Помоги проекту - поделись книгой:
А вот Петя Ниткин, похоже, думал совершенно иначе.
Рука его тотчас взлетела вверх.
— У вас вопрос, господин кадет? — хозяин кабинета явно обрадовался. — Вот так вот сразу, с места в карьер? Похвально, похвально!
— Да! — заволновался Петя. — Скажите, а вон то устройство, в углу, неужели это… осциллоскоп?
Кадеты уставились на Петю в немом изумлении. Слово «осциллоскоп» они явно слышали впервые — как, впрочем, и Федя Солонов.
Кажется, удивился и сам подполковник Аристов.
— О! — Илья Ильич широко улыбнулся, но вот глаза у него остались какие-то странные, внушающие Фёдору прежний страх. — Господин кадет демонстрирует отменные познания! Вы совершенно правы. Это и в самом деле осциллоскоп, иначе именуемый осциллографом. У нас, изволите ли видеть, последняя модель, светолучевой осциллограф Дадделла, с кинескопом Брауна и устройством горизонтальной развёртки Зеннека. Это, господа кадеты, позволяет нам видеть амплитудные и временные параметры электрического сигнала, да-да, видеть вот так же точно, как вы видите, скажем, вашего покорного слугу!..
Две Мишени за спиной Феди деликатно кашлянул.
— Прошу прощения, Константин Сергеевич, прошу прощения, — тотчас принялся извиняться хозяин кабинета. — Всегда рад, знаете ли, видеть новичка, так хорошо знакомого с предметом!..
— Да, уже торжественная часть скоро, а мы ещё далеко не все классы видели, — тоже извиняющимся тоном сказал подполковник. — Впрочем, следующим-то как раз тоже ваша епархия, химическая!
— Ну, не совсем моя, — заметил Илья Андреевич. — Я только помогаю господину Шубникову, замещаю иногда. Иван Михайлович сам отличный химик.
По виду Аристова Федя подумал, что Две Мишени с этим не очень согласен.
— Вот физика — да! Тут я, так сказать, самодержавный властелин, — и господин Положинцев ухмыльнулся.
— О да, — услыхал Федя шёпот Константина Сергеевича, когда они всей гурьбой уже выходили в коридор.
На Петю кадеты глазели, как на чудо невиданное.
И даже «усреднённый мальчик» Лёва, смотревший на Ниткина с неким оценивающим прищуром.
Петя же, ничего не замечая вокруг, бурно радовался, словно ему только что подарили целый игрушечный магазин. Или, ещё лучше, всамделишный винчестер на десять зарядов.
— Осциллограф! Настоящий! Я думал, такие только в Физическом Институте стоят!
— Да откуда ты про них знаешь? — растерянно спросил Фёдор. Вторую часть вопроса — «и что это вообще за зверь?» — он разумно вслух произносить не стал.
— Читал, — скромно сказал Петя. — Журнал «
— Молодец ты, — искренне восхитился Фёдор. — Ну, двенадцать баллов в этом классе тебе обеспечено!
— Мне учиться вообще нравится, — вполголоса признался Петя, озираясь по сторонам.
— Ну-у… ничего. Ты, главное, вслух об этом не говори, ладно?
— Почему? — изумился Петя.
Ну вот как объяснить этому… этому… что настоящий кадет, конечно, хорошие отметки получать должен, но притом, во-первых, всем видом своим являть, что на все высокие баллы ему совершенно наплевать и, во-вторых, учиться небрежно, ни за что не показывая, что «сидит за книгами», если не хочет заработать прозвище «зубрилы», или, того хлеще, «подлизы».
Тут Федя вспомнил что ему самому уже успели прошипеть это в спину чуть раньше и нахохлился.
Вытесненное было новыми впечатлениями словечко-приговор, словно усатый таракан, выползло откуда-то из глубины памяти и теперь вольно разгуливало туда-сюда, заставляя кадета Солонова внутренне трепетать.
«Зубрилой» прослыть плохо — из книжки страницу вырвут, в тетради только что законченное упражнение чернилами зальют, а то могут и карандаши с перьями изломать — в Елисаветинске и не такое случалось. Но всё-таки, если тут кулаки на месте и с обидчиком сразу же поквитался, то, в общем, отстанут, постараются найти кого послабее.
Но «подлизой» — куда хуже. «Подлиза» — это всего на одну ступень выше «фискала», а хуже «фискала» вообще ничего нет.
«Подлиза» только на первый взгляд безвреден, считали в 3-ей Елисаветинской военной гимназии. Подлиза, когда руку тянет, своего же товарища закладывает, если тот урок не выучил. Поэтому, если, скажем, кадет Иванов, спрошенный о реках Сибири, глядит на «немую» карту, как тот самый баран на новые ворота, то кадету Петрову, даже знай он все эти реки назубок — и Обь, и Иртыш, и Лену, и Ангару, и даже Индигирку — ни в коем случае не следовало лезть и заявлять «позвольте мне, господин преподаватель, я могу», потому что в таком случае Иванов ещё мог рассчитывать на тройку, а вот если Петров отбарабанит, как по писаному, то бедняге Иванову точно вкатят кол.
А если этот кол — третий за неделю, то выдерут розгами.
Федя вздохнул про себя. Кто прошипел ему «подлиза!» он скоро узнает, такое один раз не случается. Ну и потом придётся того, подраться. Интересно, где тут в этом корпусе дерутся? В Елисаветинске дрались по умывалкам или же за старым пожарным сараем. Все преподаватели и начальники рот знали про это, ни ничегошеньки не делали, и, даже видя толпу мальчишек, направлявшихся на перемене «в засарай», лишь снисходительно осведомлялись, зачем туда собрались господа воспитанники; всякий раз им отвечали одним и тем же ответом — мол, у Сидорова голова болит, там воздух свежий.
Ответ не сделал бы честь и идиоту, но начальству было всё равно.
Да, интересно, как здесь?
Все эти размышления так увлекли Фёдора, что, оказавшись в химическом кабинете, где тоже было на что посмотреть, он почти ничего и не разглядел. Колбы, трубки, горелки… в других обстоятельствах кадета Солонова отсюда пришлось бы вытаскивать ломовой лошадью, а сейчас он только равнодушно выслушал уставное приветствие «химика», худого и нервного инженер-штабс-капитана Шубникова, почти ничего не запомнив.
Потом были и другие классы, все — большие, светлые, просторные, с «волшебными фонарями»-проекторами, но всё-ж больше похожие на привычные Фёдору, хотя парты всюду стояли широким полукругом, так что в задних рядах ни у кого отсидеться бы не получилось. Других наставников они не встретили; с учителями полагалось встречаться на торжественном обеде после молебна.
Потом подполковник Аристов вдруг отчего-то заторопился, нахмурился, и мимо класса с бронзовой табличкой «
Прошли они и мимо дверей с особо интригующей надписью «
Потом они заглянули в гимнастический зал — и это был не зал, а залище, точнее, три зала подряд, разделённые рядами мощных белых колонн. Целые джунгли свисающих с потолка канатов, верёвочные сети и лестницы, по которым лазать, трапеции, турники, шесты — чего тут только не было! Это совершенно не походило на скучные «помещения для гимнастики» что в 3-ей Елисаветинской, что в здешней городской гимназиях.
Кратко высунулись на улицу — увидели полосу препятствий, с кирпичными развалинами, рвами, заполненными водой, бумами разной высоты и ширины, прямыми, кривыми и ломаными, словно молнии.
— Ух ты… — восхищённо выдохнул второгодник Воротников. Наверное, уже предвкушал, как придёт тут первым.
Посмотрели они и тир — низкое полуподвальное здание, где, впрочем, не было ничего особо интересного, кроме лишь груд стреляных гильз в специальных вёдрах. А так — серые цементные стены, электрические лампочки в железных решётчатых «абажурах», словом, «пока не начали стрелять — скукота одна», — как с улыбкой поведал им Константин Сергеевич.
Ещё имелись конюшни, крытый манеж, где бородатые казаки проезжали лошадей, потому что на приписанных Корпусу лугах сегодня кто-то что-то делал — Федя не понял, кто, что и зачем.
В общем, когда осмотр закончился, в животе у новоиспечённого кадета Солонова весьма громко бурчало и он даже не очень возражал против молебна, какой должен был служить прелюдией к праздничному обеду.
Молебен оказался как молебен, разве что больше и торжественнее, чем в прошлой Фединой военгимназии.
Хор пел хорошо и красиво; да и батюшка Серафим, старенький, сухонький, но очень живой и бодрый, Феде понравился.
Конечно, «настоящим кадетам» на молитвах вообще и на молебне в частности полагалось хотя бы закатывать глаза, подражая студентам с вольноопределяющимися, или — на что отваживались, правда, лишь самые отчаянные — плеваться жёваной бумагой из трубочек; но здесь Фёдор самым позорным образом идеалу не соответствовал.
Когда-то, ещё в Елисаветинске, придя в воскресный отпуск домой, в казённую полковую квартиру, он вдруг спросил папу:
— Пап, а Бог… он ведь есть?
Иные мальчишки на переменах очень даже охотно вели разговоры, что «никакого бога нет» и «какой тебе бог, если электричество есть?». Да и законоучитель, отец Герасим, толстый и неопрятный, изводивший кадетов придирками и с наслаждением лепивший «колы», невзирая на мольбы, что, мол, это уже третий и в субботу последует порка — не слишком способствовал воцерковлению.
— Пап, а Бог… он ведь есть?
Папа тогда только что вернулся с войны. Не сразу, как закончились бои и был подписан мир — полковник Солонов ещё долго оставался в Маньчжурии и в Порт-Артуре по каким-то важным делам.
— Конечно, есть, — не задумываясь, ответил папа.
— Ты наверняка знаешь? — спросил Федя.
— Конечно, знаю, — папа пожал плечами.
Тут «хорошо воспитанному мальчику» следовало вежливо сказать «спасибо, папа» и удалиться к своим игрушкам или дворовым товарищам, но Федя не удалился.
— А… откуда?
— Как «откуда»? — удивился папа. — Вот мы же есть, да? Видим, думаем, чувствуем, живём? Что это такое?
— Что?
— Душа наша, Феденька. А душа — она никуда исчезнуть не может. Тело — да, а душа — нет. Душу ведь не пощупаешь, на весы не положишь, в саженях не измеришь — а она всё равно есть. А коль она, такая, есть, несмотря на всю науку — значит, и Бог есть. Понятно?
— Понятно, папа! — просветлел Фёдор.
Папино объяснение было очень правильным. Вот просто очень, Федя не знал, почему и как, но знал — так правильно. Тело уйдёт, а душа — нет.
И потому кадет Солонов не плевался на молебнах бумажными шариками из трубочек.
…Праздничный обед накрыли в актовом зале — очень красивом, огромном, двусветном, с нарядными колоннами, нежно-палевыми стенами, с пальмами в кадках и картинами в простенках.
Появились старшие классы, кадетский оркестр, построился хор. Федя понурился — музыку он терпеть не мог с раннего детства, ему, по выражению Генриха Карловича, преподававшего сёстрам фортепьяно, на ухо наступил даже не медведь, а вымерший доисторический зверь мастодонт. Музыку в Елисаветинской гимназии учили, просто потому что было положено по программе, а уроки её оборачивались просто весёлой какофонией, тем более что учитель, господин Заложинский, в полном соответствии с собственной фамилией, имел обыкновение заложить за воротник прямо позади классной доски. Воспитанники его обожали, потому что он вообще ничего с них не требовал, не спрашивал, и щедро ставил «двенадцать», разбавляя редкими «одиннадцать»; тем более, что музыка не выносилась на годовые инспекторские испытания.
Оркестр вновь грянул «Маршъ Александровцев» и из боковой двери появились учителя. Осанистого бородатого «физика» Илью Ильича и его сотоварища «химика» Ивана Михайловича Шубникова новички уже знали; генерал Немировский, начальник корпуса, возглавлял шествие.
Сейчас должна была последовать торжественная речь; кадеты стояли в строю огромной буквой «П» вдоль стен зала.
И речь генерал сказал. Кратко, ничего лишнего.
— Господа кадеты! Новички славного Александровского корпуса и его старожилы! Вы меня знаете, я слова тратить даром не люблю, да и грех это — солдата над кашей, а кадета над сладким бестолку держать, — по рядам прокатился смех. — По обычаю нашему, помянем отца-основателя корпуса, его императорское высочество великого князя Сергея Николаевича, чьим попечением он возник; да представим тех, кто в этом году будет вашими наставниками…
Фёдор заметил, как подполковник Аристов глядит на строй преподавателей словно бы с недоумением. Как будто он кого-то не ожидал там увидеть, или, напротив — не увидел. Командиры же самого младшего возраста остались со своими воспитанниками и в общий строй не встали.
Учителей запоминать Федя не стал. Успеет ещё наглядеться. Гораздо больше интересовали его — как и прочих кадет — красиво сервированные столы в середине зала.
…Подавали еду простую, но вкусную. Свежайшие французские булки, наваристый суп с лапшой, можно было и выбирать — рубленные мясные котлеты или капустные голубцы, а то и то вместе; на третье вынесли роскошные сахарные плюшки, ещё тёплые, только что из печи, миндальное «блан-манже», кисель, тёмный хлебный квас в стеклянных графинах[1]. Кадет Воротников нацелился было поближе к Пете Ниткину, но тут подполковник Аристов что-то, видать, заподозрил, очевидно, назревающее лишение кадета Ниткина сладкого или даже второго блюда и железным голосом велел Воротникову сесть рядом с собой.
А возле Феди и Пети неожиданно оказались Костя Нифонтов, настороженно зыркающий исподлобья и тот самый кадет по имени Лёва, что ввалился в их комнату раньше в компании, надо понимать, своих новых приятелей.
— Привэ-эт, — растягивая последнюю «е» и превращая её в некое подобие «э», проговорил мальчишка. — Ле-эв. Ле-эв Бобровский, к вашим услугам.
При первом знакомстве он, помнится, говорил несколько иначе. Тут, видно, решил показать форсистый «говор» гвардейских школ, над которым папа искренне потешался.
— Очень приятно, — радостно выпалил Петя, прежде чем Фёдор успел его остановить; выпалил с таким щенячьим восторгом, что кадет Солонов мысленно застонал. — А я Пётр, Петя Ниткин…
— Зна-аю, — снисходительно бросил Лев Бобровский. — А это Костя Нифонтов. Верно, Костя?
Тот немедля и часто закивал.
— А вы, господин кадет?
— Солонов. — Феде этот самый Лев Бобровский сразу же не понравился.
— Федор его зовут, — вылез Нифонтов. — Я, мы, в общем, папка мой его знает!..
— Кэ-эк интэрэ-эсно, — протянул Лев, пристально глядя на Федора. — Так вот, сударь мой Пэ-этр, я вот слушал вас в физиче-эском кэбинэтэ…
Фёдору ужасно хотелось гаркнуть Бобровскому «да говори ты нормально, не можешь, что ли?!», однако он заметил пристальный взгляд Константина Сергеевича и поскорее уткнулся в собственную тарелку. В конце концов, что мне за дело до этого Льва? Пусть себе гнусавит, как хочет!
Но бедный Петя совершенно растаял. Снисходительная похвала Бобровского — и он уже взахлёб рассказывал, что да, он очень любит физику, и химию он тоже любит, но мама не разрешала ставить опыты дома в ванной; а ещё он географию любит, и историю, и даже латынь!
— Хорошо, Пэ-этр! — прервал его излияния Бобровский, хлопнув Ниткина по плечу. — Думаю, мы, э-э, подружимся. Так, Костя? Полезно ведь будет дружить с Пэ-этей?
— Спрашиваешь, Лёва, — хихикнул Костя, и добавил вполголоса, — он нам подскажет, в случае чего. Верно, Петь?
Ниткин вдруг покраснел. Он вообще легко краснел, словно девчонка.
— Под-подсказывать нехорошо, господин Нифонтов.
— Нэхорошо? — вдруг развеселился Бобровский.
— Нехорошо, — твёрдо ответил Петя. — Если я кому-то подсказываю, а он урока не знает…
— Ему хороший балл ставят, — перебил вполголоса Нифонтов. — Все довольны. Карланы —
— Это ещё кто? — не выдержал Фёдор. Словечко ему совсем не понравилось.
— Не знаешь, что ль, Солонов? — зыркнул Костя. Зыркать у него получалось очень неплохо, несмотря на худобу и тонкокостность, взором он был свиреп.
— Не знаю, — Федя не опустил взгляда.
— И кто такие халдеи, не знаешь?
Это Федор, само собой, знал. «Халдеями» звали учителей, обычно — плохих учителей, но в местах, подобных Елисаветниской военной гимназии, где между начальством и мальчишками шла тихая, но беспощадная война, так звали всех наставников без разбора. Иные заслуживали этого прозвища, иные — так вовсе нет и за них Фёдору было обидно.
— Ну так «карланы» — они ещё хуже халдеев, — презрительно скривился Нифонтов.
Поделиться книгой: