Лучший фильм 1977 года

– Я говорю: в пи#@#!! – негромко повторил пионер и от такого ответа башню у следователя полностью оторвало.

Ругаясь и визжа, он позвал к себе в помощь белобрысого Стёпу, они меня быстро скрутили и под удивлённые взгляды иногда попадающихся по пути людей выволокли сначала в коридор, а потом потащили куда-то вниз по лестнице.

«Это они меня на расстрел что ль вести собрались? Или в какую-нибудь камеру пыток, если таковая тут есть. Совсем что ли с ума сошли?! Беспредельщики какие-то. Нет, я конечно себя не оправдываю. Зря я не сдержался и матом ругнулся. Виноват. Был не прав. Вспылил. Но не расстреливать же меня за это?! – с негодованием думал я, спускаясь в подвал здания, а когда увидел куда именно меня тащат, добавил: – Или расстреливать?..»

Глава 5

– В натуре камера, – произнёс я, когда за мной захлопнулась входная железная дверь во всамделишную камеру предварительного заключения. Если честно, я до последнего думал, что это всё спектакль с целью запугивания подозреваемого. Думал, что в любую секунду, в любой миг, вот-вот меня остановят и вернут для продолжения прерванной беседы. Оказалось – нет. Оказалось, что возвращать меня никто никуда не собирался, а собирался закрыть тут.

Кроме меня внутри никого не оказалось, однако сам факт того, что такая фигня произошла, говорит о том, что следак не боится ни ножа ни х#@, ибо как не крути, а устроил он беспредел. И за что? За то, что я права стал качать? Ну извините, конечно, но у гражданина СССР есть не только обязанности, но и права и я абсолютно не понимаю, почему различных правоохранителей дико бесит, когда гражданин просит поступать с ним по закону. Я сделал что-то запрещённое? Я – преступник? Окей. Пусть так. Но имею я право знать в чём я виноват? Имею. Имею я право не помогать следователю шить липовое дело, которое будет основано на моих показаниях? Разумеется, имею право отказаться от самооговора. Также, как и имею право на адвоката! Но... Адвоката мне никто предоставлять не спешит и скорее всего никакого адвоката вообще не будет. Почему? Да потому, что адвокат положен подозреваемым в преступлении. А я не подозреваемый. Нонсенс! Не преступник, а сижу уже три минуты тут вообще хрен знает за что. Бред? Конечно бред! Но факт есть факт – я тут и ничего с этим сейчас не поделаешь.

Прошёл к синей деревянной лежанке, сбитой из досок, которая занимала половину помещения и, присев на край, осмотрел обстановку. А обстановка, естественно, была мрачная и буквально кричала: «Оставь надежду всяк сюда входящий». В глаза бросились окрашенные серым стены, покрытые пупырчатой «шкурой», о которой говорят, что если по ней провести лицо, то на выходе ничего не останется, бетонный серый пол, не менее серый очень высокий потолок, до которого даже с лежанки в прыжке достать практически не реально. Окна в камере не было, зато под потолком находилось небольшое – сантиметров пятнадцать в диаметре, закрытое решёткой отверстие, которое вероятно служило вентиляцией. Кроме того, над железной дверью с окошком, тоже под потолком висел электрический фонарь в стеклянном зарешеченном плафоне, который своим тусклым жёлтым светом освещал площадь со сторонами два с половиной на три с половиной метра. Слева от двери находился туалет, типа сортир, времён нашествия Мамая, а рядом с ним, раковина с краном, также допотопных времён. На этом весь интерьер казённого дома заканчивался.

Хмыкнул, с улыбкой принимая вызов, брошенный судьбой, посмотрев в потолок. Н-да, не думал ни гадал, что судьба-злодейка занесёт меня в этом времени в подобное место. Нужно сказать, что в той жизни, в, такого плана, камере я как-то сидел часов пять. Закрыли меня туда, за то, что отказался поделиться деньгами с патрульными, которые застали нас врасплох у метро Бабушкинская, когда мы после концерта в скверике, перед тем как разойтись по домам, распивали спиртные напитки в размере – бутылка на троих.

Мы хотели уладить всё по тихому и оплатить штраф на месте – тогда это стоило рублей сто, если тебя поймали первый раз, однако у тех граждан были другие планы на этот счёт. После того как мы отказались выполнить их законные требования – отдать им все деньги, нас повезли в отделение, где моих, практически трезвых, компаньонов, мы только по пару пива выпить успели, засунули в обезьянник к бомжам, а меня, как самого разговорчивого, засунули в камеру предварительно заключения, отобрав ремень и шнурки. Там кроме меня находился только один человек, который спал на лежанке у одной из стен. Я в тот день с этой нервотрёпкой устал, поэтому, особо не заморачиваясь, улёгся у противоположной стены и тоже уснул. Через пять часов меня выспавшегося и полностью протрезвевшего пригласили на беседу к какому-то майору, который оценив мой трезвый вид так и не понял на кой хрен его соратники доставили нас в отделение, ибо распитие мы все трое категорически отрицали.

В общем было такое дело. Но то дело было в ё#@#$# перестроечные времена, когда беспредел был на каждом шагу. Ну а сейчас-то времена по идее более цивилизованные, так какого хрена я тогда тут?!

Многие бы могли сказать, мол ты сам нарывался. Не пререкался бы со следователем, не обращал бы внимание, что тебе тычут, подписал бы, что было велено, глядишь и пронесло бы.

А дальше что? Ну сейчас, допустим, пронесло бы... Допустим. А дальше то, что бы было? Отстали бы? Да ни в жизнь. В ближайшее же время я бы уже давал новые показания по любому поводу и подписывал бы я уже не только протоколы допросов, но и бумажку с согласием на добровольное сотрудничество.

Опять же многие сказали бы: – Ну и что тут такого? Всем известное, что основное число мега демократичных и супертолерантных персонажей, вылезших в девяностые на большую арену, были самыми настоящими стукачами в это время и стучали словно дятлы на своих друзей в комитет. И ничего. Уважаемые и всеми признанные люди...

Пофигу на них, скажу я вам. Они стучали, это их дело, но я не стукач и стучать не собираюсь. А эти игры: подпишите тут, подпишите здесь; ведут именно к этому – сотрудничеству, читай стукачеству.

Захотелось пить. Поднялся и подошёл к умывальнику и, хотя из ржавого крана пить было дико противно делать было нечего, поэтому открутил вентиль, но вместо ожидаемой воды услышал какой-то треск, скрежет труб. Как на зло пить захотелось ещё сильней, поэтому решил пойти на поклон к местному начальству и ударил кулаком в дверь.

Через пару минут моей долбёжки, окошко в двери отворилось и военный, чьего звания я не разглядел, спросил:

– Чего долбишь-то? Чего тебе?

– Товарищ, – произнёс я, глядя на голову в фуражке, – я могу Вас так называть? – и не дожидаясь ответа. – Так вот, товарищ, мне пить очень хочется, а воды в кране нет. Не могли бы Вы принести мне немного питьевой воды, дабы утолить жажду?

– Это да, – произнёс тот и пояснил: – В этой камере воды давно нет. Сантехник постоянно занят. Никак до сюда дойти не может.

– И что же делать? Пить-то охота.

– Не положено, – сказал тот казённую фразу и хотел было закрыть решку, но я его остановил.

– Товарищ, подождите. А как Ваша фамилия? – культурно осведомился арестант.

– Авдеев моя фамилия, – удивлённо произнёс военный и тут же поинтересовался: – А зачем тебе?

– Слышь, Авдеев. Тебя, наверное, не просветили, но этот ё#@#@# на всю голову следователь вероятно сошёл с ума. Я несовершеннолетний. Мне только недавно шестнадцать исполнилась. Следак даже родителей не вызвал. И мало того, что в камеру закрыл, так ещё и в ту, в которой нет воды. Я же видел, как он тебе приказал меня именно сюда упаковать. Знал ведь про воду наверняка. Жаждой хочет меня замучить, – прорычал я. – Авдеев этому следователю пришёл п$#@#. Он себе уже на пару сроков заработал. И если у тебя башка… гм… на голове есть, то иди к своему начальству и доложи, что за х#@# тут твориться, разумеется если ты не хочешь сесть в тюрьму вместе с тем гражданином.

– Сколько ты говоришь тебе лет? – поправив фуражку, удивлённо спросил тюремщик.

– Шестнадцать мне, – ответил заключённый, которого не смогла сломить карательная машина уже более десяти минут.

– Б#@, – протянул тот и закрыл окошечко.

– Гм... И что это значит? – протянул я и сел на квадратное лежбище.

Через минуту окошко вновь открылось и Авдеев протянул мне стеклянную бутылку воды.

– Ты туда плюнул или отравил? – поинтересовался зэк и, видя удивление военного, попросил: – Тогда испей сначала ты.

Надзиратель хмыкнул и сделал пару глотков.

– Благодарю тебя добрый хозяин, что не дал пропасть в пустыне бедному бедуину, – произнёс «бедуин» и присосался к горлышку сосуда с живительной влагой.

Вода в этом времени даже из под крана была вполне себе питьевая и особо сильно не хлорированная, поэтому я с удовольствием выпил всё до капли.

Отдавая тару военному произнёс: – Спасибо, конечно. Выручил. Но на будущее тебе. Нельзя заключённым давать стеклянные бутылки! Розочку сделают и не дай Бог зарежут нафик.

– Так то заключённым. А ты разве заключённый?

– Ха. А кто же я, раз здесь сижу? Откуда ты знаешь. Вдруг я маньяк какой-нибудь, – хмыкнул я, глядя на святую наивность, и вновь пожурил: – Нельзя так делать! Это опасно!

– Ты напился? Ну и хорошо. Всё сиди пока. У меня дела ещё, – решил прервать наш разговор тюремщик и забрав бутыль закрыл решку.

– Какие у тебя дела-то?! К начальству беги пока не поздно, – прокричал арестованный вслед военному, но его никто не слушал.

«Ну и ладно», – сказал себе я и лёг на лежанку. Хотел было полежать и подумать о фильме, но настроения совсем не было. Помахал руками и ногами в разные стороны, поотжимался, поприседал, потом опять поотжимался, а потом от нечего делать стал пытаться залезть на стену пользуясь её двух-трёх сантиметровыми выпуклостями той самой неровной пупырчатой штукатурки.

Через некоторое время понял, что такие маленькие выступы не дают возможности нормально карабкаться по отвесной стене, а вот в углу, опираясь на две перпендикулярные к друг другу поверхности руками и ногами, я минут через десять достиг успеха и залез под самый потолок. И когда эта вершина была покорена, дверь камеры распахнулась и влетевший туда Авдеев крутя головой в поисках меня заорал: – Васин, ты где?!

– В Караганде, – сказал человек-паук и спрыгнул вниз приземлившись рядом с караульным поинтересовался: – Чего тебе?

– Ты как там оказался? – спросил он и, придерживая фуражку, посмотрел на потолок.

– Не важно, – ответил паукообразный. – Та чего хотел-то?

– Васин, Васин, – сразу же быстро затараторил тот. – Там кипишь на верху. Из какого-то министерства звонили нашему начальнику. Насколько я понял искали тебя. Сейчас сюда полковник придёт. Следаку по всей видимости п#@#@. Ты скажи, что это он мне тебя приказал тут держать. И скажи, – прозаикался он, – что я с тобой хорошо обращался и тебе пить давал!

– Во как засуетились б#@#! – зло выругался я, а затем, посмотрев на дрожащего прапорщика, напомнил предостережение: – А ведь я тебе говорил, чтобы ты пошёл к начальству и доложил о произволе. Не захотел? Побоялся? Вот теперь и хлебнёшь полной ложкой, – презрительно произнёс пионер и, дабы запугать малодушного Авдеева ещё больше, добавил: – Буду ходатайствовать, чтобы тебя вместе со следаком закрыли именно в эту камеру, а ключи выкинули в Москва реку и забыли на*** куда именно бросили, – и видя произведённый эффект заржал гомерическим хохотом.

– Что тут у вас происходит? – прервал наше веселье властный голос и, повернувшись, я увидел капитана Малафеева, который почему-то был одет в полковничью форму.

*****

Глава 6

Автомобиль выехал на шоссе и помчался довольно быстро, даже не включив при этом сирену. Такая большая скорость перемещения по городу была возможна по тому, что в этом времени машин ещё относительно мало, поэтому наша пёстрая компания довольно быстро добралась до пункта назначения.

Всю дорогу Малафеев пытался меня разговорить, но я молчал, ибо всё было уже давно сказано и говорить было не о чем.

После того как из камеры меня выпустил полковник Кравцов, который раньше косил под капитана Малафеева, и провёл к себе в кабинет, то попросили рассказать, что произошло. Я рассказал и в рассказе своём практически ничего не преувеличил. Меня внимательно выслушали и пообещали разобраться. Я в это не поверил и предложил разобраться прямо сейчас, благо все участники этого фарса находились в пределах досягаемости.

Полковник стал юлить, говоря, что необходимо, мол, провести служебную проверку, выслушать других участников конфликта, опросить свидетелей. Я понимал его, ибо за нерадивых подчинённых отвечать пришлось бы ему, однако я хоть и сочувствовал спецназовцу, но всё же стоял на своём – Колыма или Воркута! А чтобы полковнику легче думалось, напомнил ему:

– Товарищ, не знаю вас как величать… Кравцов Вы или Малафеев, но это сейчас не суть важно. Так вот, товарищ, вы вчера программу «Время» смотрели? Слышали скандирования зала? Знаете, кто написал текст той речёвки? Вижу, что знаете. Ну так знайте тогда вот ещё что. В ближайшее время, человек, который упоминается в том скандировании наверняка захочет встретиться с автором этих строк. Так вот, я даже здороваться с ним не буду, а первым делом спрошу: может он посадить лет на двадцать моих обидчиков или нет?

– Ну ты, что действительно хочешь посадить их? – спросил полковник, сев на против меня.

– А вы хотите их отмазать? Хотите, чтобы они другим людям жизнь портили? Они же людей за людей не считают. Обращаются как со скотом. Вы слышали, как они со мной общались? Нет?! Ну тогда поставите прослушку в кабинет этого следака и послушайте, что набрось там, через недельку хотя бы, как он ведёт следствие. Уверен, Вы ахните, – сказал я, а затем добавил: – Или не ахните, если знаете, как это происходит.

– Слушай, не надо делать из нас монстров. Везде разные люди есть. Тут сотрудник переборщил и явно превысил свои полномочия!

– Они врут. И Вы это знаете. Знаете, и прикрываете преступление. Они меня ударили! Причем несколько раз!!

– Вот уж прям преступление какое, – крякнул собеседник, – видите ли ему два раза по рёбрам аккуратно вдарили. Не надо было бегать от сотрудников вокруг дома и позорить их и себя на весь двор. Приехал бы тихо мирно. Дал бы показания. И всё.

– Я б#@# вам дам показания! – взорвался я. – Такие показания, что многие тут охренеют. Вот в министерстве культуры, куда вы меня зазываете, сейчас я эти показания и дам. Посмотрим кому там поверят. А если их будет мало, то дам их другому человеку причём лично. Знаете, кому? Нет? Дяде Лёне, ведь, наверняка, ему моя песня понравилась. Так неужели не подсобит «племяннику» отправить на нары пару-тройку заблудших душ?! Я ему расскажу всё как было, а он уж пускай рассудит на чьей стороне правда!

– Саша, ты играешь в опасную игру, – явно пригрозил он, но я не обратил на его слова никакого внимания, ибо сам знал во что я играю.

Ситуация была тупиковая. Кравцов твердил про недоразумение, я твердил про расстрел. Мы так не о чём в здании КГБ и не договорились, поэтому экс Малафеев со вздохом проинформировал меня, что нас ждут в Министерстве Культуры.