Помоги проекту - поделись книгой:
— Не рейдом, а Рейном! — поправил Эвартс.
Они покинули свой домик в Уэнтворте (штат Индиана) не дальше как вчера; радостно возбужденные путешествием и мыслями о блистательном будущем, которое раскрывалось перед ними, оба все же нет-нет да и вспоминали с тревогой: «выключили ли мы газ?», «затоптали ли огонь во дворе, когда сжигали мусор за сараем?»
Они были одеты, как провинциалы, которых встречаешь на Таймс-сквер в субботний вечер; чувствовалось, что они заботливо приготовили все для поездки. Светлые полуботинки, которые были на нем, должно быть, стояли где-нибудь в укромном уголке стенного шкафа с самых похорон отца или свадьбы брата. Она же впервые надела свои новые перчатки — те самые, что были подарены ей на рождество лет десять назад. Его потускневшие запонки и скрепка на галстуке с инициалами и золоченой цепочкой, полосатые носки, платок из искусственного шелка в нагрудном кармашке и гвоздика из крашеных перьев в петлице — все это годами хранилось в верхнем ящике шифоньерки и свидетельствовало о неувядаемой вере супругов в то, что жизнь в конце концов приведет их к удачам и радостям.
У Элис были темные прямые волосы, и даже ее собственному мужу, который не догадывался, как сильно любит ее, даже ему подчас ее тощая длинная физиономия напоминала унылый подъезд захудалой гостиницы в ненастный день. Она светилась таким же тусклым светом, была такая же узкая, такая же неодухотворенная, как эта щель в жилище, где ютятся тихие радости и невзгоды бедноты. Эвартс был худощав. Он немного сутулился, потому что прежде работал шофером на автобусе. Их дочка спала, засунув в рот большой палец. У нее были темные волосы, как у матери, и ее запачканное личико было такое же длинное и худое. За свои пять лет она не успела скопить столько парадных нарядов, сколько их было у ее родителей, однако и она была одета по-праздничному, в хорошенькую беленькую шубку. Шапочка и муфта, составлявшие вместе с шубой ансамбль, были утеряны несколько поколений назад, мех на ней местами вытерся, но обветшалые шкурки, должно быть, источали какую-то магию благополучия, потому что девочка и во сне не переставала поглаживать их. «Все хорошо, все хорошо», — напевали ей шкурки в ответ.
Когда проехали Олбани, в вагон вошел проводник и стал собирать билеты; эти пассажиры чем-то привлекли его внимание, и на обратном пути он остановился и завел с ними разговор — сперва о Милдред-Роз, потом о цели их поездки.
— Первый раз в Нью-Йорке? — спросил он.
— Да, — сказал Эвартс.
— Решили прокатиться?
— Ах, нет, — сказала Элис. — Мы по делу.
— Работы ищете? — спросил проводник.
— Совсем нет, — возразила Элис. — Расскажи ему, Эвартс.
— Видите ли, — начал Эвартс, — это не то, чтобы работа. То есть, я хочу сказать, я не то, чтобы ищу работу. То есть я вроде ее нашел, понимаете...
Эвартс был малый открытый и простой, а до проводника никто его делами не интересовался. И вот Эвартс с увлечением принялся рассказывать:
— Я, понимаете, служил в армии, потом вернулся домой и снова стал водить автобус. Ночной. И вот мне осточертела эта работа. От тряски у меня все печенки отбило, а из-за ночной езды болели глаза, и вот в свободные часы после обеда я принялся писать пьесу. Мы, понимаете, живем на седьмом маршруте, за городской чертой, и вот там есть старуха, «мамаша Финелли» ее все зовут, она ведает бензиновой колонкой и разводит змей. Живая старуха, понимаете, с перцем. И вот я решил написать о ней пьесу. У нее, знаете, острые такие словечки. Ну вот, я как раз закончил первое действие, когда Трейси Мэрчисон, — знаете, такой режиссер? — приехал к нам из Нью-Йорка читать лекцию о проблемах театра в женском клубе. Ну вот, Элис и пошла на лекцию, и когда он, то есть Мэрчисон, принялся жаловаться, что мало молодых драматургов, Элис взяла да подняла руку и говорит Мэрчисону, что вот ее муж — молодой драматург, и не угодно ли прочитать его пьесу? Верно, Элис?
— Да, — подтвердила Элис.
— Ну вот, он давай туда-сюда, — продолжал Эвартс, — но, покуда он вилял, Элис приперла его к стенке, потому что народ ведь кругом слышал все. И не успел он кончить свою лекцию, как Элис взбирается прямо на сцену и подает ему рукопись — она ее зачем-то прихватила с собой. Ну вот, Элис отправляется с ним в гостиницу, где он остановился, входит с ним в номер и торчит у него над душой, покуда он не прочтет всю пьесу, то есть все первое действие. Больше я пока и не написал. Да, а в пьесе есть роль, подходящая для его жены, Мэдж Битти. Вы, конечно, знаете Мэдж Битти? И что ж вы думаете? Он тут же садится, пишет чек на тридцать пять долларов и говорит, чтобы мы с Элис приезжали в Нью-Йорк! Хорошо. Мы снимаем свои сбережения с книжки, сжигаем корабли, и все тут.
— Ну что ж, дело денежное, — сказал проводник и, пожелав им удачи, пошел дальше.
Эвартс порывался снять чемоданы и в Поукипси, и в Хармоне, но Элис каждый раз сверялась с расписанием и говорила, что рано. Оба ехали в Нью-Йорк впервые и жадно разглядывали его предместья; их родной Уэнтворт был довольно унылым городишком, и в этот вечер даже трущобы Манхэттена казались им прекрасными. Когда поезд нырнул в темноту под Парк-авеню, Элис почувствовала, что они попали в край грандиозных деяний. Она разбудила Милдред-Роз и дрожащими пальцами завязала тесемки ее капора.
Платформа светилась холодными блестками, и Элис подумала, что в бетон, вероятно, замешаны осколки бриллиантов.
Она запрещала Эвартсу спрашивать дорогу.
— С нас семь шкур сдерут, если узнают, что мы приезжие, — сказала она ему шепотом.
Из мраморного зала ожидания они пошли на шум автомобильных гудков. Им казалось, что это взывает к ним сама жизнь. Элис изучила Нью-Йорк по карте и знала, куда повернуть.
Они отправились пешком по Сорок второй улице до Пятой авеню. На лицах прохожих были написаны сосредоточенность и целеустремленность, как будто от каждого зависела судьба крупной отрасли промышленности, имеющей для всего государства жизненно важное значение.
Эвартс никогда не видел такого множества приятных молодых лиц, такого количества красивых женщин, и притом таких доступных на вид. Зимний день склонялся к вечеру, воздух был прозрачен, тени — лиловые, совсем как на полях под Уэнтвортом.
Отель «Ментона», где они намеревались остановиться, был расположен в переулочке западнее Шестой авеню. Это было тускло освещенное заведение с непроветренными комнатами. Кормили там скверно, зато потолок в вестибюле был украшен лепниной и позолотой, как часовни Ватикана. Старики и старухи почему-то охотно останавливались в этой гостинице. В основном же ее облюбовали люди сомнительной репутации. Супруги Маллой направились сюда лишь оттого, что видели ее рекламы на всех железнодорожных станциях. Впрочем, и до Эвартса с Элис здесь перебывало немало простаков из провинции, и их кроткий, наивный дух витал над гостиницей, врываясь в атмосферу обветшалой роскоши и дешевого разврата, которая бросалась в глаза поначалу. Бой поднял все семейство на лифте и проводил до дверей номера.
Элис первым делом бросилась осматривать ванну, потом раздвинула шторы на окне. Перед окном высилась кирпичная стена, но, когда Элис открыла фрамугу, она услышала шум уличного движения, и снова ей, как тогда на вокзале, показалось, что это сама жизнь к ним взывает своим могучим чарующим голосом.
Семейство Маллой в тот же вечер разыскало знаменитое кафе «Автомат» на Бродвее. Все вызывало их шумный восторг: и волшебный кран, из которого лился кофе, и распахивающиеся стеклянные дверцы шкафов.
— А завтра я возьму печеные бобы, — кричала Элис, — послезавтра — пирог с цыпленком, а потом — рыбную запеканку!
После ужина они вышли погулять. Милдред-Роз шла между родителями, держась за их заскорузлые руки. Темнело, и огни Бродвея были как раз такие, какими они рисуются нехитрому воображению провинциала. Где-то высоко в небе суетились огромные, ярко освещенные изображения окровавленных героев, уродов, преступных любовников и бандитов, вооруженных до зубов. Названия кинофильмов и безалкогольных напитков, ресторанов и сигарет плясали в хаосе огней, а вдали за Гудзоном мерцала беспощадная зимняя заря. На востоке пылали небоскребы — казалось, их темные массивы подверглись внезапному нападению огня. В воздухе носилась музыка, и было светлее, чем днем.
Они несколько часов пробродили по улице вместе с толпой. Милдред-Роз устала и принялась хныкать, так что родителям пришлось вернуться с ней в «Ментону». Элис уже начала ее раздевать, когда послышался мягкий стук в дверь.
— Войдите! — крикнул Эвартс.
В дверях стоял бой. У него было тщедушное тело ребенка, а лицо — серое, в морщинах.
— Я просто хотел посмотреть, как вы тут устроились, — сказал он. — Может быть, вы хотите лимонаду или воды со льдом?
— Ах нет, спасибо, — поблагодарила Элис. — Вы очень внимательны, спасибо.
— Вы первый раз в Нью-Йорке?—спросил бой, прикрыв за собой дверь и примостившись на подлокотнике кресла.
— Да, — сказал Эвартс. — Мы выехали из Уэнтворта вчера в девять пятнадцать поездом, идущим на Саут-Бэнд. Оттуда — в Чикаго. Мы обедали в Чикаго.
— Я ела куриный пирог, — сказала Элис, надевая ночную рубашку на Милдред-Роз.—Ужасно вкусно!
— А оттуда — в Нью-Йорк, — сказал Эвартс.
— А зачем вы приехали? — спросил бой. — Медная свадьба?
Бой вынул сигарету из пачки, лежавшей на комоде, и соскользнул на сидение кресла.
— Нет, — ответил Эвартс, — мы, понимаете, набрели на золотую жилу.
— У нас большая удача,— сказала Элис.
— Премию в каком-нибудь конкурсе получили? — спросил бой.
— Совсем другое, — сказал Эвартс.
— Расскажи ему все, Эвартс, — попросила Элис.
— Да, да, Эвартс, расскажите мне все,— согласился бой.
— Видите ли, — начал Эвартс.—Дело было так. Эвартс присел на кровать и закурил сигарету.
— Я был в армии, понимаете, а потом демобилизовался и вернулся к себе в Уэнтворт...
И он повторил с начала до конца все, что рассказал проводнику.
— И везет же людям! — воскликнул бой, когда Эвартс кончил свой рассказ. — Трейси Мэрчисон! Мэдж Битти! Ну и повезло!
Он обвел взглядом убогий номер. Элис укладывала Милдред-Роз на диване. Эвартс сидел на кровати, болтая ногами.
— Теперь вам нужно подыскать хорошего агента, — сказал бой, написал что-то на бумажке и протянул ее Эвартсу. — Агентство Хаусера — самое крупное в мире, — сказал он. — А Чарли Левитт — первый человек в агентстве Хаусера. Несите Чарли все ваши заботы и нужды, а если он спросит, кто вас прислал к нему, можете сослаться на Битси.
Бой двинулся к двери.
— Покойной ночи, счастливчики, —сказал он. — Покойной ночи. Приятного сна. Сладких сновидений.
Супруги Маллой всю жизнь привыкли трудиться и встали в половине седьмого, как всегда. Они тщательно вымыли себе уши и почистили зубы мылом. В семь часов они направились к «Автомату». У Эвартса горело во рту от выкуренных накануне сигарет, и нервы были напряжены от бессонной ночи. Шум уличного движения не дал ему уснуть. Нью-Йорк еще спал. Все трое были чрезвычайно удивлены этим и даже несколько обескуражены. Они позавтракали и вернулись в гостиницу. Эвартс позвонил Трейси Мэрчисону на службу, никто не ответил. Эвартс звонил еще и еще.
В десять часов в трубке раздался девичий голос.
— Мистер Мэрчисон примет вас в три часа, — сказала девушка и повесила трубку.
Надо было как-то убить время до трех, и Эвартс повел жену и дочку на Пятую авеню. Они глазели на витрины магазинов, а в одиннадцать часов, как только распахнулись двери мюзик-холла, пошли туда.
Это была счастливая мысль. Час до начала зрелища они слонялись по фойе и заходили в уборные полюбоваться. Когда во время спектакля из оркестра вдруг поднялся огромный самовар и из пего выпорхнуло сорок казаков, поющих хором «О, эти черные глаза», Элис и Милдред-Роз закричали от восторга. В этом зрелище, несмотря на все его великолепие, было что-то очень простое и знакомое, и казалось, что многомильный парчевый занавес колышется и надувается от ветров их родной Индианы. После спектакля Элис и Милдред-Роз сделались как шальные, и на обратном пути в гостиницу Эвартсу стоило немалого труда заставить их шагать по тротуару и не натыкаться на водоразборные краны. Было уже без четверти три, когда они прибыли в «Ментону».
Эвартс поцеловал жену и дочку и отправился к Мэрчисону.
По дороге он заблудился. Ему стало страшно: а вдруг опоздает! Он побежал. Принялся расспрашивать полицейских, одного, другого, и наконец дошел до места.
Приемная Мэрчисона имела непритязательный вид, и Эвартсу хотелось думать, что это так нарочно. Впрочем, все было вполне благопристойно, в комнате толпились, ожидая приема, блестящие, красивые мужчины и женщины. Никто не садился, все оживленно болтали и как будто были довольны, что их не вызывают и дают им возможность побыть вместе. Секретарша провела Эвартса в другую комнату. Там тоже было много народу, но атмосфера совсем другая — атмосфера судорожной спешки, как в осажденном городе.
Мэрчисон энергично приветствовал Эвартса.
— У меня уже заготовлены договоры, — сказал он и протянул Эвартсу перо и пачку бумаг. Эвартс все подписал.
— Теперь идите прямо к Мэдж, — сказал Мэрчисон и, бегло оглядев Эвартса, вырвал торчавшую у него в петлице гвоздику и бросил ее в корзинку для бумаг.
— Скорей, скорей, скорей,— сказал он, — она живет в доме 400 на Парк-авеню. Она жаждет с вами познакомиться. Она вас ждет. Мы еще увидимся с вами вечером. Мэдж, кажется, что-то там задумала, только, ради бога, скорей!
Эвартс выскочил в коридор и вызвал лифт. Не успел он выйти на улицу, как снова заблудился. Кругом были какие-то скорняжные мастерские. Полицейский помог ему добраться до гостиницы. Элис и Милдред-Роз ждали его внизу, в вестибюле, и он им все рассказал.
— А теперь я должен повидаться с Мэдж, — объявил он, — у меня нет ни минуты свободной.
Бнтси проходил в это время мимо с чемоданами в руках и слышал весь разговор. Он поставил чемоданы на пол и объяснил Эвартсу, как пройти на Парк-авеню.
Эвартс поцеловал Элис и Милдред-Роз и побежал, а они махали ему вслед руками.
Эвартс столько раз видел Парк-авеню в кино, что ее унылые просторы показались ему до странности знакомы. Он поднялся на лифте в квартиру Мэрчисонов, и горничная ввела его в нарядную гостиную. В камине горел огонь, а на каминной полке стояли живые цветы. Он вскочил, когда в комнату вошла Мэдж Битти — хрупкая, живая, золотоволосая. Она виртуозно управляла своим хриповатым голосом, и при первых же его звуках Эвартс почувствовал себя раздетым донага.
— Я прочла вашу пьесу, Эвартс,—сказала она. — Я просто влюблена в нее. Влюблена, влюблена и влюблена!
Она легко передвигалась по комнате. Разговаривая с ним, она то смотрела на него прямо, то бросала слова через плечо. Она была не так молода, как ему показалось вначале, и при дневном свете, падавшем из окон, ее лицо выглядело даже староватым.
— Вы, конечно, разовьете мою роль во втором действии, — говорила она. — Вы поднимете ее высоко-высоко!
— Мисс Битти, для вас я готов на все, — сказал Эвартс.
Она уселась наконец, сложив свои прекрасные руки на коленях. Ноги у нее были очень крупные. Эвартса это поразило. Икры тоненькие, и из-за этого ступни казались особенно большими.
— Ах, Эвартс, как нам нравится ваша пьеса,—сказала она. — Мы ее любим, мы нуждаемся в ней, мы жить без нее не можем! Еще как не можем! Мы кругом должны, Эвартс, кругом.
Она положила руку себе на грудь и прошептала:
— Мы должны один миллион девятьсот шестьдесят пять тысяч долларов... Ах, но я отнимаю у вас время, а вам надо писать свою прекрасную пьесу, — и голос ее снова сделался гибким и выразительным. — Я отрываю вас от работы, а я хочу, чтобы вы сидели бы да все писали, писали, писали, и я хочу, чтобы вы пришли сюда с женой сегодня вечером, в любое время после девяти, я вас познакомлю кое с кем из самых близких моих друзей.
Эвартс спросил у швейцара, как добраться до гостиницы «Ментона», но, не поняв его объяснений, снова заблудился. Он долго бродил по Ист-сайду, пока не набрел на полицейского, который наконец вывел его на дорогу к гостинице.
Милдред-Роз плакала от голода. Все трое вымыли руки и отправились в «Автомат», а затем чуть ли не до девяти часов вечера гуляли по Бродвею. Потом вернулись в гостиницу. Элис надела свое вечернее платье, и они оба поцеловали Милдред-Роз на прощанье. В вестибюле они встретили Битси, сказали ему, куда идут, и он обещал им заглядывать к Милдред-Роз.
Путь к Мэрчисонам оказался длиннее, чем он запомнился Эвартсу. Элис была легко одета и вся посинела от холода. Когда они вышли из лифта, к ним навстречу поплыли звуки рояля и женского голоса:
Горничная приняла от них пальто, а в конце прихожей, в дверях, стоял сам мистер Мэрчисон и приветствовал их. Элис распушила и поправила шелковый пион на груди, и они вошли в комнату.
Народу было много, свет — приглушенный, певица у рояля заканчивала романс. Пьянящий запах меховых накидок вместе с острым ароматом духов наполнял комнату. Мистер Мэрчисон познакомил Элис и Эвартса с парочкой, оказавшейся возле дверей, и покинул их. Парочка тут же повернулась к ним спиной. Эвартс оробел и притих, но Элис была возбуждена и шепотом гадала, кто да кто стоят вокруг рояля. Она была уверена, что все они — кинозвезды. Так оно и было на самом деле.
Романс кончился, певица встала из-за рояля и пошла в другой конец комнаты. Раздались аплодисменты, и потом вдруг все умолкло. Мистер Мэрчисон подошел к другой женщине и попросил ее спеть.
— После нее — как можно! — сказала женщина.
Разговор во всех группах оборвался. Мистер Мэрчисон просил выступить одну за другой, но все отказывались.
— Придется обратиться к миссис Маллой, — сказал он с горечью.
— Ну что ж, — согласилась Элис. Она вышла на середину комнаты, встала в позу, сложила руки на груди и начала петь.
Мать учила Элис, что нельзя отказываться петь, когда просит хозяин, а Элис свято выполняла все заветы матери. Девочкой она брала уроки пения у некой миссис Бахман, пожилой вдовы, проживавшей в Уэнтворте. Она всегда пела на школьных вечерах, и в начальной школе, и в старших классах. На домашних праздниках тоже, рано или поздно, ее непременно просили петь, и тогда она поднималась со своего жесткого дивана подле печки или выходила из кухни, где была занята посудой, и пела песни, которым ее выучила миссис Бахман.
На этот раз предложение спеть что-нибудь пришло так неожиданно, что Эвартс не успел предостеречь ее.
Горечь, с какой мистер Мэрчисон обратился к Элис, не ускользнула от Эвартса, и он хотел было ее остановить, но как только она начала петь, ему все уже показалось несущественным. Голос у нее был приятный, и от всей ее небольшой фигурки веяло строгостью и простодушием. Когда Эвартс оправился от смущения, он стал замечать, что гости слушают ее уважительно и со вниманием. Многие из них и сами выросли в маленьких городках вроде Уэнтворта, сердца их не успели зачерстветь, и простенькая песенка, которую Элис пела своим бесстрашным голоском, напоминала им об их собственной молодости. Гости не перешептывались, не улыбались. Многие слушали, опустив голову, и Эвартс даже видел, как одна дама поднесла платок к глазам. Он уже успокоился и решил, что Элис выйдет с честью из этого испытания, как вдруг с ужасом осознал, что она поет «Анни Лори»[6].
Миссис Бахман, которая давным-давно научила Элис этой песне, научила ее одному эффектному приему, которым Элис с успехом пользовалась и когда была маленькой, и позже, в старших классах; но даже в их затхлой гостиной в Уэнтворте, с ее неизбежным запахом нужды и кухни, этот прием начал уже приедаться и раздражать ее домашних. Фокус заключался в том, чтобы после заключительных слов песни:
Поделиться книгой: