Помоги проекту - поделись книгой:
Можно вспомнить особый пространственный интеллект легендарного трио «ББК» – игроков «Ювентуса» Барцальи, Бонуччи и Кьеллини, позволивший создать лучшую защиту в современном мире футбола. Итальянская традиция оборонительного футбола хорошо известна – ее основу заложили еще такие игроки, как Барези и Мальдини, которые всю свою карьеру провели в «Милане» во времена футбольной гегемонии этого клуба. Безусловно, красота командной игры базируется на прочной, последовательной защите, которая зиждется на глубоком взаимопонимании между игроками, раскрывающемся в полной степени лишь спустя годы совместных тренировок.
Проблемный во многих отношениях Джозеф Блох, бывший голкипер и главный герой книги Питера Хандке «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым», говорит: «Хорошая игра проходит очень тихо»[10]. Ритм футбола – это не
Подобное происходит и с пространством. Футбол – это интерпретация пространства.
Немецкий нападающий Томас Мюллер, блистательный образец «ложной девятки», чья главная тактическая роль заключается в том, чтобы затаиться в штрафной площади соперника, получил прозвище
Томас Мюллер – «исследователь пространства» для Германии. Contrast/Ralf Pollack/ullstein bild via Getty Images
Именно на этом моменте заостряет внимание Стивен Коннор в своей замечательной книге «Философия спорта» (A Philosophy of Sport), используя в ней метод, который он сам называет «культурной феноменологией», что очень близко по духу к тому, что я пытаюсь здесь выразить, за исключением того, что Коннор делает это для любого вида спорта, а не только применительно к футболу[11]. Коннор заимствует замечания Мерло-Понти из его работы «Структура поведения» (La Structure du comportement) о разметке футбольного поля, чтобы показать: поле игры никогда не бывает простым объектом. Скорее, пространство игры допускает игру пространства, которая включает в себя, как пишет Мерло-Понти, «телесные интенции игроков, в то время как их намерения пронизаны и ориентированы пространством, в котором они должны быть введены в действие»[12].
Разметка футбольного поля предусматривает определенный, детерминированный способ действия и «отправные точки и ориентиры этого действия, как если бы игрок не знал о нем». Маркирующие поле линии – это эффективные направления силы, создающие среду, которая и формирует действия игроков. Тем не менее нельзя сказать, что сознание игроков обитает в этой среде как украшение на полке или пакет молока в холодильнике. Скорее, сознание – не что иное, как эта игра, эта диалектика между средой и действием. Пространство игры, как и время, податливое, гибкое и пластичное.
Футбол иногда ассоциируется с пьесой Сэмюэля Беккета «В ожидании Годо», где ничего не происходит дважды. Если я смотрю матч с участием «Ливерпуля» или, что еще хуже, у сборной Англии затруднения в большом турнире, тогда игра может стать беспокойным девяностоминутным сном, цепким и бесконечным кошмаром, от которого пытаешься пробудиться, но не можешь. Это ужасно. Но футбол может быть и чем-то еще, чем-то совершенно иным. Туссен предполагает со всей своей бельгийской непосредственностью, что, пожалуй, самая точная аналогия с подобной интенсивностью переживания в футболе – это половой акт. Как говорят философы, это эмпирический вопрос, ответ на который читателям лучше найти самим.
Итак, мы наблюдаем за игрой в ожидании момента моментов, находясь целиком во власти настоящего, с будущим открытым и неопределенным. В эту минуту прошлого нет, и оно постоянно продолжает стираться, как память золотой рыбки. Прошлое матча довольно быстро забывается и иногда с трудом вспоминается. Этот факт легко объясняет разницу между просмотром игры в прямом эфире и в записи. Хотя, безусловно, нарезка основных моментов может доставить массу удовольствия болельщикам (если только их команда не выглядела жалко), тренерам (очень важно для работы) и экспертам (не столь важно, но полезно).
По мнению Туссена, идущему вразрез с точкой зрения феноменологии Гуссерля, можно реактивировать процесс забывания футбола и предотвратить выпадение его в осадок быстро забытого прошлого. К месту и ко времени процитированное произведение изящной словесности способно освежить переживание футбола, «ухватить его движение, ласкать его краски, гладить его чары, восхвалять его волшебство». Туссен называет поэтику футбола
Возможно, потребность в магии объясняет и то, почему футбол – такой суеверный вид спорта, а футболисты и их фанаты так преданы столь многим эксцентричным странностям. В моем случае это волшебная вера в то, что если я не буду смотреть игру «Ливерпуля», то они непременно проиграют. Они почему-то нуждаются во мне, сосредоточенно и с волнением наблюдающим за ними из Бруклина. Великий португальский футболист Эйсебио на время игры всегда клал в бутсу счастливую монету. Шведский игрок Нильс Лидхольм, играя за «Милан», постоянно советовался с личным магом по имени Марио Магги. Румынский бомбардир Адриан Муту всякий раз набивал в носки листья базилика. Криштиану Роналду помещает бутсы под бюст своего отца в день игры. Во время ЧМ-1998 капитан сборной Франции Лоран Блан перед матчем на удачу целовал лысину голкипера Фабьена Бартеза. Не столь широко известен и тот факт, что перед каждым матчем французская команда слушала песню «I Will Survive». Только представьте себе эту странную картину: галльская раздевалка, крепкие, рослые парни, среди которых Лилиан Тюрам, Марсель Десайи и сам Зизу, божественный голос Глории Гейнор – и тут внезапно кто-то начинает ей вторить, а пару секунд спустя уже нестройный хор поет слова: «Мне было страшно, что я пропаду»[13].
Лоран Блан целует лысину своего партнера по сборной Франции Фабьена Бартеза перед полуфинальным матчем Евро-2000 против Португалии, июнь 2000 г. Olivier Morin/AFP/Getty Images
С точки зрения Туссена, переживание футбола может быть почти магическим образом вызвано силой слов в поэтической форме, которая тесно связана с переживаниями времен года, окружающей среды, меланхолии, времени и воспоминаний детства. В своем крайнем проявлении мысль Туссена доходит до суждения о том, что слова, способные сформировать и зафиксировать в памяти момент переживания футбола, могут спасти нас от смерти, даря ощущение преемственности прошлого и вероятность посмертного выживания через слова и жизни будущих фанатов. Несмотря на всю абстрактность, это воззрение имеет смысл для многих из нас на очень личном уровне.
Мой отец всю жизнь болел за «Ливерпуль», тренировался на стадионе «Энфилд» в начале 1950-х, пока не получил травму голеностопного сустава (после чего он стал всегда носить «челси» для поддержки лодыжки, впрочем, выглядел он в них весьма стильно). И честно говоря, футбол, вероятно, был единственной темой, на которую мы с отцом могли поговорить с какой-либо рациональностью и разделенной страстью. А мой собственный первый патриархальный акт насилия над сыном Эдвардом выразился в наводнении его комнаты вещами с атрибутикой «Ливерпуля» – я на корню хотел уничтожить вероятность того, что он станет болеть за какую-то другую команду (и это сработало). Недавно Эдвард мне напомнил, как в свои десять лет он попросил купить ему на Рождество футболку «Арсенала», поскольку в то время этот клуб был лучшим в Англии. Видимо, я даже ничего не ответил тогда, а попросту купил ему еще одну футболку «Ливерпуля». И то, что сейчас Эдвард – более информированный, более преданный и гораздо более разочарованный фанат «Ливерпуля», чем я, – источник особого, почти извращенного, морального удовлетворения для меня. Болельщикам моего поколения повезло увидеть «Ливерпуль» во всем его великолепии – на пике игровой формы в 1970-х и 1980-х годах. Тогда наша команда была непобедимой, непобедимой настолько, что «пришлось бы прислать кого-нибудь с Марса, чтобы обыграть ее», как сказал Билл Шенкли.
Я бы сказал, что за эти годы около сорока процентов разговоров и восемьдесят процентов переписки с моим сыном так или иначе касались футбола. Я не говорю, что это правильно, и не особо горжусь этим фактом, а просто объясняю, до чего многие из нас могут дойти, когда дело касается футбола. Ну и конечно же где-то внутри меня живет потаенная надежда, что мои внуки тоже станут болельщиками «Ливерпуля». Вот вам и мечты о жизни после смерти. Ладно, посмотрим.
Я бы хотел признаться кое в чем, что я никогда не упоминал публично. Около семи лет назад я отправился на стадион «Гудисон Парк», чтобы посмотреть мерсисайдское дерби между «Ливерпулем» и «Эвертоном». Компанию мне составили племянник Дэниел и сын Эдвард. Перед матчем я встал в очередь, чтобы купить напитки и какую-нибудь еду для парней, а себе – чашку крепкого «Боврила». В двигающейся параллельно соседней очереди, немного впереди меня, буквально в нескольких шагах, я увидел призрак моего отца. То есть это был сам отец. Я был уверен, что это он. Овал лица, форма носа, оливковый цвет кожи, двойной подбородок, волосы и даже походка – все было похоже. Я долго сверлил глазами его спину, но он так и не обернулся. А я не осмелился окликнуть его. Отдал парням их заказ и отправился на трибуну.
Игру мы выиграли со счетом 2:0. Стивен Джеррард сделал дубль, и мы были счастливы. По дороге в Бирмингем, где жил Дэниел, когда Эдвард задремал на заднем сиденье машины, я слегка смущенно поведал племяннику о случае перед матчем. Дэниел хорошо знал моего отца. Он тоже видел его там.
Десубъективизированный футбол
Футболу нужна поэтика, которая спасет его и нас от забвения. Это требует феноменологии, где на несколько мгновений, в те самые моменты моментов, ничто не мешает нам столкнуться нос к носу с непредсказуемой судьбой. Возможно, беспрекословное подчинение судьбе – это и есть единственно реальное переживание свободы, доступное для нас.
Попытаюсь предпринять какие-то шаги в направлении поэтики. Я хотел бы начать с размышлений о движении игры и ее природе, опираясь на чрезвычайно важную и влиятельную работу Ханса-Георга Гадамера «Истина и метод» (1960)[14]. Основная цель его книги – предоставить способ описания утверждений, соображений и суждений, сделанных в искусстве и гуманитарных науках такими средствами, которые нельзя свести к методам естественных наук или оправдать с их помощью.
Скорее, подобные утверждения нуждаются в теории интерпретации, которая позволит, по мнению Гадамера, обеспечить целую онтологию способов взаимодействия человека и мира. Это то, что он называет
Однако конкретно меня в «Истине и методе» интересует способ, которым Гадамер начинает свою аргументацию с учетом игры. Ключом и отправной точкой здесь является сама играемая игра, а не играющий в нее субъект. Подхватывая замечание Мерло-Понти, упоминаемое выше, игра не является вопросом индивидуального сознания, населяющего объективное игровое поле. Для того чтобы понять игру, мы должны оставить язык субъектов и объектов, сознания и якобы неодушевленных предметов. Игроки должны глубоко погрузиться в игру, раствориться в ней, а не прокручивать ее в голове. Игроки знают, что игра – это игра, и вдобавок знают, что игра игривая. Тем не менее игра должна быть сыграна с игривой серьезностью. Это то, что я имею в виду, говоря, что нам нужно «десубъективизировать» футбол. Чтобы понять, что происходит в футболе, игрокам и болельщикам нужно освободиться от мыслей, выбросить все лишнее из своей головы.
Отсюда вытекает важность правил – семнадцати законов, которые регулируют игру: от точных размеров игрового поля (Правило № 1) до процедуры выполнения углового удара (Правило № 17). Футбольное поле должно быть надлежащим образом разграничено и промаркировано: шестнадцать с половиной метров для штрафной, одиннадцать метров – для отметки пробития пенальти, радиус девять метров – для дуги круга, выведенного за пределы штрафной площади. Законы игры, даже такие как трудноуловимые, герметичные тайны правил офсайда (Правило № 11), должны соблюдаться. Побуду пару минут ворчливым англоцентриком и скажу: вот почему мы испытываем неприязнь к жульничеству, притворству и симуляции. Мы ненавидим сцены, когда игрок театрально падает на газон и закрывает лицо руками, после того как чей-то летящий локоть лишь слегка коснулся его плеча (как, например, прискорбное поведение португальца Пепе из мадридского «Реала» в финале Лиги чемпионов в мае 2016 года или картинное падение бразильца Ривалдо после того, как в него попал мяч в матче против сборной Турции на ЧМ-2002).
Уругвайский футболист Луис Суарес играет руками на последней минуте четвертьфинального матча ЧМ-2010 против сборной Ганы, июль 2010 г., Соуэто, ЮАР. Асамоа Гьян не забивает 11-метровый и позволяет сборной Уругвая победить в серии послематчевых пенальти. Roberto Schmidt/AFP/Getty Images
Тем не менее плутовство на поле не только безнравственно и предосудительно, оно уже стало своего рода искусством, и в ранг искусства его возвели национальные сборные Италии и Уругвая. Чего лишь стоит один эпизод с участием Луиса Суареса, когда в четвертьфинале Кубка мира 2010 года в матче против Ганы он выбил мяч рукой с линии ворот, получил красную карточку и покинул поле, тем самым косвенно обеспечив своей команде проход в следующий круг после серии послематчевых пенальти. И 8 марта 2017 года Суарес снова организовал решающий момент в драматичном по накалу матче Лиги чемпионов «Барселона» – «Пари Сен-Жермен». На девяностой минуте Суарес так талантливо рухнул на землю в штрафной соперника, что судья не мог не отметить его артистические способности и назначил пенальти, который в итоге и позволил каталонцам победить по сумме двух матчей (6:1, 0:4).
А сколько раз незаметная грубость защитников срывала атаки форвардов? Подобные фортели не раз выкидывал Джорджио Кьеллини, который частенько во время борьбы за мяч умышленно наступает на ногу противника: достаточно сильно, чтобы причинить игроку боль, но при этом украдкой, чтобы не попасться на глаза рефери. И конечно же все помнят «руку Бога», которой Диего Марадона забил гол в ворота сборной Англии на ЧМ-1986, и «руку лягушки» в исполнении Тьерри Анри, направившего мяч в ворота Ирландии в отборочном матче Кубка мира в 2009 году.
По правде говоря, наблюдать, как мастерски обходятся правила и изобретательно отыскиваются лазейки в законах, – настоящее удовольствие. Обман – это тонкое тактическое искусство, которому необходимо как присутствие закона, так и акт трансгрессии, выход за пределы допустимых границ. Возможно, именно поэтому многие из нас так любят многократно просматривать фолы в замедленном повторе. В таком контролируемом насилии есть некая красота.
Игра есть игра, и мы знаем, что это игра, но ее нужно воспринимать всерьез. Даже обман серьезен. Гадамер особо отмечает то, что можно назвать непринужденностью игры, релаксацией игры. Чтобы играть хорошо, игрок должен быть расслабленным, а это непростая задача, и именно ее должен решать тренер, по капле вливая в своих игроков правильную установку, раз за разом повторяя им банальную мантру: «Просто выходите и наслаждайтесь».
В футбол легче всего играть с расслабленным, серьезным удовольствием, которое не сидит внутри головы каждого игрока, а глянцем или патиной отсвечивает от команды, когда та блистает на поле. Игра берет первенство над сознанием игры, то есть она не объясняется субъективными интенциями, состояниями мозга или биологическими функциями, равно как и бесконечными статистическими данными и информацией. Все это может быть необходимыми каузальными условиями для игры, для того, чтобы игра в футбол стала возможной (находиться в сознании и боевой готовности, не травмироваться, пытаться реализовать как можно больше голевых моментов), но этого недостаточно для описания жизни интересующего меня феномена. Нет, цель игры – сама игра. И она не является выражением какой-то внутренней психологической реальности.
Поэтому на первом этапе нам необходимо отделить футбол от нашей бесконечной одержимости тем, что творится в головах и телах игроков, по аналогии со стандартным глупым вопросом интервьюера: «Что происходило у тебя в голове, когда ты забил гол?» Если игрок играет хорошо, то в его голове происходит не так уж и много, и в этом вся суть: игра, а не игровое сознание. Если мы сможем разграничить футбол и нашу одержимость мозгом, сознанием и тем, что якобы творится в наших головах, то тогда мы будем способны оценить специфичность феномена футбола. Какой бы «ум» ни был в игре, он не в голове, он снаружи, рядом с другими игроками и фанатами. С ними, а не обособленно от них.
Кто знает, быть может, футбол нуждается в улье умов, в коллективном разуме или в простирающемся уме, который озаряет внешнюю сторону вещей, сияет на поверхности игрушек. Вот почему нам нужно десубъективизировать футбол.
Каково это – быть мячом?
Футбол – это игра движения, состояния и формы, что не является ни объективной в каком-либо натуралистическом смысле, который можно было бы объяснить с помощью процедур эмпирической науки, ни только лишь субъективной. Следовательно, если мы задались целью десубъективизировать футбол, то в равной мере нам также нужно деобъективизировать его.
Под этой слегка уродливой формулировкой я подразумеваю, что футбол занимает место в промежутке, где-то между. Футбол играется между мирами субъективности и объективности, на определение границ которых современность потратила довольно много времени, особенно Кант в своем кропотливом, восхитительном, но в конечном счете сомнительном критическом проекте («Критика чистого разума»). Если позаимствовать жаргон влиятельного французского философа и бывшего военно-морского офицера Мишеля Серра, можно сказать, что футбол располагается в Среднем царстве и играется
Для того чтобы понять феномен игры, нам не только нужно выбросить все из головы и освободиться от одержимости психологией, сознанием и внутренними состояниями, но и предоставить определенную жизнь вещам, которые заполняют поле игры. Ибо они отнюдь не просто безжизненные, неодушевленные предметы.
Вратарь «Манчестер Сити» немец Берт Траутманн жонглирует мячами во время тренировки, 1951 г. Траутманн героически завершил финальный матч Кубка Англии 1956 г. Голкипер со сломанной шеей помог своей команде удержать победу (3:1) в игре с «Бирмингемом». Popperfoto/Getty Images
Если мы располагаем футбол в Среднем царстве, где-то между квазиобъектами и квазисубъектами, то это дает нам способ приблизиться к своеобразной смеси реальности и нереальности, которая определяет переживание футбольного матча и с которой мы хорошо знакомы, даже если это знакомство никак не обозначено. Иными словами, в строго психоаналитическом смысле футбол занимает место в сфере фантазий. Фантазия не является ни выдумкой, ни субъективным заблуждением, ни объективной действительностью. Она структурирует и насыщает то, что мы считаем повседневной жизнью, а именно жизнь, которая находит особенно интенсивную артикуляцию в феномене футбола.
Например, представьте тот момент, когда вы попадаете на большой футбольный стадион – допустим, на «Эмирейтс Стэдиум», домашнюю арену ФК «Арсенал» на севере Лондона, или на «Стад де Франс» в Сен-Дени на окраине Парижа. Вы заходите внутрь, пытаетесь сориентироваться, проходите через широкие бетонные коридоры без окон, вдоль которых тянутся снек-бары с баснословными ценами, а затем поднимаетесь по ступенькам навстречу дневному свету или (что даже лучше) свету прожекторов, чтобы найти свое место на трибуне. И вдруг вы видите поле. И весь стадион – сияющий, мерцающий. Это реально, слишком реально, гиперреально, почти чересчур. Это похоже на просмотр панорамного кино с обзором в 360° с эффектом полного погружения. Это одновременно и реально, и нереально. Мы чувствуем себя не внутри наших голов, а снаружи – там, в Среднем царстве. Это империя чувств, королевство «где-то между», княжество чувственного экстаза. Мы под заклинанием «таинственной чувственной жизни» Джеймса.
Это значит, что в футболе нет непосредственности, нет прямого доступа к сфере чистой субъективности или объективности. Каждый аспект футбола опосредован, и посредничество – это не какое-нибудь отщепление от предполагаемой непосредственности, а именно сам способ, представляющий этот феномен. Другими словами, футбол является посредником на протяжении всего пути.
Возможно, футбол разделяет эти черты с кино, которое также в одно и то же время абсолютно реально и полностью вымышлено. И реально, и ирреально. Два в одном.
И не случайно популярность футбольных видеоигр растет год от года – причем как в странах Старого Света, где традиционно культивируется все околофутбольное, так и в Северной Америке и Азии. Футбол действительно все больше напоминает видеоигру, а видеоигры все более становятся похожи на футбол. И в результате граница между реальностью и симуляцией размывается.
В видеоиграх, таких как FIFA, Pro Evolution Soccer или Football Manager, переживание футбола для многих зрителей и фанатов полностью опосредуется. И уже невозможно отрицать, что этому увлечению поддались не только дети, которые с помощью симуляторов пытаются научиться каким-то новым навыкам или виртуально отточить уже приобретенные, чтобы потом применить все это в реальных матчах, но и такие признанные мастера, как Месси, Пирло и Златан Ибрагимович, которые сами не раз признавались, что тратят много времени на подобные игры. Во время ЧМ-2014 Поль Погба, полузащитник «Манчестер Юнайтед», был замечен за игрой в Football Manager: он тренировал там «Челси» и приобрел по трансферу сам себя в состав команды[16].
Дым от фейерверков, брошенных на поле фанатами «Галатасарая» в матче Лиги чемпионов против «Боруссии» (Дортмунд), ноябрь 2014 г. Martin Rose/Bongarts/Getty Images
Наблюдать за футбольной игрой – это как входить в анимическую вселенную, где все живое: игроки, их майки, поле, развевающиеся шарфы, флаги и баннеры, огромные телевизионные экраны на постаментах, показывающие повторы, – все наделено какой-то душой. И опять же, эта душа здесь – не какой-то объект внутри, в голове или под сердцем, это
На этом месте позвольте мне сделать паузу и привести нечто странное – мысль, позаимствованную из текста Д. Грэма Бёрнетта[17]. Бёрнетт цитирует рассуждения Дона Делилло об американском футболе: «Футбольный мяч знал, что речь идет об игре в футбол. Он знал, что он и есть центр игры. Он осознавал свою футбольность». Разумеется, объективно это не соответствует действительности. Мяч всего лишь надутая воздухом сфера из синтетических пластичных лоскутов с длиной окружности от 68 до 70 см и весом от 410 до 450 граммов (Правило № 2). Но тем не менее во время игры мяч чувствует себя живым, он живет своей жизнью, и хороший игрок должен найти подход к нему, наладить с ним контакт.
В фильме Паррено и Гордона Зидан выдал замечательный комментарий. Он вспомнил, как однажды в момент приема мяча он уже точно знал, что произойдет дальше. Зидан знал, что забьет гол еще до того, как мяч коснулся его ноги. Мяч знал это тоже. Зидан добавил, что такое произошло с ним лишь раз, но я в этом сомневаюсь.
Мяч и игрок, похоже, обладают совместным интеллектом, базирующимся на их общей жизни. При этом порой мяч может заставить выглядеть глупо даже великих игроков, то и дело необъяснимым образом выскальзывая из рук вратаря, причудливо уклоняясь от ноги, пытающейся поймать его, или позволяя себе почему-то взмыть высоко над перекладиной вместо того, чтобы влететь в ворота после удара бомбардира с пяти метров.
И кстати, поразительный и действительно комичный факт: для каждого чемпионата мира детали конструкции мяча меняются, а Adidas для каждого турнира вносит некоторые новые гениальные технические инновации. Поэтому неудивительно, что игроки испытывают определенные трудности с контролем мяча на поле, а футбольные комментаторы часами обсуждают эту тему.
В 1974 году Томас Нагель написал одну из самых нашумевших за последние полвека статей по проблеме сознания – «Что значит быть летучей мышью?»[18]. А что значит быть мячом? Я позволю себе рискнуть и продолжить строить домыслы на эту тему. Мяч чем-то похож на куклу, куклу чревовещателя. Мы знаем, что кукла эмпирически и объективно представляет собой обычный кусок дерева, покрытый тряпьем, который чья-то рука поднимает вверх за задницу. Это не живое. И все же кукла чувствует себя живой, когда говорит, – точно так же, как мяч, который оживает, когда им начинают играть. Но странная вещь: даже когда чревовещатель не вдыхает в марионетку жизнь, когда она, покинутая и заброшенная, просто валяется в пыли на чердаке, в ней все еще чувствуется жизненный потенциал, ужасающий потенциал. Вот почему куклы, зависшие где-то между жизнью и смертью, не примкнувшие ни к одному царству, ни к другому, источают такой сверхъестественный страх.
Нечто аналогичное можно сказать и о мяче. Даже если он лежит нетронутым на полу, если он, забытый всеми, спрятан в шкафу, у него по-прежнему сохраняется потенциал для движения и жизни. И трудно, почти невозможно противостоять призыву, который он излучает: «Ну давай! Возьми меня, поиграй со мной!»
Дело в том, что мы чревовещаем через футбольный мяч. Мы оживляем его своей жизнью, а заодно оживляем и себя, ощущая при этом особо интенсивное чувство живительности, которое разделяем и с мячом, являющимся, возможно, квинтэссенциальным квазиобъектом.
Повторение без первоисточника
Вернемся к самой игре и Гадамеру. Игра повторяема и должна быть повторяема. Каждый футбольный матч повторяет прошлую игру и предвосхищает повторение следующей. Футбол – одна длинная цепь имитирующих друг друга действий и подражательных событий, и именно поэтому конец каждого футбольного сезона воспринимается так тяжело. Несколько месяцев без футбола! Или по меньшей мере несколько недель.
Это повторение требует узнавания со стороны зрителей. Проходя мимо бара, мы узнаем: «О, там матч!» – и игра идет по пути повторения, как ритуал, подчиняясь определенным правилам и процедурам. И поскольку игра существует только благодаря повторениям, каждый отдельный случай игры, каждый матч – столь же подлинный, как и любой оригинал. Фактически он даже более настоящий. Ибо это доказательство непрерывной повторной жизни игры. Игра продолжается. Воспроизведение продолжается.
Другими словами, оригинального футбольного матча не существует, его нет и не было, как не было и «буйных игр» англичан на мокрой траве в XIV веке, или же забав мезоамериканцев, таких как тлачтли у майя, или китайского «чжу-кэ» в гораздо более раннее время. Случайно или нет, но происхождение футбола теряется в веках и событиях. Я уверен, что в недалеком будущем где-нибудь в пещере в Пиренеях обнаружат петроглифы, изображающие людей, пинающих мяч из кожи бизона и использующих кости зверя как стойки ворот.
Вот почему вопрос о происхождении Футбольной ассоциации в Англии в XIX веке, несмотря на то что он социологически увлекательный и важный, не имеет отношения к продолжению существования футбола. Футбол не связан пуповиной со своим первоисточником.
Португальский форвард Эйсебио празднует забитый в ворота сборной Болгарии гол на ЧМ-1966. Португалия выигрывает со счетом 3:0. AFP/Getty Images
Выражаясь более формально, сущность футбола заключается в повторении – в этой игре, в предыдущей игре и в следующей. И ни одна из этих игр не является менее оригинальной, чем другая. Каждая игра – выражение сущности футбола, которая целиком состоит из повторяемости. Из этих повторяющихся действий, узнаваемых зрителями, можно выстроить серию или серию серий, которые стали бы историей или серией историй. Скажем, можно сравнить производительность команды во время турнира, или на протяжении всего сезона, или даже между разными сезонами. Всегда можно выделить определенную серию и придать ей эпическую трактовку. Взять, к примеру, два героических сезона клуба «Ноттингем Форест» в 1977–1978 годах, когда на протяжении сорока двух матчей команда не потерпела ни одного поражения. Этот рекорд затмил только «Арсенал» в 2003–2004 годах, получивший титул «Непобедимый» после беспроигрышной серии в сорок девять игр. Или, наоборот, взять крайне неудачный сезон, катастрофическую серию поражений – как тридцать два провальных матча «Дерби Каунти» в 2007–2008 годах.
Джордж Бест празднует второй забитый гол «Манчестер Юнайтед» в матче против «Бенфики» в финале Кубка Европы 1968 г. «Манчестер Юнайтед» побеждает со счетом 4:1. Popperfoto/Getty Images
Сущность серии – повторение. Футбол – постоянный акт продуктивной мимикрии или имитации, который воспроизводит себя в большинстве игр. Всегда будет следующий сезон и новый турнир. Оригинала нет, есть лишь многократно повторенные акты повторений. Футбол – это не только беспрестанное посредничество, существование его выражается в воспроизведении, в бесконечно изобретательных процессах мимикрии.
Театр идентичности и неидентичности
Футбол – это драма. Все говорят так. Но с одной важной, на мой взгляд, оговоркой: футбол – драма более подлинная, чем театр. Пока, несмотря на героические усилия Брехта, Арто, Гротовского, Питера Брука, Ричарда Шехнера и других драматургов прошлого столетия, театр уныло костенел и медленно угасал, становясь лишь своего рода утешением для либеральной сентиментальности, драма процветала в футболе и в виде него.
Яркие постановки «Живого театра», основанного в Нью-Йорке в 1947 году и весьма популярного по сей день, лишь подтверждают исключение из правил, являясь парадоксальным доказательством того, что театр умирает, повторяя судьбу оперы.
Футбол – это не только самая близкая аналогия с опытом античного театра в Афинах или Эпидавре, где аудитория драматических фестивалей достигала от пятнадцати до восемнадцати тысяч зрителей, он характеризуется той же базовой определяющей чертой –
Дело не в том, что футбол – это единственный вид спорта, которому свойственна некая «фальшь», а скорее, в том, что футбол – это вообще не спорт в обычном смысле. Художественный критик и ярый болельщик «Ливерпуля» Хэл Фостер как-то раз сказал мне, что футбол – это сцена, где порой воплощаются скрытые процессы судьбы, особенно национальной судьбы, и это ярко проявляется, когда мы наблюдаем, как англичане пробираются через очередной международный турнир, прежде чем совершить некий акт коллективного самоубийства, один из которых – унижение со счетом 2:1 в матче против Исландии на чемпионате Европы в 2016 году.
Футбол – это театр идентичности семьи, племени, города, нации. Но это представление идентичности в ее всегда закрученных, сложных, коллапсирующих и удвоенных формах. Футбол – это театр дифференциации идентичности, который разыгрывается игроками и фанатами, исполняющими свою драму под надзором сил судьбы. Это роковая драма, которой мы добровольно подчиняемся во время игры.
Позвольте мне привести несколько примеров дифференциации идентичности. Во-первых, это особый случай Ирландии, за который я обязан Майклу О’Харе и Коннелу Вону[19]. Ирландская футбольная ассоциация (IFA) была основана в 1880 году и представляла всю Ирландию, хотя большинство футбольных команд было из района Белфаста. Это было очевидно во время британского колониального правления. А в 1921 году после раздела Ирландии и создания Ирландского свободного государства в Дублине была учреждена Футбольная ассоциация Ирландии (FAI). И дело в том, что и IFA, и FAI претендуют на одну и ту же территорию. Номинально и конституционно нет такого государства, как Республика Ирландия. Существует только остров Ирландия, который представляет собой двадцать шесть графств Республики плюс шесть графств Севера. А называть Ирландию «Эйре», в манере ряда правящих британских левых, тоже неудачная идея, ибо считается, что это унижает многих ирландцев. И Северная Ирландия – это не суверенное государство, а составная часть Соединенного Королевства. По крайней мере на данный момент, учитывая Брексит. Скажем так, все это довольно сложно, но получается, что, когда Республика играет в футбол с Севером, Ирландия играет сама с собой. Вот вам и наглядный пример дифференциации идентичности. В первый раз это случилось 20 сентября 1978 года и закончилось без какой-либо драматической иронии нулевой ничьей. Конечно, дополнительный слой иронии еще в том, что многие «республиканские» игроки родились в Англии – особенно это было наглядно во времена великого тренера Джека Чарльтона. И их часто называют Англией Би (
Болельщики сборной Сербии и Черногории поднимают флаг во время матча ЧМ-2006 с Аргентиной. Их сборная сыграла последнюю игру в своей истории и уступила со счетом 0:6. Vladimir Rys/Bongarts/Getty Images
Или возьмем пример Сербии. Я помню посещение Белграда во время Кубка мира 2006 года. У меня была запланирована беседа во второй половине дня 16 июня, что совпадало по времени с матчем между Аргентиной и сборной Сербии и Черногории. Я вежливо попросил перенести разговор на утро, чтобы посмотреть эту игру с хозяевами пансиона и с кем-нибудь еще, кто хотел бы прийти. Все устроилось, мне пошли навстречу, я дал интервью утром, а после обеда мы собрались в простом ресторане под открытым небом перед большим телевизором. За месяц до этой игры, 21 мая, в Черногории состоялся референдум, и пятьдесят пять процентов электората проголосовало за независимость страны. Независимость Черногории провозгласили 3 июня, и таким образом к моменту матча страна, игравшая на чемпионате мира, уже де-факто больше не существовала. Усугубил ситуацию и национальный гимн, звучавший после выхода команд на поле: «Hej, Sloveni», или «Эй, славяне», – старый национальный гимн бывшей Югославии, которая распалась еще во время войны 1991 года. Получилось, что страна, которая больше не существовала, исполняла гимн государства, которого давно уже не было. Хозяева в деталях передали мне всю эту иронию идентичности и дифференциации. Аргентина же тем временем буквально раздавила сборную Сербии и Черногории со счетом 6:0 – это было крайне унизительное поражение. Я думал, что мои новые друзья будут расстроены, но не тут-то было. Они были в восторге, что у всех на виду было разыграно это действо, явно показавшее бедственное, раздробленное и нестабильное положение их национального существования, и на мое недоумение они ответили так: как можно ожидать, что команда страны, которой нет, будет играть с какой-то уверенностью?
Музыка должна звучать
Футбол – это место, где драма национальной идентичности или неидентичности пророчески разыгрывается сама собой вопреки истории насилия и войн. Истинный характер драмы не находится в тексте, или в сценарии, или в ремарках, не говоря уже о субъективных замыслах драматурга, которые частенько могут быть обманчивыми и даже бредовыми. Нет, истина драмы проявляется в исполнении и как перформанс. Как писал Гадамер в книге «Истина и метод»: «На самом деле драма существует, только когда она разыгрывается, и в конечном счете музыка должна звучать»[20].
Поделиться книгой: