
– Otur![10] – строго бросила она мне, а сама засуетилась у гигантских размеров плиты. Я пыталась сосчитать количество конфорок: выходило четыре электрические, две газовые и еще что-то наподобие гриля. Внизу размещались три духовых шкафа. Все это великолепие поварской мысли было покрыто тусклой эмалью болотного цвета. Отдельного внимания заслуживали винтажные керамические ручки, но я сидела слишком далеко, чтобы рассмотреть их, а подойти ближе без спроса не решалась.
В дверь зазвонили, и розовощекая служанка моей соседки пулей вылетела из кухни. Не прошло и пяти секунд, как будто по мановению волшебной палочки передо мной выросли две упитанные густобровые девицы.
– Здрасьте! – сказали они почти хором. Прямо как «двое из ларца» в мультфильме моего детства.
– Здравствуйте! Значит, вы тоже говорите по-русски? У меня сегодня удачный день.
– Да, говорим. Я из Узбекистана, а Зарина из Туркмении. Мы здесь уже почти десять лет работаем. А Айшегюль-ханым еще дольше. Мы ее научили по-русски разговаривать.
Та, которая Зарина, с копной кучерявых волос, быстро затараторила:
– А мы сразу заметили, как вы переехали, что по-русски говорите. Хотели познакомиться, но Айшегюлька не дала. Строгая! Весь день нас строит.
Стало ужасно неловко. Я сижу в соседской квартире в отсутствие ее хозяйки, которая зачем-то передала мне роскошную орхидею, и обсуждаю с ее прислугой другую прислугу. При этом на мне еще и домашние тапочки с розовой меховой опушкой. Заворачивался сюжет, достойный турецкого сериала, и я спросила:
– А эта розовощекая женщина главная у вас?
Те сразу закивали, дескать, самая главная.
Оказалось, моя соседка – известная в Турции певица, которая постоянно гастролирует по стране. В доме кроме нее жили три служанки, с которыми я уже имела честь познакомиться, и один помощник: он занимался тремя золотистыми ретриверами, которые, к слову, жили в отдельной зале, обставленной в стиле рококо. Голова шла кругом от необычной ситуации и нестандартного уклада в доме, в котором я оказалась.
Недалеко раздались шаги, и девушки моментально исчезли, как и в первый раз. Айшегюль вернулась с гигантской охапкой свежей зелени и четырьмя бутылками молока, так ловко перевязанными бечевкой, что все четыре можно было нести в одной руке.
– Болтушки все рассказали? – хитро улыбнулась она. – Я Айше. Так называй. А их не слушай. Их язык день и ночь… – Тут она быстро забарабанила ладонями по столу. Видимо, такая национальная аллегория пустословия. Мне понравилось: получилось живо и ярко. Тут Айше грозно крикнула что-то по-турецки – и мы услышали спешные удаляющиеся шаги в глубине квартиры, сопровождавшиеся девичьим хихиканьем. Я засмеялась – впервые за этот день, который начался весьма странно. И все же было неловко отнимать чужое время, и я засобиралась. Айше медленно поводила огромным пальцем прямо перед моим носом.
– Я учить тебя пить кофе. Твой чай из бумаги – позор! Поэтому ты такой, как твой чай.
Я задумалась по поводу последней фразы, но быстро поняла, что в моем состоянии лучше пропускать такие слова мимо ушей. Хотя определенно это был не лучший комплимент в жизни.
Мы подошли к плите, и мое сердце застучало быстрее. В детстве я думала так: «Когда вырасту, у меня будет то и это». Сейчас я выросла и не знала, какое условие нужно соблюсти, чтобы пообещать себе что-то. Выходило, что нужно было ждать пенсии, чтобы наконец вернуться домой и обзавестись таким аксессуаром, а думать о пенсии хотелось меньше всего, и я просто перестала думать обо всем этом. Под зевом широченной вытяжки был уступ, на котором стояло штук десять турок разных цветов, форм и размеров.
– Это джезва! – гордо произнесла моя проводница в мир благородных напитков. Только сейчас, глядя в ее живые глаза, я подумала о возрасте. Похоже, она была из той редкой категории женщин, чьи годы начисто стерты с их лица и не поддаются расшифровке. Теперь она не была такой уж строгой, какой показалась сразу при встрече. От нее пахло сухой куркумой и лавандой – невероятное сочетание, дающее ощущение дома. Густые волосы, оттененные басмой, были закручены в тугой пучок на затылке. От хитрых глаз к вискам разбегались россыпи мелких морщинок. Очень тонкая кость даже в зрелом возрасте оставила ей девичий стан и длинную красивую шею, на которой я с удивлением обнаружила цепочку – и на ней крестик. На турчанке такой аксессуар смотрелся странно.
– Отец был фанариотом. Грек. Богатый. Панайоти. Много лет все меняться. Я не богатый. Ничего нет. Это есть. От мама… – И она нежно сжала крохотное распятие в своей большой натруженной ладони.
Я вспомнила, как читала про многочисленные поселения греков в одном из красивейших районов Константинополя на самом берегу Золотого Рога, названном в честь маяка – Фенер. Позже, после покорения города османами, предприимчивые и невероятно богатые греки, занимавшие высокие государственные посты и имевшие исключительные права на торговлю, присягнули на верность султану, продолжая пополнять казну внушительными налогами. Такое сотрудничество длилось столетиями, хотя временами идея Великой Греции и реставрации Византии возвращалась в умы влиятельного православного меньшинства. Каждый раз любая попытка мятежников жестоко наказывалась, однако греки продолжали мечтать, что однажды Византия возродится, и делали все возможное для этого. Однако после Первой мировой войны влияние их почти полностью ослабело, пока, наконец, с ними и вовсе не перестали считаться, вынуждая добровольно иммигрировать на родину.
Я не стала утомлять свою новую знакомую ненужными расспросами. Она стояла задумчивая у плиты, очаровательная и нежная, – особенно в мимолетной грусти, которая улетучилась так же быстро, как и возникла в ее глазах.
Звонко щелкнув пальцами, Айше с минуту подумала над выбором джезвы, после чего уверенно потянулась за медной потертой кофеваркой – такие я встречала лишь в антикварных магазинах и даже не представляла, что кто-то до сих пор ими пользуется.
– Так кофе варил отец. Мой отец. Панайоти.
– Но он ведь был греком… Значит, кофе будет не турецкий?
– Османский кофе фа-на-ри-о-тов! – гордо заключила она со смешным акцентом, и я подумала, что идея Великой Греции, видимо, еще не совсем угасла в сердцах последних романтиков,
и от слова «последних» стало нестерпимо грустно. Однако звон меди быстро привел меня в чувство, и я погрузилась в кулинарную тайну минувших веков.
Османский кофе по-фанариотски (порция на двоих)
•
•
•
•
•
Я с жадностью впитывала каждое ее движение, стараясь запомнить все точь-в-точь, как делала последняя из дочерей фанариотов.
– Первый глоток – самый главный… – серьезно произнесла Айше и наглядно продемонстрировала его. Томно закатив глаза, она глубоко выдохнула, поднесла чашку прямо к носу и сделала долгий вдох. Я тут же повторила за ней. Невероятная нега разлилась по телу. Глоток – и напряжение в висках как будто рукой сняло. Я знала, что кофе расширяет сосуды, но неужели так быстро? Моментально я позабыла обо всех проблемах и сосредоточилась лишь на одном: крохотной, размером с кусочек лукума, фарфоровой чашке и удивительной собеседнице напротив меня.
– Это стамбульский кейф. – И она хитро прищурилась, глядя на меня – такую расслабленную и… неужели довольную? Этот непонятный кейф, который здесь предвещают все и всюду, снова застиг меня врасплох. Как бы я ни старалась хандрить и изображать больную особу, тут же находился кто-то, кто настойчиво предлагал мне хваленый стамбульский кейф, который, как ни странно, работал.
Когда кофе был выпит, Айше накрыла чашку блюдцем и аккуратно перевернула ее вверх дном. Недолго думая, я решила проделать то же самое.
– Нужно переворачивать чашку на себя, а не от себя, – с видом экспертов затараторили наперебой Зарина с подружкой, которые уже успели сварить себе несколько порций «тюрк кахвеси»[12]. Я в точности сделала все, как было сказано, и стала ждать. Ждать нужно, пока чашка совсем не остынет. Мне показалось это премилой хитростью в стиле стамбульского кейфа, позволяющей продлить полное удовольствия безделье.
Переворачивали кружки женщины одновременно. Те, что помоложе, затаив дыхание и закрыв глаза. Айше реагировала на гадание спокойно, хотя и в ее лице я увидела перемены: щеки покрылись еще более алым румянцем, и как-то странно загорелись глаза. Две горничные, которые были как две капли похожи между собой, чуть ли не визжали от радости, обнаружив на дне чашек своих суженых, причем один из них был якобы похож на Бурака Озчивита[13]. Зарина не поверила подруге и выхватила из рук ее чашку, пытаясь найти сходство. Параллельно она рассказывала, что Бурак вроде бы уже обрел свою любовь – ее подруга обиделась и в слезах выбежала из кухни. Зарина бросилась вслед успокаивать безответно влюбленную девушку.
Гаремные страсти увлекли меня настолько, что я и вовсе потеряла счет времени. Я никогда не верила в гадания, поэтому не спешила заглядывать в свою чашку. Уверенная, что это ни к чему, я просто отодвинула ее, но Айше потребовала закончить кофейную церемонию по старому обычаю.
– Это судьба. Играть нельзя.
Возможно, если бы я была фаталисткой, я бы всерьез задумалась над ее словами, но сейчас это представлялось новой игрой, и без всяких колебаний и ужимок, что было частью доброй традиции, я заглянула в кружку. Ненавязчивый аромат корицы и кардамона, как тонкое послевкусие, вырвался наружу – и я снова ощутила невероятную легкость. Густая кофейная гуща, расплывшаяся в невероятных завитках, давно застыла. Я вглядывалась в хитросплетения тонких черных линий, перемежавшихся с поплывшими кругами – точь-в-точь как на платках моей кавказской бабушки. Когда-то я часами примеряла ее шелковые палантины, сплошь усеянные турецкими огурцами, напоминавшими по форме слегка изогнутые капли.
– Это бута![14] – вдруг вскрикнула Айше, которая не выдержала и, перевесившись через мое плечо, заглядывала в крохотную чашку. – Видишь? Бута!
Конечно, я видела десятки закорючек, выделить какую-то особую не представлялось возможным. Однако я радостно закивала головой, давая понять, что бута найдена, и отставила чашку прочь.
– Это хороший знак, – не успокаивалась неугомонная гадалка. – Это светло. Радость. Понимаешь мой?
Да, я понимала ее. Знак был светлым и добрым. Но к чему столько эмоций?
– Ребенок будет! Bebek![15]
Я нервно дернулась и подалась в сторону, пытаясь отстраниться от ее теплых объятий, грозивших перейти в скорые поздравления.
– У меня есть дети. Две девочки, – стала бормотать я в свое оправдание.
– Два мало! – заключила она и побежала рассказывать эту радостную новость горничным, которые все еще жарко спорили в дальних комнатах.
Оставшись в кухне одна, я потянулась в карман за телефоном, о котором совершенно забыла. Впрочем, как и о времени, потому что оно, пока мы безмятежно потягивали утренний кофе, давно перебежало за полдень и грозило массой неприятностей, если я сейчас же не улизну из этого очаровательного сераля[16].
Новая квартира встретила меня голыми окнами, сквозь которые пробивались тусклые лучи весеннего солнца. Белоснежная орхидея и чашка с жалким пакетиком чая сиротливо стояли на полу. Я снова взглянула на часы и поняла, что для приготовления обеда катастрофически мало времени. А ведь сегодня был понедельник, а значит, день ужина при свечах. Это одна из наших семейных традиций, как и та, чтобы печь исключительно по пятницам, а суши есть, запивая непременно колой. Знаю, глупо, но ужасно прилипчиво, что, впрочем, свойственно привычкам и традициям.
Я наскоро переоделась и выбежала на улицу. Еще утром Айше по секрету рассказала про удивительное место, в котором продают самые вкусные мезе[17] в Стамбуле. Оно было спрятано где-то среди жилых кварталов, однако приезжали туда ценители традиционной кухни со всего многомиллионного города. И сейчас был прекрасный повод проверить, насколько хорош Tuana Meze Evi[18], который располагался всего в паре километров от дома. Пройтись придется, но именно спешной прогулки сейчас хотелось больше всего.
Я быстро шагала по шумным улицам европейского Бомонти, оставляя позади себя высокие подъезды с резными дверями, за которыми скрывались роскошные винтовые лестницы из чугуна. Я видела их пару раз, пока какой-нибудь нерасторопный домовладелец пропускал впереди себя ухоженную мальтезе, замешкавшуюся у входа. Когда-нибудь я обязательно попаду в такой подъезд и поднимусь до самого верхнего этажа и, возможно, даже увижу роскошную квартиру беспечного наследника давно забытого стамбульского дельца.
Но сейчас я спешила, жадно проглатывая яркие кварталы, которые так и манили своими деревянными обветшалыми фасадами, за которыми давно не слышно музыки. И только выцветшие ставни одиноко смотрели на мир, жалостливо поскрипывая вслед пролетающему ветру.
Неожиданно справа вырос миниатюрный дворец, на котором красовалась табличка «Французский лицей Богоматери в Сионе». Дип мне рассказывал, что когда-то это была одна из престижнейших школ Стамбула, в которой с XIX века обучались дочери знатных вельмож и многочисленных иностранцев, вереницей тянувшихся в гостеприимную столицу трех империй. Стало грустно, что мои девочки не настолько свободно владеют французским, чтобы поступить в нее, иначе я бы с радостью приводила их каждое утро и кричала бы «Bonjour» очаровательным французским учителям. Невероятного размера ворота, напоминавшие скорее вход в султанские покои, словно исполины, нависли надо мной, и я стояла, придавленная их великолепием, и не могла сдвинуться с места. Охранник вышел из своего домика и направился в мою сторону, а я продолжила путь в поисках мезе для ужина.
Еще квартал – и справа раскинулось старинное протестантское кладбище. Обнесенное высокой каменной стеной, оно напоминало неприступный бастион, скрывающий тысячи душ. Я невольно остановилась у входа и стала внимательно читать табличку. Оказалось, что в середине XIX века эта земля была подарена султаном семи протестантским странам, в числе которых были Великобритания, Пруссия, США и вся Скандинавия. Эта семерка и сейчас управляет данной территорией.
– Когда-то здесь были Великие поля мертвых, – заговорил со мной незнакомый голос на английском. Это была совсем юная девушка в платке. – Я пишу диплом на эту тему, но сюда меня не пустили.
– Почему же?
– Сказали, что впускают лишь тех, у кого кто-либо из родственников здесь похоронен.
Я грустно побрела дальше, удаляясь от древнего некрополя, в который теперь так хотелось попасть. Я спешно перешла улицу в неположенном месте и сразу свернула направо у простенького кафе с симитами. Оставалось пройти каких-нибудь несколько сотен метров – и по правой стороне улицы нарисовалась весьма скромная и совсем незаметная вывеска «Tuana Meze Evi».
За стеклом витрины были выставлены десятки неизвестных мне блюд, о составе которых я могла лишь догадываться. Крупный мужчина за прилавком внимательно следил за мной, пытаясь понять по моему смущенному виду, что я здесь делаю. Туристов и иностранцев в этом месте он видел редко, и тут пришла та, которая лишь сегодня утром узнала, что такое мезе, и теперь не знавшая, как подступить к этим блюдам загадочных цветов и консистенций. Несколько раз человек-богатырь пытался заговорить со мной, но я, как истинный интроверт, профессионально уходила от его тщетных попыток. Наконец я достала телефон и загрузила в переводчик вопрос, который волновал меня больше всего.
– Bütün mezeler tazemi?[19]
Великан с недоверием посмотрел на меня и решительно отвернулся, сделав вид, будто что-то перекладывает за прилавком. Мой вопрос привлек еще нескольких работников – наверняка его братьев. Кровное родство я определила по косой сажени, легко уместившейся бы в плечах каждого из них. Я понимала, что делаю что-то не то и, разведя руками, просто улыбнулась. На ломаном языке электронного переводчика мы разговорились, и, в качестве извинения за свой нелепый вопрос о свежести товара, я слабовольно скупила добрую треть всего, что было выставлено на продажу.
Братья наперебой презентовали каждое новое блюдо, непременно заставляя его попробовать. Примерно после десяти дегустационных ложек, что в общем-то уже составляло объем полноценного ужина, я сдалась и сказала, что возьму все, что они рекомендуют. В итоге все остались счастливы, и особенно я – если бы не дождь, начавший накрапывать, стоило выйти из лавки, призванной спасать нерадивых хозяек.
Мелкими перебежками я спешила домой, тщетно пытаясь укрыться от дождя под широкими металлическими маркизами старых подъездов. Ворох гигантских серых туч плотно заволок небо, и в окнах начали зажигаться тусклые огни. Они так заманчиво трепетали за мокрыми стеклами, что я, с трудом уместив пакет с семейным ужином под курткой, бежала домой, даже не пытаясь перепрыгивать через лужи.
Впереди показался шпиль Notre Dame de Lourdes – значит, дом совсем близко. Умытый, как и я, прохладным дождем, он стоял, окруженный каменной изгородью, и казался самым уютным местом на всей планете. Меня уже совсем не беспокоили неразобранные коробки в углу гостиной, груды вещей в шкафах и отсутствие штор на окнах. Главное, что в окне квартиры теплился огонек настольной лампы – дети были дома…
Мы с девочками быстро прибрались в столовой, заполнив остальные комнаты стопками книг, десятками чемоданов и неподъемными ящиками с вином, которое мой Дип собирал уже много лет. Выбор посуды в условиях переезда был у нас невелик, так что многочисленные мезе мы разложили по ярким узбекским керамическим пиалам. Хумусу и бабаганушу достались плошки с гранатами, фаршированным острым рисом баклажанам и обжаренным в масле пирожкам из булгура – пиалы со сказочной птицей симург… Пока младшая дочка тайком дегустировала каждую закуску, я подыскала место для новой орхидеи. Крохотный конвертик попался на глаза, и всезнающий Гугл тут же отрапортовал его содержимое. Оказалось, что наша внимательная соседка этим цветком приносила извинения за шум, доставленный ремонтом ее квартиры. А ведь мы даже не заметили…
– Мы ничего не слышали, потому что у нас всегда слишком громко дома, – заметила Барбара, и мы одновременно многозначительно посмотрели на маленькую Амку, которая, как правило, и являлась виновницей этого шума.
В дверь позвонили, и дети побежали открывать папе с оглушающими криками, а я подумала, что, возможно, однажды мне тоже придется раскошелиться на дюжину орхидей для соседей.
Этим вечером мы ужинали долго и весело. Я в деталях рассказывала о невероятном знакомстве с говорящей по-русски Айше и ее двух помощницах, о французском лицее и, конечно же, древнем некрополе, в который никого не пускают… Умолчала я только о странном гадании, потому что оно действительно было немного странным.
Перед сном я долго смотрела в окно. Дип тихо стоял рядом, уткнувшись носом в мои волосы, которые я собрала, не высушив, в пучок, и оттого они еще были влажными.
– Ты пахнешь дождем, – тихо сказал он. И мне показалось, что я снова ощущаю это странное чувство стамбульского кейфа – такое спокойное счастье, когда никуда не спешишь и ничего не хочешь менять.
Романтическое утро в фахверковом Бебеке
Скупые лучи апрельского солнца с трудом пробивались сквозь новые шторы из плотного кремового хлопка. Я встала, чтобы раздвинуть их и заодно раскрыть окно пошире. Невероятная свежесть ворвалась в спальню, и Дип лениво потянулся, хотя глаза его все еще оставались закрытыми. Я редко вижу своего мужа спящим. Обычно он просыпается задолго до меня: включает воду в ванной и нестерпимо долго жужжит электробритвой. Я стараюсь не замечать и поворачиваюсь на другой бок. Затем он идет в кухню, где двигает стулья и звенит посудой. Громко шипит чайник, и ровно пять минут тишины: я знаю, что он пьет черный байховый чай с крохотным кусочком сыра, двумя сухими абрикосами и жменей лесных орехов. В это время я снова погружаюсь в сон и пробуждаюсь лишь от щелчка замка входной двери и приятного запаха его духов, долетевшего до спальни, чтобы тактично сообщить о начале нового дня.
Поделиться книгой: