В боях рожденное Знамя

Конюх объяснил, что в селе чуть ниже по течению есть полуразрушенный мост. Это был выход из положения. И вот мы выходим к своим, все невзгоды позади. Как в калейдоскопе, промелькнуло все, что пришлось пережить за эти одиннадцать дней на земле Украины. Котел у Оржицы, куда без передышки била тяжелая артиллерия, обрушенные дома, горящая вперемешку с осколками земля, смерть товарищей и этот казавшийся нескончаемым марш, в котором голодные, выдохшиеся люди, несмотря на все тяжести и потери, сохранили стойкость и мужество.

ЗАРЕВЫЕ ВСПОЛОХИ ПОБЕДЫ

Осень — зима 41-го года была суровым испытанием для нашей страны. Враг продолжал наступление по всему Восточному фронту, сосредоточивая главный удар на Москве. Огромное количество войск и военной техники двигалось на восток. Превосходство оставалось на стороне противника. Советские войска вынуждены были отходить на широком фронте к Волге — юго-восточнее Калинина и с рубежа реки Ламы южнее Московского моря. Мы вынуждены были оставить Киев…

Офицеры группами направлялись под Москву со всех фронтов. Я с офицерами штаба ехал в Воронеж, где располагался штаб командующего фронтом Маршала Советского Союза Тимошенко. Все мы хотели как можно скорей попасть под Москву.

…Воронеж — мой родной город. Всего в нескольких километрах от села Васильевки, за рекой Хопер, неприметный, но близкий сердцу уголок, где я родился и вырос, где прошли мои детские годы. Там вокруг жили люди, которых я помнил и знал, сколько знал и помнил самого себя. Мохнатый лес тянулся вдоль реки Хопер, а на берегу стояли домики, покрытые соломой «под расческу». Лес прорезали поляны, овраги.

В зимнюю пору среди сугробов ленточкой вьется дорога от Кисельного кордона до Нижнего Карачана. По ней всегда тянулись обозы с лесом.

Левее поля заливные луга, покрытые глубоким снегом. В середине — замерзшее озеро Хомутец, рыжеватая кайма камышей с двух сторон озера, а дальше — седая стена леса.

По пробитой узенькой тропинке я ходил в сельскую школу в село Васильевка. До сих пор не забываю свой родной уголок. Несмотря на многолетнюю службу в армии, я верен ему и сейчас, душою всегда оставался воронежцем.

…Утром мы прибыли в отдел кадров фронта. Большой четырехэтажный дом, окна затемнены черной бумагой, маскировка. Нас поставили на учет и разместили в школе. На улицах не чувствовалось войны, город жил и трудился, но и готовился к встрече врага: формировались воинские части, строились оборонительные рубежи. Сводки Советского Информбюро становились все более тревожными, каждый день назывались в них сданные после жестоких и упорных боев селения и города. С каждым днем фронт приближался к родному Воронежу.

Вскоре офицеров нашей дивизии откомандировали в различные части и на разные фронты, мало кому удалось попасть под Москву. Большинство были направлены под Сталинград.

Меня назначили начальником штаба 200-й стрелковой дивизии. Она отправлялась на Северо-Западный фронт. Там я был назначен командиром 182-й стрелковой дивизии, с которой прошел с боями до 1 мая 1944 года. Затем принял 150-ю стрелковую дивизию.

…Враг рвался к Москве. Столица была в опасности.

Противнику удалось местами прорвать оборону наших войск. Ударные силы фашистов стремительно продвигались вперед, охватывая с юга и с севера всю вяземскую группировку войск Западного и Резервного фронтов.

Крайне тяжелая обстановка сложилась и к югу от Брянска. Часть Брянского фронта оказалась под угрозой окружения. Не встречая серьезного сопротивления, войска Гудериана устремились к Орлу. 3 октября немцы захватили город. 6 октября часть войск Западного и Резервного фронтов была окружена западнее Вязьмы.

Главная опасность ожидалась на можайской линии. Танковые войска врага вот-вот могли появиться под Москвой. О создавшейся обстановке Жуков докладывал Сталину. Тот выслушал и произнес:

— Ставка решила назначить вас командующим Западным фронтом… В ваше распоряжение поступают оставшиеся части Резервного фронта и части, находящиеся на можайской линии. Берите все скорее в свои руки и действуйте.

Помолчав немного, спросил:

— Скажите, товарищ Жуков, можно ли Москву защитить?

— Товарищ Сталин, можно!..

Об этом разговоре со Сталиным мне стало известно гораздо позже из архивных материалов.

Между тем гитлеровские генералы уже докладывали фюреру: «Москву видно простым глазом. Москва наша». Гитлер готовился провести парад победы на Красной площади. Были разосланы пригласительные билеты на торжества. Сам он, как известно, приезжал в Смоленск, ожидая сообщения о взятии столицы.

Но 5 и 6 декабря 1941 года войска Западного и Калининского фронтов стремительно перешли в контрнаступление. В лютый мороз, утопая в сугробах снега, через поля и леса, сокрушая врага, они шли вперед.

Разгромив ударную группировку врага в составе 38 отборных немецких дивизий, они отбросили его на 150—350 километров от столицы. Это была первая впечатляющая победа наших войск, закономерный результат совместных усилий армии и народа. Невольно вспоминаешь, как вероломно разорвало гитлеровское правительство советско-германский пакт о ненападении и бросило против Советского Союза почти шестимиллионную армию, тысячи танков и самолетов. Советская армия не могла тогда противопоставить врагу достаточные для отражения агрессии силы и вынуждена была оставить Украину, Белоруссию, Прибалтийские республики, западные районы России. Это стало возможным благодаря большому численному превосходству врага и внезапности нападения. Но эти успехи противника были временными. Они не вылились и не могли вылиться в общий решающий успех…

Тем временем предполагалось мое назначение командиром 200-й стрелковой дивизии вместо полковника Константина Петровича Елшина — его переводили заместителем начальника штаба 11-й армии. Будучи начальником штаба дивизии, я формировал 200-ю, хорошо знал солдат и офицеров, сблизился с ними. Но на должность командира дивизии прибыл полковник Петр Ефимович Попов, бывший заместитель командира 182-й стрелковой дивизии, человек с академическим образованием, вполне подготовленный для этой должности, в бою смелый и решительный.

Меня же вызвали в штаб армии в отдел кадров и вручили предписание о назначении командиром 182-й дивизии 27-й армии Северо-Западного фронта вместо генерал-майора Владислава Викентьевича Корчица. Его же назначили начальником штаба 1-й ударной армии.

Владислава Викентьевича я знал с 1929 года, когда был еще командиром взвода, носил на петлицах один кубик, а он как начальник штаба 19-й стрелковой дивизии — ромб.

Дивизия дислоцировалась в Воронежской области, а штаб стоял в городе Воронеже.

Владислав Викентьевич часто приезжал к нам в Новохоперск, в 56-й стрелковый полк, проводил проверки, занятия с командным составом, проверял, как готовятся подразделения к новому учебному году, к приему новобранцев. Это был опытный командир, хороший организатор. До революции он служил в старой русской армии и с первого дня встал на защиту Советской власти. У Корчица учились несколько поколений наших командиров.

Худощавый, со строгим лицом и всегда спокойным голосом, он умел внимательно выслушать подчиненных, подбодрить их. Сам был тверд, беспощаден к трусам и нарушителям дисциплины, суров и требователен к себе. С особой суровостью Корчиц относился к командирам, допускавшим грубость в обращении с красноармейцами, не допускал унижения человеческого достоинства. Он всегда пользовался большим уважением солдат и командиров, одним своим видом как бы заставляя их подтянуться. Со временем он стал начальником генерального штаба Войска Польского.

Вот у этого командира мне и предстояло принять командование дивизией.

Я вышел из штаба армии, держа в руках предписание, думая, что вот и в моей жизни начался новый этап… Большое доверие, почетная и в то же время ответственная должность.

Итак, пора было ехать на новое место. Я вышел из штабной землянки. Шофер Панфилов возился в моторе легковой машины. Значит, еще не готов к отъезду. Ожидая его, я смотрел на запад, куда мне предстояло ехать, за реку Ловать. Над зубчаткой далекого леса висело огромное солнце. Оно уже коснулось макушек деревьев. Кончался последний летний день 1942 года. Легкие облака наплыли на солнечный диск, и от этого казалось, что огромное пламя охватило весь небосвод. Раньше старики говорили, такие закаты к войне, но она пылает уже второй год. И я думал о том, что скоро, скоро двинемся мы на запад.

— Машина готова, товарищ командир!

Медленно тронулись по настилу дороги, недавно построенному саперами, миновали единственную переправу — железнодорожный мост через реку Ловать, по которому двигались машины, танки, повозки, люди к фронту и обратно. Вот и поселок Шпалозавод. Ни одного дома не осталось после ухода немцев — все сожгли. От поселка резко повернули на юг, вдоль реки. Ночь сгущалась, я уже не различал ни дороги, ни окружающих предметов, ехали словно наугад. Вдруг впереди показался силуэт человека.

— Стой! — он поднял руку. — Дальше ехать запрещено.

Вышел из машины, и тут же ко мне подошел подполковник Кривонос — начальник связи дивизии. Он проводил меня до блиндажа командира дивизии. Самому блиндаж было бы трудно найти: вырытый в крутом берегу, он был совершенно незаметен. Вошли.

За столом сидели командующий 27-й армией Федор Петрович Озеров, которого я знал до войны по Прибалтике. Человек высокообразованный, окончил две академии, немногословный, сдержанный. Рядом с ним — член Военного совета генерал-майор Иван Петрович Шевченко. Его я видел в первый раз. Комиссара дивизии Якова Петровича Островского я знал, он не раз приезжал к нам в 200-ю дивизию. Здесь же находились начальник штаба дивизии Николай Александрович Тихомиров, замкомдива Илларион Северьянович Неминущий, заместитель по тылу Иван Тимофеевич Свистунов. Мы вошли в самый разгар ужина по случаю присвоения генеральского звания Владиславу Викентьевичу Корчицу, до этого он носил в петлицах два ромба.

Я представился командующему армией по случаю прибытия на должность командира дивизии. Озеров указал мне место за столом рядом с генералом. Корчиц расставался со своими близкими по-фронтовому. Отношения наши с окружающими обычно определяются единым общим делом, обстановкой, сложившимися обстоятельствами. На фронте, в боях и опасностях люди сближаются быстро. Приходит пора расставания, но дружба остается.

Сидели долго, вспоминали минувшие бои, людей, строили предположения на будущее. Я много услышал хорошего о тех, с кем мне придется воевать.

Время уже перевалило за полночь. Мы проводили командующего и члена Военного совета. Вскоре разъехались все остальные.

Остались я и Корчиц, начали вспоминать службу в 19-й стрелковой дивизии, которой командовал Василий Иванович Морозов. Потом Корчиц рассказал мне историю 182-й стрелковой дивизии, которая формировалась еще в двадцатых годах из эстонцев. При вступлении Эстонии в братскую семью народов Советской страны в 1940 году многие военнослужащие дивизии вошли в состав Красной Армии. Первый бой соединение приняло 7 июля 1941 года в районе Малые и Большие Пети, Словкачачи, Застружье. Командовал дивизией в то время полковник М. С. Назаров.

После боев она отходила в составе 22-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта. Перед Псковом остановила врага, стремившегося занять город. Упорно сопротивлялись немцам эстонские части. Один из ярких примеров героизма — действия командира 6-й стрелковой роты 232-го стрелкового полка старшего лейтенанта Лайпандиса. Рота обороняла высоту 85,0 южнее Пети, на эту высоту наступало до двух батальонов фашистов. Грозной лавиной они неслись в атаку. Но бойцы не дрогнули, подпустили на ружейный выстрел и смяли оголтелых гитлеровцев. Немцы, не ожидавшие такого огня, вынуждены были отойти. Вскоре последовала вторая, еще более мощная атака, поддержанная танками. И эту атаку отбили. С неистовым упорством в течение четырех часов рота удерживала высоту. Не удалось фашистам сломить железную волю героев. Тогда враг пошел на уговоры и провокацию. Мощные радиорупоры вещали:

— Эстонцы, сложите оружие на условиях свободного ухода по домам. Эстония позади нас, вам некуда дальше отходить!

В ответ на требование врага последовал ружейно-пулеметный огонь. Все бойцы роты сплотились вокруг своего командира Лайпандиса. Он произнес:

— Товарищи! Мы защищаем свободную Эстонию, свободную жизнь. Огонь!

Бойцы дрались до последнего патрона, до последней гранаты. А когда иссякли патроны, Лайпандис не дался живым… Об этом рассказал тяжело раненный красноармеец Нанопу, который, истекая кровью, в полусознательном состоянии ночью приполз в полк.

Вот еще один боевой эпизод в районе Большие Пети. Положение создалось почти безвыходное. Противник вклинился в порядки полка. 7-я и 8-я роты оказались в кольце. Комбат Востриков нанес внезапный удар ротой лейтенанта Клайпанова в тыл врагу. Немцы растерялись, начали отходить, кольцо окружения разомкнулось.

Дивизия отступала, нанося врагу большие потери, и ни одного метра родной земли дешево не отдала. Командный состав уверенно управлял своими частями и подразделениями, а красноармейцы показали образцы бесстрашия и уверенность в победе.

Особенно отличились в этих боях комбаты Комаров и Востриков, командир артиллерийского полка Добылев, теперь командующий артиллерией дивизии, командир стрелкового полка Н. А. Тихомиров, теперь начальник штаба дивизии, старший политрук Я. П. Островский, теперь комиссар дивизии. Я уже познакомился с ними за столом.

Целая группа командиров была повышена в должностях в дивизии.

— Вот теперь вам придется с ними работать и воевать.

Народ крещенный в бою, не подведет.

Мне так же было известно, что Северо-Западный фронт, после того как враг был отброшен от Москвы, перешел в решительное наступление в районе Старой Руссы и Сольцы и там во взаимодействии с войсками Ленинградского и Волховского фронтов нанес большие потери фашистской группировке армий «Север». Войска же левого крыла фронта наступали в направлении на Торопец и Великие Луки и тем самым содействовали войскам Калининского фронта в разгроме главных сил вражеской группировки армий «Центр».

Несмотря на трудности в материально-техническом оснащении войск, в тяжелых условиях суровой зимы с сильными морозами и снежными заносами, в январе 1942 года Северо-Западный фронт нанес противнику удар силами 11-й и 34-й армий из района города Осташков в общем направлении на Старую Руссу.

182-я дивизия в условиях полного бездорожья прошла более 50 километров по тылам врага и, освободив 18 крупных населенных пунктов, вышла к окраине Старой Руссы. В настоящее время перед обороной дивизии находился 56-й егерский полк 16-й армии противника. Командующий армией генерал фон Буш, выходец из Пруссии, в начале второй мировой войны активно участвовал в военных действиях в Европе против Польши, Бельгии, Греции. Он пользовался особым доверием и расположением Гитлера и слыл «специалистом» по России. Как командующий, так и другие генералы, входящие в 16-ю армию, и весь личный состав имели боевой опыт на фронтах Европы.

В. В. Корчиц мне пояснил, что оборона врага построена не сплошной линией. Фашисты занимают в основном деревни, подготовленные для круговой обороны и превращенные в крупные узлы сопротивления, один узел с другим связаны огнем. Каждый опорный пункт противник укрепил с большим инженерным и тактическим мастерством. Каждый метр пространства между деревнями простреливается из многочисленных пулеметов, орудий, минометов, замаскированных в укрытиях.

— Должен сказать, — продолжал Корчиц, — враг сильный, и сила его возрастает. И таких опорных пунктов много в первой линии и в глубине вдоль реки. Наша оборона построена под углом по отношению к реке Ловать. Берега ее обжиты в долгой обороне. Блиндажи для отдыха врыты в крутой берег для маскировки. Стены и потолки полуподземных жилищ из еловых и сосновых бревен в два наката не гарантируют от прямого попадания, но прямое попадание маловероятно.

Владислав Викентьевич вздохнул и продолжал:

— Так и сидим. Лес да болота сторожим. Такова действительность долгой молчаливой обороны. А вот начнется наступление — тогда иное дело…

Изматывая противника, фронт сорвал гитлеровский план захвата Ленинграда и выход к Октябрьской железной дороге севернее Москвы. Жители деревень отселены от переднего края километров на двадцать пять. Избы спалены, остались торчащие трубы среди бурьяна.

— А как была окружена демянская группировка? — спросил я.

— В результате успешного наступления фронта на Старую Руссу и с севера и с юга. 29 января 1942 года началось наступление 1-го гвардейского корпуса юго-восточнее Старой Руссы в направлении Рамушева. Перерезав коммуникации демянской группировки, корпус должен был соединиться в районе Залучье с частями 34-й армии, наступающими с юга. Одновременно вел бои и 2-й гвардейский корпус. Он наносил удары по врагу из района восточнее Старой Руссы на Холм. Борьба происходила в трудных условиях бездорожья, и 20 февраля части 1-го гвардейского корпуса в Залучье соединились с подразделениями 42-й стрелковой бригады. Таким образом, старорусская и демянская фашистские группировки были разъединены. В окружении оказалась демянская группировка — семь дивизий 16-й армии, — закончил рассказ Корчиц. Он глянул на часы и сказал: — Пора нам с вами спать.

Я лег на деревянный топчан, на котором лежал матрац, набитый сеном, укрылся шинелью и уснул…

Утром, когда я встал, Корчица в землянке не было. Нашел его в блиндаже начальника штаба дивизии подполковника Н. А. Тихомирова. Там сидели комиссар дивизии Я. П. Островский, начальник политотдела С. Е. Левин.

— Пойдемте ко мне в блиндаж, все вместе и позавтракаем, — пригласил Корчиц.

Вошли в блиндаж. Повар Костя Горшков расставлял тарелки. За завтраком стали вспоминать бои под Старой Руссой. Бой под Старой Руссой был не более чем эпизод великого сражения на фронте от Белого до Черного моря. И объективный анализ Корчица ясно показывал нам, какое сопротивление встретил враг в самом начале своего нашествия. Такого отпора гитлеровцы не встречали ни у бетонных валов линии Мажино, ни в горах Норвегии, ни на голландских равнинах. И дело даже не в масштабах операции. Главное, что гитлеровцы не смогли сломить наш дух.

В это время наша Родина переживала тяжелые дни. Сильные немецкие ударные группировки: общевойсковая 6-я армия генерал-полковника Фридриха Паулюса и 4-я танковая армия генерала Г. Гота подошли к Сталинграду. Началась битва на волжской земле. Гитлеровская авиация обрушилась на город. Немецкие войска прорывались к Сталинграду. О том, что происходило под Сталинградом, я узнал позднее, в 1943 году, когда прочел дневник солдата-артиллериста гитлеровского вермахта Ф. Панаша о тех днях:

«1 февраля 1942 года. Несколько дней ужасная метель. Ветер такой силы, что, кажется, он сдирает кожу с лица. Сугробы все выше. Каждый день прокладываем тропинку к своим орудиям. Снабжение стало хуже. Но с голоду не умираем: у нас достаточно картошки. Если бы не тоска по родине, многое можно было бы пережить легче. Посылок с шерстяными вещами мы не видели. То есть видеть-то их видели, даже были сделаны прекрасные фотографии для пропаганды, но потом вещи снова были упакованы. Обман следует за обманом.

28 апреля. Тысячи взрывов вспахивают землю. Враг занял высоты и просматривает всю окрестность. Как кто из наших высунет голову — сразу пули. В 5 часов меня ранило. Два осколка в ноге и рваная рана на левой руке. Ничего страшного, но с меня и этого хватит. Если же и слух восстановится, то я буду просто доволен. В ушах — все еще свист и грохот снаряда, который разорвался в пяти метрах от меня.

Июнь. Снова идем вперед… Стоит страшная жара, 35—40 градусов. Ужасающая пыль. Невыносимая жажда. Но мы держимся, так как на карту поставлено все. Сворачиваем к югу. Наша цель — Сталинград. Еще 200 километров, и мы там.

13 июня. Вчера опять раздавали железные кресты — людям, которые почти не участвовали в боях. Дуракам везет. Медленно, но верно вся эта игра надоедает. Все ругают и проклинают все. Но от этого не легче.

24 июля. Тяжелые бомбардировщики бомбят нас вовсю. Когда же кончатся эти смерти! Окончится ли война, когда мы дойдем до Волги, или придется идти до Восточной Сибири? В сердце одно желание: вновь увидеть родину. Но мы выполняем долг и ничего, кроме долга. Оценят ли это?

31 июля. За прошедшие 8 дней большие потери от огня «Сталинских орга́нов» (так немцы называли «катюши») и от бомб. Примерно 600 человек выбыли из строя только в 15-м пехотном полку.

1 августа. В 35 км от нас город, который нужно занять. Наступаем клином и подходим к городской окраине во втором эшелоне. Первыми в город вошли танки нашего разведотряда. Полевые позиции перед городом едва видны: их скрывают горы трупов. Это выглядит так страшно, что я не могу описать. Тому, кто это видел, хватит на всю жизнь. Мы очищаем дома, чтобы немного отдохнуть. В другой части города русские ожесточенно сражаются…

9 августа. Русских самолетов нет, зато их артиллерия стреляет вовсю. В 11 часов погиб мой боевой товарищ Делле. В 5 часов прямое попадание при отходе на батарейных тягачах. Трое сгорели… Враг ожесточенно обороняется. Каждый метр берем с боем.

1 сентября. Мой 29-й день рождения. Сегодня в половине второго прилетали русские бомбардировщики. В ста метрах от нас они сбросили все бомбы. Кусок земли угодил мне под левую лопатку, да так, что перехватило дыхание. Прекрасное начало дня рождения! Утром нет кофе, нет и обеда. Мы одни в широком божьем поле. Поочередно стоим на часах. Идет дождь и очень холодно…

14 сентября. Справа и слева, впереди и сзади рвутся снаряды и мины. Еще один наш товарищ погиб. Это Ремблинг из Эрфурта. Ранен Ганс Трюммлер. Нас остается все меньше. Замены нет, да и откуда ей взяться. Мы видели мобилизованных на трудовой фронт. Это еще совсем дети. Они копают землю вдоль шоссе. Ребята слабые, для них и пустая лопата тяжела. Несчастная Германия!

11 октября. Наш обозный начальник взял меня с собой. На батарейном грузовике мы едем в тыл, чтобы получить провиант. Впервые с самого начала восточного похода я попал за линию фронта. Колонны беженцев тянутся вдоль дорог. Это гражданское население — от маленьких детей до стариков, едва державшихся на ногах. Со своими пожитками, которые они везут на тележках или несут на себе, беженцы бредут по дороге. Нет дома, в котором можно было бы переночевать. 50—100 километров без единого селения. Ночью холод, днем жуткая пыль в этой настоящей песчаной пустыне. Вся пища этих странников — немного чечевицы. Ее едва хватает, чтобы не умереть с голоду. Лишь воля к жизни помогает им переносить эти мучения… Я рад тому, что были дни, когда не свистели ни пули, ни гранаты, ни бомбы. Но только мы вернулись из поездки, как русские вновь дают прикурить.

Стреляем на все четыре стороны. Кругом враг. Может, нам снова удастся выбраться живыми из этой переделки. Разведка сообщает о танках. Еще немного, и они уже здесь. Сначала рвутся снаряды, затем появляются сами танки Т-34. Нужно отступать, иначе нам крышка.

3 декабря. День за днем обстрел. Сверхтяжелые минометы стреляют точно по нас. Для наших родных и для нас наступающее рождество будет печальным. Каждому выдается буханка серого солдатского хлеба на 12 дней, в день по куску.

4 декабря. День за днем одно и то же. Еда — хуже некуда. Я же не могу написать жене, что мы здесь сидим в кольце, из которого никому нет выхода…

19 декабря. Русские снова что-то затевают. Всюду грохот. Воздушные налеты целыми днями, с самого утра. А когда стемнеет, опять прилетают бомбардировщики… Как мы голодаем последние 3—4 недели, невозможно описать. Такого я не пожелаю и самому заклятому врагу.

Новый год. Даже не кормят досыта. Речь постоянно идет о долге перед «фюрером», которому мы присягали. Будь проклята эта война и те, кто ее развязал! Никто нам не поможет. Нам остается только подохнуть.

10 часов вечера по немецкому времени. Ураганный огонь русских. Такого огня я еще не видел. Возможно, это конец. Если так — прощайте, мои дорогие, на родине. Я не боюсь смерти. Я беспокоюсь за судьбу своего отечества.

Я обвиняю руководство германского рейха и народа. Мы искренне надеялись на лучшее будущее, ждали его и воевали за него, терпели лишения, которые невозможно описать. Лишенные всего, ввергнутые в несчастье, мы умираем с голоду, уповая на вождей…»

…На Северо-Западном фронте обстановка продолжала оставаться относительно спокойной. Противник активности особой не проявлял. Перед нами стояла одна задача: активная оборона, чтобы противник не снял ни одного подразделения и не перебросил на левое крыло советско-германского фронта.

Все присутствующие за завтраком тепло рассказывали о солдатах, их героизме. Нет-нет и умолкали: видно было — жаль расставаться со своим командиром. Я это хорошо понимал. Думал об одном: как мне сработаться с ними, продолжить и умножить боевые традиции дивизии.

Пора, было идти на передний край знакомиться с обстановкой.

— Начнем, пожалуй, с правого фланга, где полк Кротова, — сказал Корчиц.

Вышли из блиндажа, поднялись на возвышенность. Солнечные лучи ударили в глаза. Было яркое утро. Золотистые облака плыли над лесом, начиналась осень.

По дороге Корчиц охарактеризовал командира 140-го стрелкового полка подполковника Михаила Ивановича Кротова как человека в военном деле грамотного, требовательного, смелого в бою, имеющего боевой опыт.

Метров за пятьсот до командного пункта полка, на просеке нас встретил подполковник Кротов. Он был невысок, плотен, на вид лет под сорок. По внешнему виду можно определить — кадровый командир. Одет опрятно, крепко стянуты ремнем складки гимнастерки. Подошел строевым шагом, вскинув руку к козырьку, представился.

Теперь все вместе направились в 1-й батальон. По пути Кротов говорил о своих комбатах:

— Командир 1-го батальона майор Евгений Семенович Назаренко имеет боевой опыт, смел. Можно выдвигать на заместителя командира полка. На 2-м батальоне капитан Анатолий Андреевич Казаков, молодой, всего двадцать три года.

— Иногда чрезмерно рисковый, выскакивает вперед, правда, не теряет при этом самообладания, — дополнил характеристику Корчиц.

— На 3-м батальоне — капитан Василий Иосифович Лейпунов, недавно выдвинули, до этого командовал минометной ротой. Вдумчивый. Тщательно изучает противника, чтобы принимать правильные решения.

Владислав Викентьевич сделал общее заключение:

— Все они отличились в прошедших боях и награждены орденами.

…Майор Назаренко ожидал нас в первой траншее. Он доложил о противнике и о расположении своего батальона в обороне. Докладывал четко, со знанием дела. Было видно, до подробностей знаком с расположением противника.

Я, правда, обратил внимание на то, что траншеи были неглубокие, приходилось идти полусогнувшись. Но не стал делать замечание, просто отметил для себя: солдаты всегда надеются на «как-нибудь проскочу», а это «как-нибудь» стоит потерь. У противника ведь тоже были снайперы. А когда подошли к болотам, то траншеи были совсем неглубокие, местами даже разрывались, надо было или переползать или стремительно перебегать.

Перед передним краем, в трехстах-пятистах метрах, тянулась шоссейная дорога Старая Русса — Рамушево. Мы могли обстреливать из пулеметов идущие фашистские машины и повозки. Но почему-то этого не делали. Подумал: «Боятся раскрыть себя».

На рубеже 2-го батальона встретил нас капитан Казаков, небольшого роста, подвижный, никогда не дать ему двадцати трех лет, самое большее — восемнадцать, молоденький, с чуть заметными белесыми усиками. Построение обороны почти ничем не отличалось от 1-го батальона. Солдаты несли службу бдительно. Я обратился к одному наблюдателю: он доложил полностью свои обязанности, показал сектор наблюдения, дзоты и расположение пулеметных точек врага. Карточки наблюдения и журналы велись регулярно. У каждого пулемета в стрелковой карточке разборчиво внесены огневые точки противника и расстояние до них. Я обратил внимание на то, что капитан пользуется уважением среди подчиненных.

Побывали почти во всех подразделениях в первом эшелоне, побеседовали с командирами и бойцами. Чувствовалось — настроение у людей боевое.

Солнце скрылось за лес, и густой туман накрыл долину вдоль реки Ловать.

Мы шли тропинкой вверх, прикрываясь от пуль и осколков, обрывистым берегом. Трассирующие пули со свистом пролетали рядом. Снаряды рвались то впереди, то сзади.

— Ходить здесь небезопасно, — после долгого молчания произнес Корчиц.

Около блиндажа ожидал нас начальник штаба Тихомиров.

— Есть шифровка. Вам, товарищ генерал, явиться к новому месту службы…

На другой день утром Корчиц распрощался с нами и уехал в 1-ю ударную армию. Мысли у меня были тревожные. Как теперь пойдет служба с новыми людьми, в новой обстановке. Ведь дивизия — сложный организм, объединяющий многотысячное войско, и штабы, и тылы, и политотдел и различные службы. Во всем этом необходимо тщательно разобраться. Прежде всего люди, какие у них взаимоотношения, традиции, привычки.

Мысли прервали разрывы снарядов. Блиндаж вздрагивал.

— Пойду в 232-й полк, — сказал я Якову Петровичу Островскому. Его топчан стоял против моего.

— Хорошо, — отозвался комиссар, — я могу пойти с вами.

— Да, так мне будет легче знакомиться с людьми.

Мы пошли по тропинке через поле, кустарник и небольшие рощицы. Более половины пути открытая местность. Как только вышли на поляну, нас обстреляли. Мы легли в старой воронке, переждали, пошли дальше. Яков Петрович рассказывал:

— Иван Григорьевич Мадонов в полковых командирах недавно. Но показал себя хорошо. Управлять полком может, не теряется, принимает смелые и разумные решения. Вот был случай — противник в пять утра открыл артогонь и одновременно с небольшой высоты начал бомбить. Затем перешел на узком участке в атаку, главный удар приходился по 232-му полку — наступал немец полком при поддержке танков, ему удалось прорвать оборону, продвинуться вглубь. Мадонов тогда принял решение — выделил группу истребителей танков старшего лейтенанта Латышева с задачей выйти в тыл противнику и уничтожить танки. Вскоре мы увидели, как два танка задымили, остальные отошли в укрытие, где в засаде ожидал взвод младшего лейтенанта Кучарова, который и уничтожил их. В это время батальоны перешли в контратаку и выбили врага с занятых позиций.