Наследница для Чудовища

— Разведи ноги, не бойся.

Он оттягивает край моих трусов и медленно проникает пальцами между бедер. Спускается по лобку глубже, растирает. Он растирает запретную частичку тела неторопливо. Раскрывает двумя пальцами и осторожно проталкивается внутрь. Теперь коротит меня. Я привстаю на цыпочки, непроизвольно оттопыриваю зад и до судорог напрягаю живот и ноги.

— Приятно?

Строгий тон меняется на лукавое мурчание мне в ухо. Тихое. Только для нас двоих. Замут чувствует отклик тела и блаженно выдыхает.

— Тебе нравится, когда я делаю так?

— Да…

Робко отвечаю. Никогда не ощущала подобного. Невероятная эйфория растекается по венам и да, это чертовски приятно. Я вижу, как возбуждается Замут, утыкаясь в меня членом, пока еще скрытым под штанами. Наемник касается губами моей щеки, пробует на вкус и останавливается. Мы слышим стук в дверь. Громкий, будто всему человечеству грозит конец света и Замут единственный, кто может помочь.

— Хуевый день. — Чудовище отстраняется. — Не одевайся, жди здесь.

Топая по каменной плитке, он летит в прихожую. Ох, и не повезет тому, кто посмел оторвать Замута от лакомки. Я открываю створку и подглядываю в крохотную щель. Чудовище распахивает входную дверь и снова перевоплощается в сурового бойца.

— Бивень, какого хрена не позвонил?

— Не успел, сразу к тебе поехал. Инфу прислали по составленному фотороботу. На!

Я вижу только руку, что протягивает синюю папку Замуту.

— Свободен.

Чудовище захлопывает дверь и, к моему удивлению, тут же запирает ее на ключ, хотя раньше никогда не запирал. Не выдерживаю паузы, когда наемник погружается вниманием в белые листы. Хмурится. Раздраженно перелистывает страницы.

— Что-то случилось, Замут?

Прикрываясь полотенцем, вполголоса спрашиваю.

— Я же сказал тебе не одеваться!

Глава 10. + Продолжение от лица героя

Рявкает так, что я готова скинуть не только полотенце, но и трусы в придачу. Я выхожу из ванной и бесшумно крадусь к наемнику. Чудовище закрывает папку и отшвыривает ее на столик.

— Ай, да Фархад, в любую дырку без мыла залезет.

— О ком ты говоришь? Что написано в тех документах?

Несмело бормочу и останавливаюсь рядом. Замут смотрит на меня странно, в его глазах я различаю бесноватое пламя.

— Иди ко мне…

Сердце охватывает тревога и кожа начинает гореть, когда его ладонь ложится на мое бедро. Медленно скользит по белью выше, прощупывает ребра, задерживается на лифе. Приспускает лямку бюстгалтера, дотрагивается плеча. Я словно околдована, хотя интуитивно чувствую опасность.

Его рука окольцовывает мое горло и сдавливает, заставляет приоткрыть губы. Мужчина сокращает между нами расстояние до нуля, крепко прижимая к своему телу. Склоняясь, проталкивается языком между губ. Настойчиво терзает мой рот, словно уже имеет, но пока губами. Мне страшно, до гула в ушах, до мутной пелены перед глазами. Чудовище узнал что-то ценное, но молчит.

Пытаюсь сохранять разум, а в животе предательски тянет. Я отвечаю, жадно слизывая его вкус с теплых губ. Немного горчат от ментола. Мужчина отпускает мое горло и теперь дышать легче. Замут берет меня под колени, подхватывает на руки и опять несет на тот самый диван. Я вспоминаю всю боль первого раза и почти застываю.

— Успокойся.

Замут чувствует мой страх, но продолжает идти. Он укладывает меня на живот, так, чтобы я не могла видеть его лица. Я напрягаю ягодицы и закусываю руку, когда диван проминается от веса Чудовища. Краем глаза замечаю, как на пол летит мужская футболка, спортивные штаны.

— Я не могу, прости…

В самый последний момент я хочу отказаться. Глупостью было принять это решение. Замут наваливается на меня сверху, упирается членом между ягодиц. Он дышит мне в затылок и рукой проводит вдоль позвоночника. Прощупывает копчик и, взяв за край трусов, резко стягивает до колен.

Отстраняется, освобождая меня полностью от белья. Вздрагиваю, когда его руки дотрагиваются моих бедер и раскрывают их шире. Я вижу серую обивку дивана и следы на пальцах от собственных зубов, через секунду кусаю сильнее, чтобы заглушить крик. Я умираю от волнения, когда Замут проводит языком по моей ягодице, целует, царапает своей щетиной.

— Ой!

Не выдерживаю и чувствую наемника между.

— Нравится? На-а-адя…

— Щекотно…

Замут увлажняет меня слюной, хотя этого и не требуется. Мне стыдно от собственной отзывчивости, а контролировать это не получается.

— Такая мокрая, бархатная.

Он приглушенно рычит и медленно вводит в меня член. Блаженно выдыхает, укладывает руку под мой живот, ставит на четвереньки. Осторожно толкаясь, он проникает и останавливаясь, дает возможность привыкнуть к размеру. Сухими ладонями поглаживает мою поясницу.

В паху горит концентрат ощущений, немыслимых и греховных. Жаром перетекая по всему телу, когда мой клитор сливается с круговыми движениями пальцев Чудовища. Мне хорошо. Хорошо везде от макушки до пяток. Ноги простреливает сладкая дрожь.

— Что ты со мной делаешь?..

— Тебе приятно, Надя? Приятно отдаваться мне?

Не прекращая ласкать клитор, он снова толкается членом в раскрытый желанием и сочившийся влагой для него вход, шлепком ударяя по моим бедрам. Я теряюсь и вскрикиваю, но уже не от боли. Замут дышит тяжело и берет меня с голодом. Зажмуриваюсь и содрогаюсь от беспорядочных поцелуев, которыми щедро осыпает мою спину наемник.

Он так настойчив в ласках, доводя меня до умопомрачения. Сотрясаюсь всем телом от нахлынувшей волны, взвинчиваюсь, прогибаюсь сильнее. Его член распаляет внутри, и я чувствую каждую набухшую венку, кажется, еще одно малейшее движение и меня разорвет в экстазе.

Замут видит, как я извиваюсь и снимает себя с тормозов. Он не щадит и всаживает член на всю длину и мощь, с рыком и пошлыми словечками. Эротично обзывает, раскрепощая сильнее. Он дразнит меня вопросами, нравится ли мне, что он со мной делает, меняя ритмы, играя с телом. Он заставляет кричать и полюбить секс с ним.

Обхватив мои бедра, отрывает от дивана и присваивает себе уже на весу, ударяя по мне не только членом, но и яйцами. Млею и охрипши визжу, когда ощущаю ни с чем не сравнимый пик блаженства, тысячекратно вкуснее шоколада.

Вид моего оргазма цепной реакцией действует на Чудовище, и он с громким стоном проникает внутрь, заполняя своей спермой. Трясущимися от напряжения руками он медленно опускает обратно на диван. Я слабею, чувствуя, как выталкивается семя от моей пульсации и вязко стекает по бедрам.

Переворачиваюсь на спину, и смотрю в черные, блестящие от возбуждения глаза наемника. Он склоняется и упирается кулаками по обе стороны в диван, оставляя пространство между нами. Довольно улыбается.

— Тебе по кайфу кончать со мной?.. Айана Хамарова…

— Да… — шепчу, но через мгновенье осекаюсь. И будто миллионы стрел, выпущенные словами Замута, пронзают меня разом. — Что ты сказал?!

— Я говорю, трахаться еще будем, Айана Хамарова?

Его улыбка сменяется белоснежным оскалом. И словно демон восставший из ада, Замут, щурится. Пропускаю пару ударов сердца и леденею. Мозг отключается, а тело захлестывает инстинктом самосохранения. Не понимаю как, но я изловчаюсь, проскальзываю по дивану на пол. Трачу секунду, чтобы оглядеться, а после голышом несусь на второй этаж.

— Стоять, Якутка! Все равно никуда не денешься из этого дома!

— Пошел на хрен!

Задыхаюсь и на половине лестницы оборачиваюсь, видя, как Замут в спешке натягивает штаны. Опять срываюсь с места и преодолев лестницу, не успеваю остановиться и впечатываюсь в первую дверь. Она незаперта и поддается. Я вваливаюсь в комнату, падаю на колени, но тут же поднимаюсь и закрываю изнутри щеколду.

Только теперь, переводя дыхание, догадываюсь, что оказалась в кладовке. Просторной кладовке квадратов на тридцать, где Замут хранит то, что выкинуть жалко. Гребаный Плюшкин. Вздрагиваю и слышу, как Чудовище скребет ногтями по створке.

— На выход, Якутка.

— Никогда!

Он с силой ударяет кулаком для предупреждения, и я понимаю, что дверь вскоре не выдержит и слетит с петель. Покрываюсь испариной, уже начинаю молиться. Хватаюсь за голову, бешено метаюсь глазами по кладовке.

Подбегаю к деревянной табуретке, беру ее двумя руками и замахиваясь прицеливаюсь. Нет. У меня не хватит сил. Под настойчивые удары по ту сторону двери, я ставлю табурет у стены рядом с порогом.

На панике кружусь по кладовке, достаю десятилитровую кастрюлю. Основательную. Еще советского выпуска. И поварешку под стать. Поварешку я зажимаю в зубах, а кастрюлю переворачиваю днищем вверх. Я подхожу к табуретке и встаю на нее.

— Господь-Господь…

Через минуту дверь поддается и с грохотом падает внутрь комнаты. Замут перешагивает порог. Я дергаюсь, молниеносно надеваю кастрюлю на голову Чудовища. Вынимаю изо рта поварешку и с размаха бью по дну.

Эмин. (Замут).

Я открываю глаза оттого, что кто-то сдавливает мою руку. Оглядываюсь по сторонам и испытываю странное чувство. Мне оно не знакомо, зато я прекрасно считываю его с других. Страх. Острый, на грани безумия. Страх, пробирающий до костей. По щекам текут горячие слезы и солью проступают на губах.

Оглядываюсь по сторонам и вжимаю голову в плечи от оглушающей бомбежки.

— Эмин, сынок, поторопись! — в отчаянье молит женщина и насильно тянет меня по заваленной мусором улице. — Мы должны успеть принести хлеба тете Вале и дяде Мансуру. А еще поделиться с дедушкой Баширом со второго этажа. Не забыл?

Первые три секунды мне хочется спросить:, но потом по грудине, как лезвием полоснуло.

Изнеможденная и рано постаревшая женщина моя мать. У нее растрепаны волосы, а платье запылилось. Ей тоже страшно, но она продолжает вести меня через руины, стискивая мою маленькую ладонь, а второй крепко прижимает булку серого хлеба.

Среди хаоса, летающих над головами самолетов и разрывов бомб я узнаю Грозный.

Мы проходим мимо автобусной остановки, и я вижу чеченку с длинной косой, одетую в форму. У нее в руках автомат. Девушка молодая, лет восемнадцать.

Прячусь за мать, когда из-за проржавевшей будки с лавочкой вышаркивает лохматый старик похожий на бродягу.

— Она защищает Родину. Ты подрастешь — тоже будешь! — тычет на меня пальцем.

А мать ему отвечает:

— Хорошая девушка. Дай бог ей удачи!

Мы сворачиваем влево, и по центру двора я вижу разрушенный от снаряда дом. А под завалами старики лежат. Русские. Они еще с фашистами воевали. Теперь никто не может их достать. Нет техники, нет подъемного крана. А дом упал, этажи упали…

Мама насильно подводит меня так близко, а я не хочу, упираюсь. Я боюсь, что услышу их крики, и не буду спать никогда. Почти неделю люди страдают от их стонов, воплей, а спасти никак не могут. Рядом с домом на одной из плит горят свечки, расставлены граненые стаканы с водой и кусками хлеба. Очень страшно. Война.

Пересекая двор, мы заходим в открытый подъезд на первый этаж. Мать тайным ритмом стучит по створке обтянутой драной клеенкой и вскоре дядя Мансур открывает нам дверь.

— Саид сказал, танки опять вывели в город, — строжится худой седовласый мужчина. — Не отпускай больше Эмина смотреть на них. Добром это не кончится!

— Да кто же его удержит…

Мой отец солдат и сейчас на войне. Мы с мамой остались в однокомнатной квартире. С нами поселились соседи, которые боятся жить на высоких этажах. Всем тесно, и мы спим по очереди на одном диване. Зато у меня есть друг Салих. И сегодня мы снова сбежим. А еще мне грустно смотреть на мать ведь она дрожит.

— Мансур, это последняя булка. На заводе больше хлеба нет…

— Лейла раздобыла капусты.

И тут не выдерживаю я и взрываюсь от счастья:

— Ура! Мы будем есть капусту!

Вприпрыжку бегу на кухню, вижу своего друга Салиха. Ему, как и мне лет десять и рассуждаем мы именно на этот возраст. У Салиха тоже сбритые волосы на голове, чтобы не завшиветь. Сегодня друг особенно загадочный. Он жестом подзывает к себе и разворачивается спиной, что-то достает из кармана.

— Салих, где ты взял складной нож?

— Украл у дяди. Мы пойдем воевать, Эмин. Нужно защитить наших матерей!

В квартире стоит духота и потный смрад. Я усаживаюсь возле порога на пол и обнимаю свои разбитые коленки. Следует дождаться момента пока злой Мансур отвлечется, тогда мы с другом сможем уйти на войну. Через минут двадцать дядя шагает в сортир, и я с Салихом подобно вражеской пули вылетаю в подъезд. Нутро пылает от огня и драйва.

— Вместе до конца, Эмин!

— Конечно, друг!

С одним раскладным ножичком выбегаем на улицу. Пересекаем пустынный двор и через мгновенье падаем ниц на землю, прикрывая голову руками. Я глохну, мои глаза запорошило песком. Рот полон грязи, плююсь. Мы слышим гул от самолета, а после взрыв.

Осторожно привстаю на колени, протираю ладонями глаза. Не успели. Не смогли. Снаряд, сброшенный врагами, в хлам разбомбил наш дом. Мне десять лет, но это не мешает различать смерть. Много ее видел.

Поднимаюсь на ноги, молча смотрю на горящие развалины и черный столб дыма. Впервые в жизни мне не хочется плакать. Хлопаю ноющего Салиха по плечу.

— Мы отправимся в другой город вместе с беженцами. Все будет хорошо, Салих.

***

Я открываю глаза и чихаю от строительной пыли. Мне жарко и раскалывается башка от знойного солнцепека. Поправляю майку, повязанную на голове и дочерна загорелыми руками, беру стопку тяжелых кирпичей.

— Пошевеливайтесь, свиньи! — Орет жирный прораб и рожа борова как раз таки у него. — Чего уставился? Как тебя там?..

Лучше не вспоминай. Пидор. Я стискиваю челюсть и стараюсь его не замечать, а продолжать погибать на каторге за гроши.

Какой сейчас год? Начало двухтысячных. Сколько мне лет? Двадцать.

Я на стройке в окружении таких же уставших мужиков без документов и совсем нерусской внешностью в отличие от прораба. Но это единственное место, где можно заработать, не подтверждая личности и почти не нарушая закона.