Дом на кладбище

Александр Ливергант

ДОМ НА КЛАДБИЩЕ

Биографическая повесть

1

Когда одну и ту же историю — пусть в разное время и разные люди — рассказывают много раз, создается некоторый устойчивый стереотип, и стереотип этот далеко не всегда соответствует действительности.

Именно это и произошло с историей семьи прославленных и многострадальных сестер Бронте.

Шарлотту, автора «Джейн Эйр», принято изображать олицетворением дочернего долга, пожертвовавшей литературной карьерой в угоду своему властному, требовательному, честолюбивому отцу, пастору церковного прихода в городке Ховорт в графстве Йоркшир.

Патрика Бронте, отца Шарлотты, Эмили, Энн и Брэнуэлла, — семейным тираном, деспотом, самодуром, человеком упрямым и несговорчивым1.

Не меньшим деспотом, чем Патрик, недалекой, прижимистой, правоверной, себе на уме принято считать и тетушку Элизабет Брэнуэлл, прожившую в доме Патрика больше двадцати лет, ставшую членом семьи и посвятившую себя детям, рано потерявшим мать.

Сестру Шарлотты Эмили, создательницу не менее знаменитого, чем «Джейн Эйр», «Грозового перевала», описывают эдакой вещью в себе, женщиной замкнутой, мрачноватой, погруженной в себя, при этом сверхчувствительной и непредсказуемой. «Наша Эмили витает в облаках» — таков был в семье Патрика Бронте «общий глас». В облаках — оговоримся — витали в той или иной мере все дети пастора, как это часто бывает с творческими личностями, а творческими личностями — каждый на свой лад — были все четверо: три сестры и брат.

Наименее известную и самую неяркую младшую сестру Энн, автора многих стихов и двух романов, — описывают тихой, покладистой, покорной судьбе, судьба же, как известно, к семейству Бронте, во всяком случае, к младшему поколению, не благоволила.

Брата Брэнуэлла, одаренного художника и не бездарного поэта, — изображают человеком взбалмошным, до крайности самолюбивым, амбициозным, неуправляемым (в отца), увлекающимся — спиртным и опиумом в том числе.

Начало этому стереотипу положила известная викторианская романистка, старшая современница сестер Бронте Элизабет Гаскелл, автор «Жизни Шарлотты Бронте», первого и до сих пор наиболее авторитетного («Ваша книга, я убежден, останется в веках», — писал ей один из первых читателей и самых горячих почитателей книги, известный критик и философ Джордж Генри Льюис), при этом, несмотря на скурпулезность в отборе писем и воспоминаний современников, весьма субъективного жизнеописания Шарлотты, увидевшего свет спустя всего два года после смерти создательницы «Джейн Эйр», которая в последние годы жизни с Гаскелл сблизилась и очень к ней привязалась.

«Я была поистине счастлива в ее обществе, — писала Шарлотта своей школьной подруге Эллен Насси после первой же встречи с Гаскелл летом 1850 года. — Это женщина подлинного таланта, она приятна и сердечна в обращении и, мне кажется, обладает добрым и отзывчивым сердцем»2.

Мешает многочисленным современным биографам этой столь же талантливой, сколь и незадачливой семьи и почти полное отсутствие проверенных фактов, всего того, чем Гаскелл, когда писала свою книгу, располагала. Хотя книг, писем, дневниковых записей, рисунков, фотографий, портретов, рукописей стихов и прозаических набросков после смерти трех сестер и их брата осталось немало, за последующие почти двести лет этих свидетельств, естественно, заметно поубавилось. И это при том, что на многих книгах из домашней библиотеки твердой рукой хозяина дома значилось: «Хранить вечно». Да и те рукописи, рисунки и книги, что сохранились, попали в частные, подчас далекие от литературы руки и совсем не всегда легко доступны. А где нет фактов, там, известное дело, царит вымысел, порой — и книга Гаскелл не исключение — самый безудержный.

Не потому ли семья Бронте всегда притягивала авторов блокбастеров и популярных сериалов, их читателей и зрителей, падких до саспенса, мистики, тайн и патологии, всего того, чего, как мы увидим, в жизни семьи Бронте не было. Как писал Честертон: «Яркий факел биографов вряд ли оставил в покое хоть один темный угол старого йоркширского дома» — темных же углов в доме его преподобия пастора Бронте было, как, впрочем, и в любой семье, и в самом деле предостаточно. Не потому ли многие жизнеописания Патрика Бронте и его одаренных и невезучих детей превратились в свободной трактовке биографов в увлекательные готические романы с леденящими душу подробностями короткой трагической жизни и сложных взаимоотношений обитателей заброшенного в вересковых пустошах пасторского дома окнами на местное кладбище...

В таких романах-жизнеописаниях младших Бронте, как «Адский мир Брэнуэлла Бронте» (1972) Дафны дю Морье, или «Человек печали: Жизнь и время преподобного Патрика Бронте» (1965) Джона Локка и У. Т. Диксона, или «Прощание с любовью» Вирджинии Мурр, или «Шарлотта Бронте и ее „любимая Нелл”» (1993) Барбары Уайтхэд3, доля «fiction» значительно превышает долю «non-fiction» — одни названия чего стоят.

2

Жизненный путь шестерых детей приходского священника Патрика Бронте был даже для первой половины девятнадцатого века на редкость короток: и Шарлотта, которая на несколько лет пережила своих сестер и брата, не дожила до сорока. Начало же этого пути датируется октябрем 1802 года, когда Патрик Бронте, двадцатипятилетний способный, начитанный деревенский парень (оксюморон) из многодетной ирландской семьи (тавтология), ступил с десятью фунтами в кармане на территорию едва ли не самого в те времена престижного кембриджского колледжа Святого Иоанна.

Его способностям, амбициям, энергии, тяге к знаниям в самом деле можно было позавидовать: в местной школе в североирландском графстве Даун он продолжал исправно учиться, когда его сверстники, с грехом пополам овладев азами чтения и письма, уже вернулись на родительские фермы помогать по хозяйству. Как-то незаметно из ученика в совсем еще юном возрасте Патрик превратился в учителя (то же самое произойдет со временем с Шарлоттой), шестнадцати лет (!) открыл собственную школу на дому, а в двадцать — поселился в доме местного священника и мирового судьи Томаса Тая, чьих недорослей подрядился обучать чтению, письму, арифметике.

И, как теперь бы сказали, «дистанцировался» от младшего брата-бунтаря, примкнувшего к обществу «Объединенных ирландцев», мятежников, которые, подстрекаемые французами, в 1798 году поднялись против британского владычества и чуждой ирландским католикам англиканской веры. Католицизму и революции не по годам прагматичный, рассудительный, законопослушный Патрик предпочитал евангелизм (радикальную ветвь протестантизма) и умеренный консерватизм — и всю жизнь этих взглядов неукоснительно придерживался и их отстаивал. И — отчасти под влиянием преподобного Тая — лелеял мечту стать со временем священнослужителем.

Тай расположился к молодому человеку, разделял его взгляды на жизнь и религию и дал Патрику путевку в жизнь, то бишь в университет: собственноручно обучал наставника своих детей латыни и греческому, без которых о Кембридже не могло быть и речи, снабдил его рекомендательным письмом в колледж Святого Иоанна и, главное, выбил ему стипендию; платить самому за учебу в университете девятому сыну мелкого, полуразорившегося фермера из ирландской глубинки было, понятно, нечем.

Тай в своем ученике не ошибся: поступив в Кембридж, Патрик с утра до ночи просиживал в библиотеке, грыз гранит науки, экзамены неизменно сдавал «на отлично» и вдобавок, поскольку скромной стипендии на жизнь не хватало, «подтягивал» за умеренную плату отстающих. А в свободное время, когда оно выдавалось, неустанно бродил в одиночестве по окрестностям и в студенческих шалостях замечен не был.

За академические успехи он не раз удостаивался наград: в его домашней библиотеке в Ховорте хранилось подарочное издание «Илиады» 1729 года с параллельным греческим и латинским текстом и размашистой надписью на обложке рукой владельца: «Награда за примерную успеваемость, выданная Патрику Бронте, студенту колледжа Святого Иоанна». Столь же бережно хранил Патрик и «Песнь последнего менестреля» Вальтера Скотта — подарочное издание этой, незадолго до того увидевшей свет романтической поэмы он, правда, получил не в награду, а приобрел сам, дабы отпраздновать окончание университета и вручение диплома бакалавра искусств.

В том, что юный Бронте станет со временем образцовым приходским священником, сомнений не возникало.

«За этого человека я готов поручиться, — писал о Патрике совсем еще молодой (моложе Бронте) преподаватель колледжа Святого Иоанна и по совместительству викарий церкви Святой Троицы Джон Мартин. — Он кропотлив, умен, набожен. Есть все основания надеяться, что Церкви он принесет немалую пользу, о чем свидетельствует его неослабное желание добросовестно выполнять пастырские обязанности».

Место викария, которого осенью 1806 года удостоился кембриджский выпускник Патрик Бронте, не выглядело слишком обнадеживающим. Уэзерсфилд, куда его направили выполнять пастырские обязанности, оказался на поверку крошечной, затерянной в горах и болотах деревушкой; впечатление было такое, будто деревня эта находится на краю света, а между тем от Кембриджа до Уэзерсфилда было всего-то тридцать с лишним миль, да и до Лондона немногим больше.

Жизнь приходского священника, если перефразировать начало пушкинского «Выстрела», известна: утром — отпевание, днем — крестины, вечером — бракосочетания. Отпеваний, когда Бронте, и в дальнейшем ревностный в пастырских трудах, приступил к исполнению своих обязанностей, набиралось куда больше бракосочетаний и крестин: тиф безжалостно выкашивал прихожан. Наряду с основными обязанностями викарию вменялось навещать больных, утешать умирающих и из благотворительности преподавать Священное Писание в местной воскресной школе.

Времени на «личную жизнь» не оставалось, а между тем тридцатилетний викарий влюбился: предмет его нешуточного увлечения — дочь местного фермера, племянница хозяйки дома, где Патрик остановился. Восемнадцатилетней Мэри Милдред Дейви Бердер статный рыжеволосый ирландец определенно нравился; ей — но не ее дяде-опекуну. И то сказать: Бронте — ирландец (а значит хвастун, пустозвон и, скорее всего, пьяница), перспективы карьерного роста у него весьма сомнительные, денег, пока, во всяком случае, явно недостаточно. Дядя был скор на руку: свидания запретил, племяннице выходить из дому по вечерам не разрешил, письма к ней Патрика отобрал и сжег, а ее письма возлюбленному потребовал вернуть. Ходили слухи (сколько их еще будет!), что когда Мэри вскрыла сверток со своими письмами, адресованными викарию, то обнаружила внутри крошечный медальон с портретом Патрика и подписью: «Мэри, ты разбила мне сердце — сохрани хоть лицо».

Сохранила ли «лицо» возлюбленного Мэри, мы не знаем, но сам Бронте лицо сохранил. Довольно скоро утешился, тем более что его ожидало продвижение по службе: сперва место викария в Веллингтоне, деревне побольше, где он пробыл меньше года, до конца 1809-го, а затем — в Дьюсбери, промышленном городке неподалеку от Бредфорда. Так Патрик Бронте попал в Йоркшир — как выяснилось, навсегда.

Временная дистанция между Мэри Бердер и Марией Брэнуэлл, между свадьбой несостоявшейся и состоявшейся, составляет всего-то три года. Однако в жизни начинающего пастыря эти три года изменили многое.

В Дьюсбери, где в декабре 1809 года Патрик приступил к своим обязанностям младшего приходского священника, работы у него прибавилось: эпидемия тифа, да еще неурожайный год, да еще безработица, а с ней депрессия — число самоубийств растет, иной раз молодому викарию приходилось отпевать до десяти покойников в день.

Немало времени уходило и на преподавание древних языков в двух местных школах — воскресной (она в первый год пребывания Бронте в Дьюсбери еще только строилась, и приходилось присматривать и за строительством тоже) и в миссионерском обществе (Church Missionary Society). Учащихся миссионерской школы наставляли на путь истинный, а самых добросовестных и набожных отправляли в Индию приобщать нехристей к слову божьему.

Память о себе Патрик оставил в этих учебных заведениях самую лучшую.

«Требовал безоговорочного подчинения, — вспоминал один из его учеников, — вместе с тем был очень добр, отзывчив, и мы все его любили».

Любил и Патрик своих учеников, однако, с детства человек нелюдимый, погруженный в себя, с людьми он сходился плохо, предпочитал одиночество. Как и в Кембридже, много читал, в основном богословские труды, а также популярные нравоучительные издания, из тех, что раздают в церкви, вроде «Кормила спасения» или «Прямого пути к погибели», богоспасаемых книг, с которыми мисс Кэти и Хитклиф («Грозовой перевал») поступали, вспомним, не очень бережно. Читал и совершал многочасовые прогулки по берегу Калдера, полагая, и не без оснований, что «разумный человек должен довольствоваться тем обществом, которое являет он сам»4. В городе его узнавали издалека: густая копна рыжих волос, широкий, решительный шаг, в руке толстая сучковатая палка с тяжелым набалдашником, которую он называл «посохом пилигрима» — чувства юмора этот суровый, нелюдимый пастор лишен не был. «Серьезный малый, сразу видно, — отозвался как-то о нем один из прихожан, — но какой-то чудной, пожалуй».

Чудной, но набожный, мужественный и честный. Легкомыслием молодости — об этом мы знаем еще по Кемибриджу — не отличался, был консервативен, папства не терпел, торизм будет прививать своим детям с детства, многочисленные обязанности протестантского пастыря почитал своим долгом, был при этом противником всяческого угнетения. И проповедником слыл отличным: когда Шарлотте понадобится в «Джейн Эйр» описать «энергию и суровую ревностность» проповедей Сент-Джона Риверса в мортонской церкви, она, надо полагать, вспомнит, как проповедовал с амвона ее отец:

«Начал он спокойно — более того, тон и звучание его голоса оставались неизменными до конца, — однако строго обуздываемый жар веры скоро дал о себе знать в выразительности интонаций, во внутренней мощи его слов, оставаясь при этом подавляемой, сжатой, управляемой»5.

В то же время Патрику ничего не стоило развести дерущихся, призвать к порядку лезущего в драку пьяницу, вступиться за несправедливо наказанного. Однажды он, защищая облыжно обвиненного в дезертирстве солдата, дошел до самого лорда Пальмерстона, будущего министра иностранных дел; переписка викария с сановником сохранилась.

Был замечен и получил место священника в приходе, куда входили сразу две окрестные деревни — Хортсхэд и Клифтон. Проповеди своей пастве он читал в старинной, словно спрятанной от ветра в горах, церкви Святого Петра с приземистой квадратной норманской башней; находилась церковь на выселках, в двух милях от Хорстхэда — опять же прогулка.

В Хортсхэде Патрика впервые в жизни посетило поэтическое вдохновение: он сочиняет длинную (265 строк) душещипательную нравоучительную поэму «Мысли зимним вечером», которая вышла в 1810 году анонимно (негоже священнику сочинять стишки) и в которой автор описывает страдания бедных землепашцев, рассказывает, пуская горькую поэтическую слезу, безрадостную историю невинной девушки, соблазненной, покинутой и пошедшей по рукам, — сюжет не слишком оригинальный. Незавидная судьба девушки уподобляется в поэме столь же незавидной судьбе борящегося с бурным морем корабля — тонут и девушка, и корабль, первая — в переносном, второй — в буквальном смысле слова. Имеется в «Мыслях» — куда без него — и патриотический, духоподъемный мотив:

Британии не нанести урон —

Навек будь прочен славный трон!

И, напоследок, предостережение: если что и способно сокрушить «славный трон», то лишь наши собственные грехи:

Грешишь — поникнешь царственной главой,

Не бросишь вызов, не пойдешь на бой! —

предупреждает поэт «Владычицу островов» — какие только метонимии не приходят начинающему поэту в голову.

Второй поэтический сборник Бронте «Сельские вирши», куда вошли всего восемь стихотворений, в первую очередь предназначен, пишет в предисловии автор, низшим классам общества:

«Для удобства нуждающихся и необразованных автор счел необходимым написать совсем немного, дабы не обременять читателя высокими материями. Постарался, насколько это возможно, добиться простоты, ясности и доходчивости стиля и содержания».

Содержание же большинства стихов с головой выдает проповедника евангелического толка: без веры нет спасения, только вера дарует счастье.

И, добавим, хранит от несчастья. К примеру, от нападения луддитов, которые в эти годы представляют реальную угрозу, покушаются не только на станки, лишавшие их работы, но и на тех, кто, подобно законопослушному Бронте, защищает закон, порядок и веру. Встреча, особенно ночью, с луддитами, вооруженными топорами, молотками, а то и огнестрельным оружием, не сулила ничего хорошего, сутана и стихарь от нападения озлобленных, как правило, нетрезвых трудяг, которым нечего терять, не спасали. Патрик Бронте, однако, не потерял присутствия духа; рассказывают, что однажды поздним вечером он, идя проселочной дорогой из церкви, столкнулся на свою беду с группой вооруженных луддитов и на окрик: «Кто идет?» — бестрепетно, не мешкая ни минуты, ответил: «Свои!», благодаря чему остался жив. После этого случая, который мог стоить ему жизни, Патрик Бронте, рассказывает Гаскелл, держал по ночам у изголовья заряженный пистолет, который с наступлением утра разряжал из окна. Эту его привычку автор «Жизни Шарлотты Бронте» объясняла не предусмотрительностью, а природной вспыльчивостью, необузданностью.

3

В январе 1812 года методисты открыли в Рэдоне, в Вудхаус-Гроув, школу для детей священников и проповедников, и возглавивший школу Джон Феннелл, приятель Бронте по Веллингтону, пригласил Патрика экзаменовать учащихся по древним языкам. В Вудхаус-Гроув Бронте и познакомился с Марией Брэнуэлл, племянницей Феннелла, двадцатидевятилетней сиротой, дочерью несколько лет назад умершего бакалейщика из Пензенса. Красавицей Марию, по тем временам старую деву, набожную, нескладную, какую-то неприметную, назвать было никак нельзя, однако, познакомившись с ней поближе, Патрик убедился, что Мария не глупа, наблюдательна и остроумна.

Сказать, что сельский пастор влюбился в Марию без памяти, как три года назад в восемнадцатилетнюю хорошенькую Мэри Бердер, было бы некоторым преувеличением — но Патрику шел уже тридцать шестой год, ярмарка невест в этих довольно глухих йоркширских краях была небогата, долго оставаться холостым сельский священник позволить себе не мог, да и не молодой уже Марии отступать было некуда — и в августе того же 1812 года Патрик, в очередной раз преодолев двенадцать миль от Хартсхэда до Рэдона и рискуя быть по дороге избитым, а то и убитым луддитами, сделал Марии предложение, которое было принято.

Переписываясь с женихом, Мария, однако, как полагается приличной девушке, давала ему понять, что хотя согласие и дала, но боится, что не подумала хорошенько и ее решение было слишком поспешным:

«Когда я размышляю, сколь недолго имела я удовольствие Вас знать, то сама удивляюсь своей опрометчивости».

Что она еще должна посоветоваться со Всевышним, Он — ее пастырь и единственная надежда:

«На себя я не полагаюсь, я взываю к Тому, Кто всегда вел меня по жизни и не оставит в трудную минуту».

По прошествии некоторого времени в письмах между тем начинает пробиваться кокетство:

«Иногда я и вправду думаю о Вас, но как часто это происходит, я Вам не скажу — а то еще загордитесь… Если и впредь не станете давать мне проходу (Патрик, надо понимать, был настойчив), я вынуждена буду запретить Вам сюда приезжать».

А еще через месяц, уже без всякого стеснения, следует ответное признание в любви:

«Мой дорогой, распрекрасный (saucy) Пэт, я верю, что Всевышний создал нас с тобой друг для друга. Так давай же, молясь часто, чистосердечно, исполним Его волю. Я ничуть не сомневаюсь в твоей любви и от всего сердца заявляю: тебя я люблю больше всех на свете».

На это признание Патрик Бронте отозвался третьим и последним своим поэтическим сборником «Сельский менестрель», в котором пастор отчетливо берет верх над поэтом. В одном стихотворении праведник на смертном одре утешается тем, что ему уготовано вечное спасение и что отныне не человек, а Господь будет его защитником. В другом, слушая церковные колокола или Арфу Эрина (автор ведь ирландец), грешник сознает, что срок его измерен и он должен успеть покаяться, если хочет обрести вечную жизнь. Есть у менестреля и стихи, обращенные к молодой жене, одно из них, озаглавленное «Строки, посвященные даме в день ее рождения» и написанное в апреле 1813 года на тридцатилетие Марии, начинается словами: «Пойдем напьемся воздухом весны», а кончается обращенным к Господу пожеланием, чтобы всю жизнь они прожили душа в душу, «единым сердцем» («undevided heart»), как, если быть точным, лирический герой выразился.

Патрик и Мария и в самом деле зажили «единым сердцем»: в апреле 1814 года, спустя полгода после публикации «Менестреля», в хартсхэдской церкви окрестили Марию Бронте, их первенца, а в феврале 1815-го — вторую дочь, Элизабет; и та и другая, как и их мать, проживут недолго.

Не прошло и месяца, как Патрик Бронте «пошел на повышение» — получил постоянное место викария в Торнтоне, где проживет пять лет и где, вскоре по приезде, отслужит благодарственный молебен по случаю победы герцога Веллингтона при Ватерлоо. Торнтон находился, как теперь говорят, в шаговой доступности от многолюдного, оживленного Бредфорда, всего в тринадцати милях от Хартсхэда, прихожан теперь у викария стало намного больше, в его приход, помимо Торнтона, входило и несколько деревень в округе. Выросло и жалованье, увеличились, впрочем, и расходы: Патрик Бронте — лучше поздно, чем никогда, — стал семьянином. И семьянином многодетным; двухэтажный пасторский дом, который теперь ему полагался, оказался весьма кстати. В скором времени и он станет ему тесен.

Дел у Торнтонского приходского священника прибавилось. Проповедей стало больше, иные, например, «Иисус Христос всегда один и тот же — вчера, сегодня и во веки веков», пользовались немалым успехом. Имелись еще занятия в воскресной школе, заседания всевозможных обществ — Библейского, Библиотечно-литературного. В его ведении были освещение и ремонт церквей, благодарственные молебны и, в отсутствие младшего священника, — ежедневная рутина: крестины, свадьбы и отпевания.

Для сочинения петиций (эмансипация католиков, отмена смертной казни: Патрик был известен «милостью к падшим») и тем более для занятий литературой Патрик тем не менее время находит; теперь, правда, он переключился с поэзии на прозу, столь же и по духу, и по букве нравоучительную. Постоянная тема его статей и рассказов, таких, как, скажем, «Дом в лесу», — обращение; Святой Павел — его кумир. Живущая в крохотном лесном доме скромная, набожная Мэри не дает себя соблазнить богатому развратнику и безбожнику — и тот, проникшись к девушке глубоким чувством, на глазах у умиленного читателя преображается: он уверовал, учит, да еще безвозмездно, как Патрик, сирот в воскресной школе, раздает деньги неимущим и завоевывает сердце Мэри, они женятся и живут долго и счастливо.

Такую историю и подписать собственным именем незазорно. Незазорно и похвалить.

«Это весьма нравоучительная история, — благожелательно отзывается на «Дом в лесу» местный печатный орган «Пасторальный странник» («The Pastoral Visitor»). — Написан рассказ просто (куда уж проще!) и доходчиво. Родителей эта небольшая книжка убедит в преимуществе воскресных школ, для детей же сей рассказ станет примером для подражания. Молодые женщины узнают, что путь добродетели ведет к счастью. От всей души рекомендуем эту книгу читателям самого разного толка».

Не отставала от мужа и Мария, вот уж кто никогда не сомневался, что «путь добродетели ведет к счастью». Попадья (говоря по-нашему) сочинила целый богословский трактат «Преимущества бедности в обретении веры». Бедность, убеждает читателя Мария, вовсе не порок; в сочетании с верой бедность — добродетель, ибо человеку бедному добиться спасения легче, чем богатому, ведь бедняк лишен возможности грешить. До публикации трактата дело, увы, не дошло, но Патрик всю жизнь будет хранить в своих бумагах труд незабвенной супруги, на котором начертал: «Написано моей дорогой женой и отослано в одно из периодических изданий. Хранить — в память о ней».

Были у Марии дела и поважней. Она, супруга приходского священника, как и положено, каждый год исправно разрешается от бремени. 21 апреля 1816 года рожает Шарлотту. 26 июня 1817 года — Патрика Брэнуэлла; мальчика в семье пастора ждали давно и на радостях при рождении дали ему сразу два имени — имя отца и девичье имя матери. 30 июля 1818 года у Марии и Патрика родилась Эмили, и 17 января 1820 года последний, шестой ребенок — Энн.

При переезде из Хартсхэда в Торнтон Патрик Бронте, как уже говорилось, удостоился собственного дома — тогда, пять лет назад, он его вполне устраивал. За эти годы, однако, ситуация изменилась, и родителям шестерых детей двухэтажная пасторская обитель стала тесна.

«Будь я холост, — говорится в прошении Бронте йоркскому архиепископу, — мне было бы вполне достаточно и того, что имею, но у меня на руках жена, шесть маленьких детей и две служанки, а потому, если я праведным и законным путем не обрету большего жилища, то очень боюсь, что, даже если буду во всем себе и своим домочадцам отказывать, не смогу далее поддерживать потребное церковному деятелю респектабельное обличье».

Перевод в близлежащий Ховорт, которого Бронте — правда, далеко не сразу — добился, пришелся поэтому как нельзя кстати, и в апреле 1820 года, через почти пятнадцать лет после окончания Кембриджа, Патрик Бронте, которому удалось в конце концов преодолеть сопротивление местных отцов церкви, переезжает в Ховорт, где и останется на всю свою долгую жизнь.

4

Ховорт, пятитысячный в первые десятилетия позапрошлого века город, сегодня бы назвали депрессивным. В этой связи вспоминается горькая ирония рассказчика в самом начале «Грозового перевала»: «Во всей Англии едва ли снискал бы я уголок, так идеально удаленный от светской суеты». В таком городе, как Ховорт, о светской суете не могло быть речи.

Вокруг на многие мили простирались пересеченные горным хребтом сумрачные вересковые пустоши и торфяные болота, откуда в любое время года веяло затхлостью и сыростью и над которыми стоял густой туман — не случайно эти места Шарлотта Бронте назвала в «Джейн Эйр» «вересковым сердцем Англии». У каменоломен высились кучи отработанной породы. Свирепый ветер, заунывно воющий в трубах и зимой, и летом, сбивал с ног. Во рту стоял привкус сажи от десятка разбросанных по городу и за городом текстильных фабрик; производство изделий из шерсти было визитной карточкой Ховорта. Словно борясь с ветром и непогодой, жались к друг дружке неказистые, покосившиеся, точно на картинах Хаима Сутина, двух- и трехэтажные каменные дома. Давала себя знать нехватка воды, летом насосы работали так плохо, что с раннего утра к колодцам с гнилой водой, которую отказывались пить даже животные, выстраивались многочасовые очереди. Уровнем смертности крошечный Ховорт не уступал беднейшим кварталам Лондона, почти половина детей умирала, не достигнув шестилетнего возраста.

Средневековая, перестроенная в восемнадцатом веке церковь Святого Михаила и всех ангелов, где по воскресеньям вещал с амвона своим прихожанам Бронте, стояла, как церкви и полагается, на возвышении и словно бы подпиралась со всех сторон жавшимися к ней многочисленными лавками, складскими помещениями и трактирами. Еще выше, на этой же Церковной улице, располагалась построенная Патриком воскресная школа, а следом за ней, на самом краю города, окнами на местное кладбище и на поросшие вереском, уходящие за горизонт холмы, — пасторская обитель.

В отличие от города, пасторат производил впечатление самое отрадное, был, можно сказать, оазисом в пустыне. В 1853 году, за два года до смерти Шарлотты, у нее недолго гостила Элизабет Гаскелл и нашла пристанище Бронте, где к тому времени оставались только Патрик и старшая дочь, идеальным местом для жизни; в ее представлении, чистый (в прямом и переносном смысле) дом Бронте был своего рода антиподом заброшенного Ховорта:

«Все в доме дышит неукоснительным порядком, самой утонченной чистотой. На ступеньках ни соринки, оконные стекла сверкают, точно зеркало. Чистота и в самом доме, и снаружи поистине непорочна».

Непорочна и аскетична: в доме нет ничего лишнего, ни ковров, ни занавесок (Патрик, говорили, боялся пожаров), ни дорогой посуды. Как в Марш-Энде («Джейн Эйр»), «все выглядело одновременно и видавшим виды, и бережно сохраняемым». Аскетична была и еда, никаких разносолов: поридж, картошка, хлеб, масло; мясо, как говорится, по большим праздникам — и не потому, что не хватало денег, на 170 фунтов в год пасторского жалованья прожить в провинции, не роскошествуя, можно было даже большой семье вполне сносно. Дело было в умеренности, аскетичном образе жизни и мыслей скромного, богопослушного хозяина дома; это про таких, как Патрик Бронте, говорят «не от мира сего».

Большой дом, чуть ли не вдвое больше торнтонского, и такой же просторный, заброшенный, заросший мхом и васильками сад, где дети, все шестеро, играли целыми днями, были главным преимуществом нового «местожительства» Патрика Бронте. Главным же недостатком были вовсе не нехватка воды, привкус сажи во рту и свирепый ветер, не возросшие обязанности приходского священника — а отсутствие у него прочных дружеских связей, их Патрик Бронте при его нелюдимости наживет в Ховорте еще нескоро.